Днями-ночами

Их первая встреча случилась на какой-то официальной игре — никто бы уже не сказал, против кого тогда играла Аоба Джосай. Команды забылись, счёт — тоже; единственное, что несомненно помнили все, — азарт. Это был тот день, когда все игроки были в хорошей форме, делали минимум ошибок и чувствовали себя на пике своих возможностей. Ойкава — конечно, он же капитан, — пытался отдышаться и одновременно с тем попеременно похвалить каждого доигровщика, блокирующего, подающего. Вода стояла совсем рядом, но Тоору как-то упрямо к ней не подходил, казалось, ему было куда важнее дотронуться до каждого игрока, похлопать того по плечу и сказать хотя бы простое: «Молодец». Он смеялся вместе с другими, отчаянно пытался скрыть тяжёлое дыхание и уверял всех, кто обвинял его в слабой выносливости: «Я больше всех бегал!». — Лови, — Ойкава еле успевает обернуться, как в него попадает бутылка ледяной воды. Несколько капель холодного конденсата попадает на оголённую кожу, отчего по коже проходит неприятная череда мурашек, но парень только улыбается и кричит в ответ: — Спасибо, Ива-чан! Хаджиме фыркает и отворачивается, наклоняется, чтобы снять наколенники, а Тоору хватается за бутылку, как за спасательный плот, и судорожно начинает пить, откидывая голову и закрывая глаза — иначе бы просто не отвёл взгляд. Смотреть на широкие плечи, крепкие, сильные мышцы и короткую, но такую до боли знакомую причёску было привычно и приятно, наверное, даже слишком приятно, чтобы был шанс списать всё на что-то иное… Неделю назад Ойкава понял, что влип. Заинтересовался, втюрился, запал. Он называл это как угодно, но никогда даже в самых отчаянных ночных мечтах не мог произнести простое слово. Влюбился. Тоору долгое время стоял с закрытыми глазами и старался не жмуриться, чтобы было хоть немного похоже, что он просто отдыхает, а не думает о том, как было бы прекрасно подойти к лучшему другу и обнять его со спины. Это безумие. Чистое безумие. Ойкава мысленно скривился, но на деле лёгкая, усталая улыбка ни на секунду не сошла с его лица, и он, тихо выдохнув, открыл глаза и пошёл в сторону тренера. — Ирихата-сенсе… — Ойкава Тоору. Услышав незнакомый голос за своей спиной, парень незаметно вздрогнул и медленно развернулся, не отводя взгляда от озадаченных сокомандников. Стоявший перед ним незнакомец (относительно незнакомец, всё же, кто не знает восходящую звезду волейбола) был предельно серьёзен, казалось, он вообще не умел улыбаться, и смотрел пристально и уверенно. Тоору, слегка улыбнувшись, встал ровно и ответил: — Да? — Ты должен был пойти в Шираторизаву. Как бывает в книгах или фильмах, сейчас вокруг них должна была воцариться абсолютная тишина — настолько странной, неподходящей была эта фраза в данный момент, — но на самом деле Ойкава слышал каждый шорох, шум, скрип кроссовок позади себя, приглушённые смешки и тихий шёпот. Он, конечно, знал и эту школу, абсолютных чемпионов, и их аса, Ушиджиму Вакатоши, прямо сейчас стоявшего перед ним и полностью уверенного в том, что всё, что он говорит, — неприкосновенная истина. — Приму это за комплимент, спасибо, — с извечной улыбкой на лице произнёс сеттер и, повернувшись к нему спиной, легкомысленно махнул рукой. — Хорошей игры. Уже подойдя к тренеру и собрав вокруг команду, Тоору поймал себя на мысли, что чувствует, как на него смотрят.

