Днями-ночами

По правде, Ойкава мог бы написать эссе на десять тысяч слов под кодовым названием «Человек, которого я ненавижу». Он мог бы добавить туда сотни фотографий, сделанных им же на его же телефон во время тренировок, и презентовать свой продукт, с гордостью произнося перед множеством незнакомых людей: — Благодарю своего милого кохая, который вечно, каждую секунду доводит меня и пытается рассердить. Не будь его, жил бы я сейчас слишком, полностью, невыносимо спокойно. Но, если Ойкава и пишет в гневе тирады о том, как его бесят талантливые мелкие придурки, то через пару минут он, зло клацая по клавиатуре, стирает всё до единого знака. Тоору смотрит по вечерам на множество разбросанных по разным папкам пустых документов и переименовывает файлы с «Без названия» на «21.03», будто систематизация рабочего стола поможет рассортировать на правильные каталоги и мысли. «Волейбол»? Конечно, на первое место, совсем рядом, так, чтобы видеть это слово и всё с ним связанное даже с закрытыми глазами, чтобы всегда, несмотря ни на что, все действия приводили к нему. «Семья, Иваизуми»? Может, чуть отвести в бок, чтобы помнить, заботиться о них, но не вспоминать постоянно. Предаваться ностальгии и чрезмерной любви не время. Может, позже, немного позже. «Команда, учёба?» Надо поддерживать, знать, помогать, но не тратить слишком много сил. Волноваться, но не так, чтобы в ущерб себе. «Кагеяма Тобио»? Выбросить, стереть все данные, отпечатки прежних файлов, оставшихся в памяти компьютера, удалить загрузки. Полностью вычеркнуть, п-о-л-н-о-с-т-ь-ю. Но не получается. Ойкава ругается, пока идёт домой, смотрит себе под ноги и постоянно со всей силы пинает попадающиеся камни. Потом шатается, вытягивая ушибленные пальцы, смотрит на слегка покорёженные носки кроссовок и в очередной раз ноет Иваизуми: — Ива-чан, мне так больно. Он ничего не отвечает, поворачивается к нему, смотрит, будто не может решить, что ему сделать: накричать или поддержать. Тоору глядит на него побитым щенком, и нижняя губа его трясётся так, что тот того и гляди заплачет сейчас. Хаджиме знает, что это не из-за ноги. Поэтому подхватывает друга за талию, закидывая его руку себе на плечо, и шипит: — Пойдём быстрее, Дуракава. А, зайдя домой, закрыв дверь и хлопнув ей посильнее напоследок, парень вбегает в свою комнату, судорожно, чуть ли не трясущимися руками хватается за телефон и начинает нервно, быстро перебирать пальцами по клавиатуре, строча со скоростью триста слов и триста ошибок в минуту. Твиттер будто насмехается над ним, показывает ограничение в символах, но Ойкава шлёт всех и готовит огромный тред о том, как, мать его, сильно он ненавидит. Потом, конечно, стирает, скрепя сердце, вчитывается в исчезающие слова, и почему-то его взгляд выхватывает только такие: «Он ведь лучше меня» «Не хочу оставаться позади» И это бесит даже сильнее, чем последняя тренировка, где Тоору упрямо убегал от настойчивого кохая. И это бесит сильнее, чем слова команды о том, какой чертовски талантливый Кагеяма Тобио. Это бесит сильнее, чем осознание того, как много времени Ойкава тратит на то, чтобы перестать о нём думать. Но нет — ничего не может бесить его сильнее, чем сам Тобио-чан. Он прекрасно знает, как люди относятся к его излишней фамильярности, и поэтому всегда радуется, едва ли не наслаждался лёгким раздражением с их стороны. Исключение — Хаджиме, но он просто привык, с детства рядом, всегда вместе. А вот Кагеяма… Кагеяма молчал, не отвечал, не злился, казалось, ему действительно было плевать на нарушенные приличия, на возможные прозвища, которые Ойкава только-только начал придумывать. Этот мелкий просто смотрел на него пристально-пристально и сжимал в руках мяч и снова о чём-то просил. Посмотрев на часы, Тоору обречённо простонал и присел на край кровати. Быстро сбросив с себя верхнюю одежду и обувь, он завалился на матрас прямо так — в запасной футболке, взятой на тренировку, и спортивных штанах, в которых обычно бегал зимой. Ойкава пытается заснуть, но почему-то стоит только закрыть глаза, и мыслей становится слишком много, и даже вечерний сеанс психотерапии в социальных сетях не помогает справиться с ними. Каждый раз, отпуская сознание и позволяя ему самому выбирать тему для сна, он натыкается на тёмную макушку на полголовы ниже его, на мелкие ладони, слишком хорошо пасующие для такого явного несовершенства, на кроссовки, скользящие по залу во время попыток в силовую подачу, на мяч, крепко сжимаемый маленькими руками и не выпускаемый, даже если со всей силы наорать на мальчишку. Тоору не любит кричать, визжать, злиться, но почему-то всегда, постоянно, вне зависимости ото дня, от событий до или после тренировки, на каждой встрече с Кагеямой ему просто хочется довести того до слёз. Хочется довести до истерики, заставить того бросить всё и уйти из волейбола, несмотря на всю любовь к нему и жажду играть. Хочется доказать ему, что он ничтожество и что ничего ему не светит: ни сейчас, ни когда-либо после. И пусть, пусть всё это ложь, пусть все эти оскорбления в нём произносят только зависть и страх. Пусть. Закрывая глаза перед сном, злой и уставший Ойкава только об этом и