И вот надвигается буря

Давно уже ведьмаку не удавалось выкрасть себе ночь без снов. Костер прогорел, где-то совсем далеко о чём-то переругивались сверчки, и в чаще ночного леса ухал филин. А потом всё затихло, как будто бы лес замер, напрягся и готовился прыгнуть. Заржала Плотва, и Геральт открыл глаза, но не двинулся. Даже не посмотрел на неё. Кошачьи глаза превратились в щелочки, в ту же секунду мир приобрёл чёткость, исчезли коварные тени, и ветви деревьев перестали тянуть хищные пальцы в сторону всё ещё лежащего ведьмака. Надо было бы подняться и успокоить кобылу, но отчего-то совсем не хотелось вставать с мягкого и чуть влажного от росы травяного ковра. Лениво размышляя о том, как любое существо с рождения и до кончины борется за жизнь, ведьмак слушал, как бесится Плотва, привязанная к дереву. Её ржание раздражало, а ему не хотелось даже вытянуть руку и сложить пальцы в Аксий. Отрешённость разлилась по всему телу. Смирившийся, он всё-таки сел, когда уловил движение впереди, где на дорожке лунного света виднелось что-то действительно огромное. Что-то, по-настоящему пугающее лошадь. Что-то, от чего медальон под рубашкой трепыхался как пойманная рыбёшка. Приближалось существо медленно. Когда чудовище может позволить себе не торопиться, от него бессмысленно бежать. Геральт разглядел широкоплечего всадника, и подумал бы даже, что Существо отдает дань моде Нильфгаарда, но не приметил имперского солнца, да и шлема с крыльями хищной птицы не было. Потому что и самой головы не наблюдалось. Ведьмак нехотя встал, выдернул меч из ножен и перерубил верёвку, удерживавшую кобылу. Плотва ломанулась сквозь чащу, но мужчина даже не проводил её взглядом, понадеявшись, что она достанется кому-нибудь из белок. Жаль только, что седло и поклажа остались с ним. Он и так бы не стал жевать фураж, а теперь, видимо, и не придётся. Всадник приблизился, но даже при решительной и молниеносно быстрой атаке Геральт не достал бы его мечом. Без удивления или страха ведьмак отметил - существо действительно обезглавлено. И ещё — немного сентиментально, раз носит свой же обезображенный череп со светящимися глазницами и отсутствующей нижней челюстью в правой руке. «Леворукий, наверное». — Как-то вяло шевельнулась мысль, когда ведьмак обратил внимание на меч, направленный в его сторону справа. Чувство, когда в твою голову проникают, сравнить особо не с чем. Геральт поморщился, но больше от того, как забился на груди медальон. Захотелось сорвать его с шеи, отбросить подальше, но он не сделал этого, а после вздрогнул, когда в его черепной коробке обрушилась скала и совершенно нечеловеческий голос грянул: «Ты зря встретился с Дуллаханом, смертный!» «Так, значит, Дуллахан», — вторая мысль оказалась не шустрее предшествующей. В масштабе ситуации —знание мало что меняло. Ведьмак не видел никакого смысла в сражении, опустил меч и воззрился прямо в горящие огоньки черепа. Конец всем душевным страданиям был таким желанным, что он едва сдержался, сохраняя последние крупицы гордости, чтобы не пойти навстречу чёрному всаднику и не встретить холодную сталь грудью. Но Дуллахан, видимо, уловил его настроение, и голову на этот раз заполнило нечто, напоминающее раскалённое масло: «Не от моего меча», — обронило загадочное существо, подняло коня на дыбы, позволив тому лягнуть пару раз воздух, и умчалось по дороге из лунного света. Геральт с некоторой долей удивления проводил его взглядом. Рефлексы сработали быстрее разума, заставили рвануться вперед, кувыркнувшись через голову и резко развернуться. Он отбросил ножны, перехватил меч поудобнее. Пока чёрный рыцарь говорил, за его спиной объявился истинный хранитель этой рощи. Несомненно, только Леший мог обидеться из-за костра и убитой дичи. Ведьмак знал, что они чрезвычайно редки, вот только везёт ему, как утопленнику. Мало того, что голова, увенчанная оленьим черепом, терялась где-то в кронах деревьев, так вдобавок, в отличии от своих собратьев, этот оказался донельзя крупным. Будь он поменьше, и Геральта пришиб бы с двух ударов огромной лапищей. Но он огромный. А потому удар будет только один. Геральт отошёл ещё, не отрывая взгляда от чудовища. Оно, как и Черный Рыцарь Дуллахан, явно никуда не торопилось. И вдруг почувствовал, что совершенно не хочет умирать. Хочет вернуться к Лютику, послушать его песни, глупые шутки и заглянуть в дурные синие глаза. — Cáerme, — выдохнул он, втянул носом воздух и бросился навстречу судьбе.