***

Не то, чтобы Ойкава этого ожидал, но, да, чего-то такого он и ожидал, когда услышал от тренера предложение сходить на матч Шираторизавы. Их нелепое знакомство с асом точно должно было иметь какое-то продолжение, поэтому сейчас, сидя на балконе между Иваизуми и Ханамаки, он чувствовал какое-то дежавю. — Ты должен был поступить в Шираторизаву. Ушиджима единственный стоял, и потому ощущение, будто он нависал над ними всем своим ростом, было слишком сильным и неприятным. — Зачем ты это говоришь? — Ты должен играть с сильной командой, твоя же — тянет тебя на дно. Вакатоши говорит прямо, не отводит взгляд ни на секунду, и кажется, что и не моргает. Он даже стоит без малейшего покачивания из стороны в сторону, как скала или машина, робот. По всей видимости, он даже не заметил, что своими бесспорно правдивыми словами оскорбил кого-то. Стоял, как будто всё так и надо, как будто все, кто, по его мнению, слабее, должны признавать это и считать себя ниже, хуже. Да чёрта с два! — Моя команда — это Аоба Джосай, и мы не проиграем ни Шираторизаве, ни тебе лично. Ойкава взглянул на своих поникших товарищей и, показательно зевнув, раздражённо заявил: — А теперь уйди, Ушивака-чан, я устал. Ушиджима лишь коротко кивнул и ушёл, о чём-то, кажется, задумавшись. Тоору выдохнул, на секунду прикрыв глаза, после перевёл взгляд на команду и бодро произнёс: — Пойдёмте в рамённую! Ива-чан, ты же заплатишь за меня? — Ойкава сразу же прицепился к руке друга и не отпускал её, сколько бы тот ни пытался его раздражённо скинуть. — Отвали, Дурокава! — Ну уж нет! Плати-плати-плати! Тоору успокоился и прекратил дурачиться лишь тогда, когда на лице каждого появилась хоть маленькая, хоть совсем незаметная, но улыбка. Пусть он знал, что это не навсегда, пусть уже тогда предполагал, что Ушиджима не раз ещё заставит их сомневаться в себе. Пусть. Сейчас они смеются, а сам Ойкава всё ещё держится за руку Иваизуми, хоть и не так, как хотел, но… Пусть.

***

Микроволновка пропищала об окончании работы, и Ойкава, торопясь, достал горячий попкорн и поставил его на столик рядом с ноутбуком. — Ива-чан, иди скорее, иначе я всё съем и посмотрю без тебя! Хаджиме лишь что-то пробормотал из другой комнаты и вскоре вернулся в гостиную, откидывая телефон в сторону и хватаясь за ноутбук. — Эй, сегодня я выбираю фильм! — Да подожди ты, парни сказали посмотреть, — не обращая внимания на возмущения со стороны сеттера, Иваизуми продолжал что-то искать в интернете, пока наконец, довольный, не вернул ноутбук на место. И если сначала Ойкава ещё лелеял мысль, что это будет что-то интересное, то совсем скоро понял: это интервью Ушиджимы. — Эй, фу-фу-фу, выключи это! Выключи! — Парень закрыл глаза и начал широко махать руками, постоянно приговаривая: «мерзкий Ушивака, мерзкий», пока Хаджиме не усадил его обратно и не сказал: — Да смотри же ты. Оказалось, Вакатоши мастерски приплетал Ойкаву к половине заданных ему вопросов. «Против кого вам хотелось бы сыграть? Против Ойкавы Тоору» «Кто вам кажется наиболее результативным игроком этого сезона? Ойкава Тоору» «С кем вы чаще всего видитесь из других школ? С Ойкавой Тоору» Но коронное… На вопрос, касающийся, скорее всего, талантливых выпускников средней школы, «Кого вы бы хотели видеть в команде Шираторизавы?» Ушиджима не мог, ну просто не мог не ответить: «Ойкава Тоору». — Я убью его, — глухо простонал Ойкава, пряча лицо в ладонях. — Я просто убью его, в следующий же раз, как увижу, убью. Иваизуми на это лишь тихо рассмеялся и легко потрепал парня по волосам.