думает. Просыпается Тоору ещё более расстроенный и разочарованный, чем вечером. Он еле передвигает ногами, пока идёт в ванную комнату, еле действует руками, пока готовит завтрак, еле приходит в спортзал на утреннюю тренировку, и хорошо, что там хотя бы немного, но приходит в себя. Играет Ойкава неплохо, ошибок не делает, достаточно следит за игрой, но и рискованные пасы не даёт, в отличие от Кагеямы, стоявшего по ту сторону сетки, всего в паре шагов от него. И Тоору смотрит на него, на фигуру мальчишки, значительно ниже, слабее, на команду, восхищённую и рассерженную его пасами, на крепко сжатые в кулаки руки, и нахмуренные брови, и всё лицо будто чем-то недовольного человека. Хочется просто взять и врезать ему. Потому что Ойкава смотрит на свою ладонь, и помнит все пасы, которые сегодня давал, и сквозь боль, но признаёт, что ни один из них не идёт в сравнение с точностью и скоростью мячей мелкого сеттера. На него даже смотреть во время игры приятно, слишком сосредоточенный, слишком упрямый, до ненормального безумный — и потому становится отчётливо тошно, что такой человек ещё и придирается к себе, хочет стать лучше, оставляя Тоору задаваться вопросом «Куда больше-то?». И, наверное, Ойкава должен был предугадать, предвидеть ситуацию, догадаться, что злость, страх, ненависть приведут его именно к этому: к ошибкам, к нервам. Он слышит, как тренер зовёт его, видит, как рядом с ним стоит эта мелкая, встревоженная, но всё равно держащаяся уверенно фигура, и понимает: он сам виноват в исполнении своего главного страха. Когда ты сидишь на скамье во время важного матча, всё сразу становится каким-то другим. Во-первых, ты начинаешь серьёзно размышлять по поводу своей игры. Где ошибся, почему ошибся, когда мог сделать как-то иначе? Все вопросы, начинающиеся с «а если бы…», которые, играя на площадке, себе не задашь, настигают здесь. Помнить, как руки тряслись во время пасов и как всю игру не мог синхронизироваться для первого темпа, и в то же время видеть, с какой лёгкостью проводит даже самые сложные атаки этот первогодка — больно. И хоть Тоору понимает, что таким нервным он был именно из-за эмоций, из-за того, что Кагеяму ввели в основной состав, из-за того, что хотелось доказать себе и всем остальным, что он тоже что-то может… Именно из-за этого его вывели из игры. Тот матч они выиграли. Но Ойкава считал, что лучше бы проиграли. Не то что бы кто-то в чём-то упрекал его — на самом деле, все его понимали и даже незаметно, едва жалели, но Тоору всё равно неосознанно считал этот день началом конца. Тренировки после матча не было, а Ойкава, просидевший половину игры в запасных, разочаровавшийся и злой на самого себя, всё равно по дороге домой свернул к залу. Мыслей и эмоций было много, но на их месте не ощущалось ни одной оформленной. Тоору чувствовал себя злым и вымотанным своей злостью, взволнованным и рассерженным своей тревогой. Хотелось одновременно и заснуть, проспав все сорок часов, и играть до изнеможения, до настоящей потери сознания. Ойкава когда-то слышал, что в некоторых старших школах игроков наказывают за поражение сотней подач по возвращении с матча. Сейчас ему это не казалось наказанием совсем — напротив, единственный приём, который можно отрабатывать в одиночестве, когда можно выплеснуть эмоции, силу и боль. Он всё прыгал, едва скользя по деревянной поверхности зала, бил и бил по мячу, иногда попадая в аут, иногда — в сетку, но чаще в поле, и слабое удовольствие от удачной подачи немного смягчало бьющее через край разочарование. Ойкава подаёт и подаёт, пока корзина рядом не пустеет и пока он не замечает стоящего чуть поодаль парня, подтянувшего к себе один мяч и спокойно подходящего к нему. Тоору надеется, что у него уже начинаются галлюцинации, но нет… Кагеяма встаёт немного сбоку, держит мяч на уровне груди и смотрит упрямо в глаза. Ойкава видит, как Тобио начинает говорить, как движутся его губы, собирая звуки в слова, слова — в предложения, и лучше бы он видел и не слышал, но, кажется, он понял бы эту фразу без слов, по одному его виду. — Научите меня подаче в прыжке, Ойкава-сан. Тоору не сможет объяснить, что произошло дальше, даже если очень захочет. Он видит перед собой абсолютно беспристрастное лицо (даже не напуганное, нисколько), сжимает руками футболку на груди с такой яркой, будто насмехающейся над ним надписью «Связующий» и в который раз невыносимо хочет ударить его — благо, руки заняты этой нелепой тканью. Ойкава смотрит Кагеяме глаза в глаза и впервые так отчётливо понимает, что не имеет права ему проигрывать. Он опускает парня на пол, только тогда и заметив, что приподнял его над землёй, и, развернувшись, идёт к выходу из зала, небрежно бросая: — Не смей больше подходить ко мне с этой просьбой. И Ойкава искренне верит в благоразумие своего кохая, он надеется, что тот хоть немного, самую малость, но обладает здравым умом и трезвой памятью, и больше не сунется к нему. Верит он в это ровно до начала тренировки. — Научите меня подаче, Ойкава-сан. Тоору чувствует, как у него начинает дёргаться глаз, и, что-то прокричав, он убегает в другой конец зала. Конечно же, Кагеяма бежит за ним. Разве могло быть иначе?