***

— Я не верю, что ты не можешь его найти, Трисс, — тихо проговорил весь какой-то серый виконт, навещающий чародейку вот уже десятый день подряд. Уже на пятый он перестал орать и метаться по её квартире. Зато начал молчаливой тенью преследовать её всюду. Из напряжения, которое около барда распространялось, можно было бы вить лучшие канаты. Золтан не выдержал на второй день, и всё это время Юлиан приходил к ней с видом человека, который очень серьезно болен. Если бы Меригольд не знала, что перед ней тот самый бард, любимец женщин и верный спутник Белого волка, то вряд ли бы догадалась. Бледная тень трубадура выглядела устрашающе. — Я не могу, Лютик. Я перепробовала всё, — Трисс опустилась на подлокотник кресла, в котором тот сидел весь какой-то потерянный. Или, скорее потерявший. Чародейка медлила, но потом решила, что лучше выпить чашу горькой правды до дна. Уже потом она спросит себя — а кто дал тебе право решать, Трисс?.. И никогда не сможет ответить на этот простой вопрос. — Послушай, — она мягко коснулась подбородка гостя и заставила его посмотреть на себя, — Девять дней я знала, что ещё могу его обнаружить. Но сегодня… Он вдруг прервал её, и пальцы сжались на руке Меригольд, как двемиритовые наручники. Юлиан помотал головой и отрывисто, словно сдерживаясь, прошелестел: — Геральт не мог умереть, Трисс. Чародейка не нашла ответа, не могла сделать ничего, кроме как поджать губы и виновато отвести взгляд. Она зажмурилась, вздрогнула, когда ледяные пальцы виконта отпустили, а сам он поднялся. Чародейка ждала истерики, но её не произошло. Возможно, есть всё-таки какие-то границы, в которых человек ещё в состоянии что-то чувствовать, а после — зияющая пропасть мрака, из которого нет возврата. Шагов она почти не слышала, так сильно грохотало сердце в собственной груди, что хотелось прижать ладонями, чтобы только не вырвалось. Но около двери виконт обернулся, попросил её поискать ещё… Хотя бы место. Чуть слышно скрипнули петли. — И да. Спасибо за твою помощь. Ты была ему очень дорога. Знакомые улицы превратились в лабиринт. Лютик не слишком хорошо понимал, куда идёт. Наверное, ему тяжело осознавать эту потерю, потому что именно он, виконт Юлиан Альфред Панкрац де Леттенхоф, и подтолкнул Геральта к краю. То, что он с этого края сорвался сам — ничего не меняет. И вся вина лежит только на плечах поэта. Озарение пришло так резко, что бард замер на месте и, развернувшись, бросился обратно к Трисс. Стоило ему, взмыленному, ворваться в квартиру, Меригольд была готова к чему угодно, но только не к сбивчивому горячечному бреду, который Лютик на неё вывалил. — Кто, если не она? — В конце концов задаёт резонный вопрос поэт, и чародейка из Марибора не в состоянии отказать.

***

Йеннефэр, очевидно, была не слишком рада внезапным гостям, что вынырнули из портала на одном из отдалённых уголков Скеллиге. Трисс, конечно, предупредила, что «им» нужна помощь, но отказалась объяснять, кто такие эти таинственные «мы» и в каком деле помощь. Потому венгербергская чародейка и удивлена. Впрочем, Лютик ничего бы не поставил на то, что он прав. Ему хочется броситься ей в ноги, чтобы она только согласилась, но с ним женщина, что пахнет сиренью и крыжовником, разговаривать не желает. Обе чародейки отходят, и солёный ветер развевает их волосы и уносит в море слова. Разговор, пусть виконт не был в состоянии разобрать его, шёл на повышенных тонах. Никто из них не испепелил собеседницу, но бард вполне мог себе представить, какими оборотами обложила его темноволосая. И в общем-то, он с ней даже согласился бы. Присев на один из камней, Юлиан поднял голову к небу, по которому неслись стремительные драккары облаков. Вновь взглянув на женщин, отметил, что Йен то и дело тыкает в его сторону пальцем. Вряд ли с похвалой новой баллады… Вернулись обе взвинченные до предела, но де Леттенхоф даже не дрогнул, только посмотрел на удивительную женщину и молча ожидал решения. Фиалковые глаза смотрели на него с такой ненавистью, что, не будь ситуация исключительной, он отвернулся бы. Однако что-то заставило его выдержать взгляд. — Йен, пожалуйста.

***

Лютик давно уже потерял счёт времени. Дни смешались в водоворот восходо-закатов. Он ждал хоть каких-то новостей от обеих чародеек, но всё равно удивился, когда Йеннефэр из Венгерберга появилась, цапнула его за руку и втащила в мерцающее ничто портала. Роща, в которой они оказались, Лютику была незнакома, что странно. При их бродячей жизни, которую они с Геральтом вели, вроде бы как весь Север должны были обойти… Задуматься об этом чародейка не позволяет. Она кажется уставшей и злой, так что Юлиан не сопротивляется и сопровождает ее до раскуроченного места стоянки. Не нужно быть следопытом, чтобы примерно восстановить хронологию событий. Кострище, обложенное речной галькой. Вода поблизости, и путник остановился здесь, расседлал лошадь, вот и сумки с самим седлом лежат… То, что от них осталось. Бард оставил замершую Йеннефэр на краю этой полянки и присел около чего-то, торчащего из кустов. Ещё до того, как он полностью вытянул вещь, кровь его начала превращаться в лёд. Лютик протёр рукавом находку, и ему пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя вдохнуть. До того момента, пока он не стёр слой грязи с меча, внутри его теплилась слабая надежда. Но слишком часто де Леттенхофф видел эту рукоять. А Геральт как-то хвастался, что такой меч есть только у него. То есть… Теперь больше нет. Лютик поднялся и молча протянул чародейке обломок. Ей, наверное, даже тяжелее, чем ему. Потому что он ничего не чувствовал. Ведьмак всегда был аскетичным, потому поиски не затянулись надолго. Вскоре виконт разыскал и медальон. Он промыл его в реке, заглянул в оскаленную волчью пасть, и теперь не готов был сказать, кому всё-таки тяжелее. Потому что он всё-таки почувствовал. Ту боль, что нельзя описать ни на одном языке из существующих. Боль в каждой клеточке тела, молниеносно распространилась и принялась пожирать его изнутри.