***

Ойкава ненавидел просыпаться рано. Поставить будильник на пять утра и не услышать его; прикрыть глаза по пути в ванную комнату и проснуться только спустя несколько часов, — всё это было для сеттера таким же обыденным, как попсовая песня на звонке и «просыпайся, Дерьмокава!», слишком громкое даже с выкрученными на минимум динамиками. Если бы не Иваизуми, для Тоору бы просто не существовало такого понятия, как «утренняя пробежка», и иногда, особенно в моменты, когда приходилось выползать из тёплой постели, Ойкава начинал верить, что без него всем действительно было бы только лучше. Первогодки, тоже вышедшие на тренировку, присылают капитану фотографию, сделанную на бегу. Та выходит смазанной и под каким-то слишком странным углом, но Тоору всё равно замечает плетущегося сзади, засыпающего на ходу Куними, смеётся и передаёт телефон Хаджиме. Когда до уроков остаётся час, парни расходятся по домам и негласно стараются быстро сходить в душ, быстро перекусить и собраться, будто соревнуясь, кто первый выйдет на улицу. Ойкава не досушивает волосы и, держа в одной руке расчёску, пытается свободной натянуть носки, потом долго ищет очки — так, на всякий случай, — и путает уроки сегодняшнего дня со вчерашним. Иваизуми, как всегда, собирается минут на двадцать быстрее него. — Может, покончим уже с пробежками, а? — Тоору подходит ближе и мило надувает губы, приподнимая брови. Это последнее его оружие, способное избавить от адских мучений, и он старается, старается, старается. Хаджиме усмехается и кивает по направлению к школе. — Только если тренер скажет. Пойдём уже, не то опоздаем. Ойкава закатывает измученно глаза и кричит ему вслед: — Да ты издеваешься! Иваизуми не отвечает, но останавливается и ещё долго ждёт ползущегося позади парня.

***

Ко дню рождения Хаджиме Тоору готовился заранее. И хоть он в жизни в этом бы не признался, волновался сейчас сильнее, чем перед матчем против Карасуно. На улице темно и холодно, а парень даже не додумался накинуть на себя куртку, потому и стоял, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, пока родители друга откроют ему входную дверь. Ойкава держал руки за спиной, нервно перекладывая пакет из одной в другую и вспоминая весь план, что ему придётся реализовать за пару часов, пока все спят. Сейчас некоторые детали казались слишком личными или романтичными, но Тоору, тяжело вздохнув, решил, что уже не успеет ничего поменять. Наконец за дверью раздались тихие шаги, и на пороге показалась Иваизуми-сан, мать Хаджиме. У неё не получалось надолго раскрыть глаза, поэтому она, то и дело зевая, просто отошла в бок, пропуская парня и благодаря его за заботу о сыне. Женщина вернулась к себе в спальню, оставив весь дом в распоряжении Ойкавы, уже начавшего разбирать пакеты, и случайно слишком громко хлопнула дверью. Тоору подпрыгнул от неожиданности, а после со страхом стал вслушиваться в тишину дома, боясь, что кто-то мог проснуться, но пронесло — и он начал быстро доставать всё необходимое. Наклейки, ленты, праздничные колпаки, — этим Ойкава планировал заняться позже, сначала решив разобраться с готовкой. Конечно, в ней он полный ноль. Но последние несколько недель его семья питалась исключительно тортами, дегустируя, советуя и подсказывая — так что надежды были. Тоору зевнул, прикрыв рот ладонью, и обречённо включил настольную лампу, подозрительно мигавшую, будто недовольно смотревшую на расставленные на столе продукты. Ойкава шикнул на неё и взялся за работу. К счастью всех присутствующих в доме, торт был готов и кухня не пострадала. К несчастью обсыпанного праздничным конфетти и переодетого в нелепый наряд Иваизуми, коржи прожарились неравномерно, и в одних местах они были совсем сырыми, а в других — полностью сгоревшими, но он всё равно, скрипя зубами (или углями из угощения?), съел весь кусок, изредка поглядывая на довольного Тоору. Ойкава улыбался так широко и открыто и смотрел доверчиво и расслабленно. Хаджиме печально вздохнул и отвернулся, понимая: «Ради такого счастливого Ойкавы он готов стерпеть всё».

***

Опозданиям Ойкавы никто не удивлялся. Конечно, он был упорным игроком, играл каждый раз изо всех сил и даже чуть больше и всегда оставался после тренировки для отработки малейших недочётов, которых никто, кроме него, не видел, но… К началу он не приходил никогда. То его задерживали девочки-фанатки по пути в спортзал, то он сам никак не мог оторваться от телефонного звонка и поэтому совсем забывал о времени. В общем, команда давно уже начала отмечать те дни, когда Тоору успевал хотя бы к середине разминки. Сегодня же всё с самого начала пошло не так. Ойкава не опоздал; пришёл минут на пять раньше начала и быстро прошёл в раздевалку. Не сразу понял, что к нему обращаются, и только, кажется, спустя минуту встрепенулся, поднял голову и, попытавшись улыбнуться (но не перестав хмуриться, отчего попытка выглядела довольно странно), ответил не своим голосом: — Не, всё нормально, не переживайте, парни. И упал на скамью — в самом прямом смысле, буквально обрушился на неё, как будто сил стоять уже просто не оставалось; и продолжил странно смотреть вперёд и хмуриться. Ханамаки медленно обвёл взглядом команду. Все пожимали плечами, периодически посматривая на капитана. Он вздохнул и указал головой на выход из раздевалки, попросив остаться лишь Матсукаву и Иваизуми. Как только дверь закрылась за последним первогодкой, три обеспокоенных фигуры нависли над Тоору. — Хэй, что-то случилось? — Да с чего вы взяли, — немного истерично ответил Ойкава, поднимая голову. — Всё путём, правда! — «Путём»? — нахмурился Иваизуми. — Ты в жизни так не говорил, не отмазывайся. Обречённо простонав, Тоору схватился рукой за волосы и слегка растрепал причёску; прикусил губу и после решительно поднялся. — Я в порядке, видите? Ойкава встал, раскинув руки в стороны, и покружился на месте; с каждой секундой улыбка на его лице становилась всё шире и шире. Парни, кажется, сами облегчённо выдохнули, когда поняли, что капитан успокоился. Ханамаки вышел из раздевалки, пообещав приглядеть за младшими и прихватив с собой Матсукаву; и в комнате на жалкие мгновения воцарилась тишина. Когда Тоору подошёл к двери, его остановили — ненавязчиво, но крепко схватили за руку. Он обернулся, и это была его первая ошибка. «Иваизуми слишком близко». Ойкаве показалось, его сердце действительно остановилось на какое-то время — он глупо замер, а после так и стоял, потому что, по всей видимости, разучился управлять своим телом. И смешно ведь, но Тоору только и может, что легко дрожать и смотреть в карие глаза напротив, на маленький шрам на щеке, тот самый, оставленный в детстве, на лёгкий, почти незаметный порез, точно от бритвы. Ойкава чувствует, как от ладони, схватившей его запястье, исходит непонятное, иррациональное тепло, и вздрагивает. Хаджиме тотчас отпускает его и чуть-чуть отходит назад, но всё так же смотрит прямо в глаза. — Что случилось? — вновь спрашивает Иваизуми. Ощущение, будто они снова в детстве и сидят на траве, играя в гляделки — потому что ни один из них не отрывает взгляда от другого, и кажется, что тот, кто посмотрит в сторону, проиграет. Ойкава проигрывает. Он потирает запястье, хотя на нём не осталось и следа, и пытается спрятаться за волосами, жалея, что не отрастил длиннее. «Интересно, Ива-чану нравятся длинные волосы?» — мысль, такая безумная и глупая в данный момент, что Тоору, как бы ни старался сдержать смех, всё равно тихо прыскает в кулак и говорит, не отводя взгляд, уверенно и насмешливо, как всегда: — Ушивака на свидание пригласил. И всё: поза, тон, взгляд, — всё сейчас выглядит, как всегда. Иваизуми прикрывает глаза и прикладывает руки к лицу, произнося раздражённо и практически выбегая из комнаты: — В следующий раз придумай отмазку получше. Ойкава смотрит мимолётом на свой телефон, улыбается грустно и обречённо и выходит из раздевалки, оставляя его на скамье. На всякий случай — чтобы ненароком не разбить о стену. «Передай тренеру. Шираторизава согласна на тренировочный матч через две недели в субботу» «Это кто?..» «Ушиджима Вакатоши. Это Ойкава Тоору?» «Да. Но откуда у тебя мой номер??!» «Это неважно» «В каком смысле неважно??!!? Ответь!» «Мне его дали» «Кто дал?» «Люди, у которых я спросил?» «Что?» «Ответь, блин, нормально, ОТКУДА ТЫ ВЗЯЛ МОЙ НОМЕР» «Спросил» «…» «Ты совсем дурак?» «Нет» «А кажешься, да» «Сочту за комплимент» «Ууу, Ушивака умеет шутить, оказывается» «Ойкава» «А?» «Нам нужно встретиться» «Зачем?» «Когда ты свободен?» «Эй, остановись, это к чему?» «Я зову тебя на свидание. Когда ты свободен?» «НИКОГДА» Абонент вне зоны действия сети

***

В следующий раз их встреча оказывается незапланированной. По крайней мере, Ойкава на это очень надеялся. Были обычные выходные, в которые не было тренировки и не было уроков, не с кем было поиграть и поболтать. Тоору быстро проверил соцсети, ответил на пару последних комментариев и медленно, будто нехотя убрал телефон, как только доехал до своей остановки. На прошлой тренировке он заметил, как потрепались шнурки его кроссовок, и поэтому сейчас планировал закупиться целой тонной запасных — ну так, чтобы были. Шагать одному в какой-то момент (он даже не сказал бы, в какой) стало непривычно. Ойкава с радостью бы сейчас пробормотал: «Ива-чан», а потом получил бы по голове за какую-то очередную совершённую глупость. Но только вот Ива-чан был занят. Ива-чан был на свидании. И это именно то, о чём Ойкава старался не думать. Но с каждым шагом нервное: «А вдруг?» постепенно перерастало в страшную уверенность: «оно». И идти куда-то расхотелось, и как-то само собой вспомнилось место, куда Хаджиме должен был повести эту девчонку, и само собой его тело развернулось и пошло в другую сторону… — Ойкава Тоору? Ойкаве захотелось побиться головой о стену. — Ушивака-чан! Да, он прекрасно знает, как люди относятся к такому обращению. Да, ему абсолютно плевать. Да, он поворачивается, раздражённый и насупленный, но всё равно не стирает с лица будто приклеенную к нему наглую улыбку. Да, он удивляется, когда не видит ни единого признака раздражения со стороны Ушиджимы. Спокойное лицо, простой кивок в ответ на насмешку, — всё это как-то странно успокоило, уняло раздражение и оставило на своём месте лишь неприкрытую обиду и боль. Знаете, такое ощущение, когда ты разозлился и хочешь выплеснуть на ком-то свои эмоции, а он выглядит, как ребёнок, на которого ты не можешь орать, и ты успокаиваешься, но всё равно чувствуешь приглушённое негодование и неудовлетворение. — Забавно, — тихо шепчет Ойкава куда-то в сторону, и не смотрит в глаза, и почти не слышит, как к нему обращаются и что-то спрашивают. Он видит, как ветер где-то позади поднимает опавшие листья, кружит их в воздухе, и эта картина — именно то, что позволяет ему оставаться в сознании. Тоору чуть поворачивает голову и замечает обращённый к нему, чего-то ожидающий взгляд, и машинально легко кивает. Уголки губ Вакатоши чуть-чуть поднимаются, и это почти что улыбка.

***

Вместо того, чтобы прогуляться до торгового центра, Ойкава медленно плетётся за Ушиджимой. Не сказать, что кто-то из них явно быстрее другого, они идут почти вровень, если не учитывать, что Тоору еле-еле чувствует свои ноги, а Вакатоши специально замедляет шаг, и всё, что видно сеттеру — спина в спортивной форме Шираторизавы и небо, до боли голубое, без единого облака. Лишь подойдя к открытой волейбольной площадке, он понимает, на что подписался. — Эм, у тебя с собой мяч? Да, он надеялся, что Ушиджима никак, ни за что, ни у кого не найдёт мяч, потому что играть сейчас не было ни сил, ни желания. Хотелось лечь на кровать, включить музыку и думать-думать-думать, и всё происходящее совсем не вписывалось в его планы. Вакатоши оторвался от своей спортивной сумки (он, что, всегда с ней?) и посмотрел, будто впервые задумался об этом. Ойкава бы даже рассмеялся, если бы только настроение было получше. — Я живу рядом, подожди, сейчас принесу. Ушиджима отвернулся, а Ойкава начал думать: уйти, не уйти. Он успел пообещать, и будет невежливо, но разве его всегда волновали приличия? Когда Тоору потянулся за своим рюкзаком, Вакатоши был далеко. Когда Тоору надел его на плечо, Вакатоши уже возвращался к нему. Пока что без мяча. Он нахмурился слегка и сказал: — Никуда не уходи! А потом развернулся и побежал в сторону ближайших домов. Ойкава не ушёл.

***

Мяч был обычный. Ровно такой, который, наверное, есть в каждом тренировочном зале, и такой, который у большинства игроков точно когда-то был дома. Не мягкий, не жёсткий — обычный. Не считая маленькой надписи, сделанной какой-то зелёной краской сбоку. Слов не разобрать, но почерк такой непонятный, смазанный, как будто кто-то ещё не умел писать, но всё равно хотел оставить что-то на память. «Мило», — проносится в голове Ойкавы, пока он смотрит на мяч. «Так похоже и так не похоже на Ушиджиму». Вакатоши поворачивается и смотрит, будто задаёт какой-то вопрос одним своим взглядом и движением брови. Тоору посмеивается (про себя, конечно) и кивает головой в сторону сетки. «Что-то случилось?» «Пойдём, я тебе побросаю»

***

Было странно. Ойкава согласился потренироваться с Ушиджимой в полной уверенности, что не задержится и на час, а сейчас, смотря на горящие в темноте фонари и вывески, понимает, что даже не расстроен. Что бы он ни говорил дальше, Вакатоши был удивительным игроком. Подачи, удары были просто поразительны, и казалось, что и он сам стал давать пасы лучше, чем когда бы то ни было… Нет. Стоп. Тоору слегка повернулся и искоса взглянул на Ушиджиму. Они уже закончили, поэтому он стоял и собирал свои вещи: воду, полотенце (кто с собой на прогулку берёт полотенце?), и Вакатоши вообще редко можно было увидеть нервным или взволнованным (если вообще можно было увидеть), но сейчас он казался и вовсе полностью расслабленным. Ещё до того, как Ушиджима подошёл, Ойкава знал, что тот скажет. — Ты должен был пойти в Шираторизаву. — Иди к чёрту, — закатывает глаза Тоору. — Лучше покажи мне, где здесь автобусная остановка. Ойкава приезжает домой и сразу же садится около окна, боясь пропустить момент, когда Иваизуми вернётся. Он сидит так минут десять, двадцать, тридцать, но всё ещё ждёт, как преданная собачонка ждёт прихода хозяина. На часах уже одиннадцать вечера, а Тоору всё равно сидит, хоть и понимает — одумайся; а всё равно… Он откидывает голову, и ударяется затылком о стык между окном и стеной, и думает: «За что?» А после засыпает уже, кажется, далеко за полночь, и всё равно надеется: «может, он вернулся раньше меня?»

***

В выходные Ойкава уговаривает Иваизуми прийти к нему с ночёвкой. Пусть это даётся с трудом, пусть после субботней дополнительной тренировки идти тяжело и вообще хочется взять и упасть прямо здесь, посреди пешеходной дороги, он всё равно улыбается и повторяет, как заведённый: «Ива-чан, Ива-чан». Хаджиме ничего не отвечает. Он просто идёт рядом и иногда, когда совсем устаёт, поворачивается, хмурясь, и смотрит, пока парень, испуганный, не застывает в той позе, в которой был секундой раньше, и не замолкает. Ойкава шагает и иногда бросает взгляд в стороны. Смотрит на то, как рядом в озере плавают птицы, на то, как маленькие дети подкидывают им с берега крошки, на то, как, взмахнув крыльями, утки подхватывают пищу и уплывают обратно. Он смотрит куда угодно, только не вперёд. Иваизуми ускоряется, отходит от друга и периодически оглядывается, то ли чтобы убедиться, что за ним идут, то ли чтобы узнать, на каком расстоянии. Иваизуми не отрывается от своего телефона, и Тоору знает (не видит, но знает), что он улыбается. Запрокидывая голову, Ойкава пытается что-то сказать, но смех, такой несвоевременный, мешает, скребётся где-то, пытается выбраться наружу, пока парень откашливается и до слёз раздражает горло. Хаджиме поворачивается сразу же, взволнованно спрашивает: «Что случилось?», но парень лишь машет головой из стороны в сторону, как бы говоря: «всё хорошо», и, закрывая глаза, произносит тихо и серьёзно: — Как думаешь, с какой вероятностью отношения, начатые в старшей школе, там же и закончатся? А после улыбается странно — один уголок губ оказывается выше другого и чуть-чуть дрожит, а в глазах до сих пор стоят слёзы (от кашля, конечно); Тоору встряхивает волосами и излюбленным, пафосным жестом поправляет очки. И Иваизуми сразу успокаивается. — Придурок… И это ты мне говоришь? — и поворачивается. Хаджиме уже достаёт ключи от входной двери, а Ойкава никак не может заставить себя сдвинуться с места.

***

— Знаешь, я хочу предложить Хиёри встречаться, — Иваизуми говорит слишком громко, и вся его фигура, лицо — всё кажется полным сосредоточением счастья и спокойствия. Парень отворачивается, проверяет телефон (который раз за прошедшие пятнадцать минут) и не смотрит на Ойкаву. И Тоору сам не знает, чего хочет больше: чтобы он не отрывал от него взгляда или чтобы никогда, ни за что не поднимал на него глаз. Они сидят совсем рядом, на одном старом, местами продавленном диване, и Ойкава может запросто прикоснуться к лежащей на подушке ладони, он может сделать вид, что всё было случайно (он же хороший актёр, в самом-то деле). Ойкава легко поднимает руку и смотрит как-то упрямо вперёд, на острый профиль, на чуть влажные и оттого кудрявые пряди волос, на слегка покусанные губы; и хоть больно, а он всё равно смотрит. Смотрит тогда, смотрит весь вечер и ночью, даже когда весь дом спит, он поворачивается и, прикусив палец, смотрит на соседний футон. Смотрит на отвернувшегося к стене друга и понимает: «Даже во сне он далеко». Смотрит… И, как бы ему ни хотелось прикоснуться, Тоору опускает руку.

***

Не любить выходные просто невозможно. По крайней мере, Ойкава был в этом уверен, и каждое воскресенье просыпался, счастливый и отдохнувший. Сегодня ему впервые не хотелось открывать глаза. Он лежит, зажмурившись и прижавшись к стене, а после резко разворачивается и смотрит на соседний опустевший футон. Иваизуми, конечно, уже проснулся. Когда Тоору зазывал друга к себе с ночёвкой, он планировал просидеть весь день дома, посмотреть интересные фильмы, может, попробовать приготовить что-то вкусненькое, а потом получить по голове за испорченные продукты и вместе убраться, периодически сталкиваясь на маленькой кухне. Но сейчас не хотелось видеть Хаджиме ни секундой больше необходимого. В голове стучит набатом «его счастье важнее твоего, его счастье важнее твоего», и он пытается убедить себя, что это действительно так; что его эгоистичные чувства не принесут никому ничего хорошего, что «Ива-чан» не его, что «Ива-чану» нужна для счастья другая. Ойкава пытается сдержать смех, но не может — он откидывается на кровать, прикрывает глаза и хохочет так громко и заливисто, что сам на секунду забывает, что его так рассмешило. Он собирается игнорировать лучшего друга. Это звучит абсурдно, и на самом деле Тоору больше всего на свете не хочет этого делать, но сейчас на душе больно, и чувство, будто на его сердце наступили, а потом ещё сильнее втоптали в землю. Ойкава должен справиться. Он должен разлюбить Иваизуми. Дышать становится трудно, и не покидает ощущение, будто всё его тело зажали в тиски, но парень трясёт головой из стороны в сторону и, медленно вдохнув и так же медленно выдохнув, протягивает руку к телефону. Собираясь просто посмотреть время и отбросить его обратно, Тоору не сразу замечает непрочитанные сообщения, а после машинально их открывает и видит: Ушивака: «Наверное, я должен был сразу попросить прощения. Извини, если оскорбил тебя своим предложением тогда» Ойкава поднимается с кровати. Он подходит к окну и слегка морщится от яркого, непривычного после сна света; он обдумывает безумную, совершенно сумасшедшую идею, пришедшую к нему в голову, и всё больше понимает, что у него нет причин от неё отказываться. Тоору крутит в руке смартфон и всё же решается, включает сообщения и пишет: «Ты сегодня свободен?» Ответ, на удивление, не заставляет себя ждать. «Да» «Куда пойдём?» Ойкава выбегает из дома буквально через полчаса после полученного сообщения, он волнуется и просит прощения у Иваизуми, говорит, что совсем забыл о просьбе какой-то дальней родственницы и смотрит только по сторонам, на самом деле боясь посмотреть в лицо лучшему другу. Хаджиме говорит, что не удивлён, и Тоору на секунду замирает, потому что слышать такое неприятно, а потом улыбается, тихо повторяя: «прости», «прости». Он и сам не уверен, за что именно просит прощения.

***

— Да ты романтик, — не задумываясь, Ойкава говорит первое, что приходит ему в голову. Подошедший Ушиджима лишь приподнимает брови и, не отвечая на высказывание, вежливо приветствует. — Да-да, привет, — Тоору закатывает глаза и отмахивается. — И всё же ты позвал меня туда же, где мы виделись в прошлый раз. Улыбка Ойкавы, по его же скромному мнению, — девятое чудо света, увидеть которое мечтает каждый третий японец. Вакатоши смотрит на него секунду, какую-то жалкую секунду и отворачивается, направляясь к торговому центру. — Это самое логичное место. Ойкава смотрит на него раздражённо-снисходительно и думает: «Это будет трудно». Кафе, в которое они решили зайти, было довольно уютным, и пусть предложил его сам Ойкава, он тоже оказался удивлён тем, насколько в нём приятно находиться. На фоне играет музыка, что-то из классического рока, она не режет по ушам и в то же время спасает положение, сглаживая неловкие паузы между разговорами (которых, к сожалению, в их общении было слишком много). Говорить о волейболе не хотелось — всё же, они противники и слишком по-разному смотрят на командную игру. Болтать ни о чём из них мог только Тоору, и хоть Ушиджима никак не реагировал на его замечания, было видно, что нелепым словам о погоде он предпочитает тишину. Вздохнув, Ойкава тянется к своей чашке и с огорчением замечает, что кофе в ней не осталось. — Я пойду закажу ещё что-нибудь, — говорит парень, поднимаясь со своего места. Вакатоши резко оборачивается, одновременно с ним поднимается и спрашивает: — Я должен заплатить за тебя? Как бы то ни было, Тоору не может не признать, что такой Ушиджима выглядит забавно. Не знающий, куда деть руки, куда бросить взгляд, слегка нервный и прямой, как палка. Ойкава легко касается его, будто невзначай скользя по оголённому запястью, и с тихим смешком отвечает: — Только если хочешь разориться к концу вечера. Поверь, я могу пить кофе литрами. Вакатоши стоит пару секунд, не двигаясь, будто о чём-то размышляя или что-то подсчитывая, а потом кивает сам себе и идёт к бариста, посматривая из-за спины на Тоору. Когда перед Ойкавой на стол опускается его любимый кофе, он удивляется, не верит, принюхивается пару раз, пробует, и снова пробует, и всё больше расцветает в улыбке. Даже Иваизуми никогда не мог угадать, что больше жизни Тоору любит имбирный латте. Он с нежеланием отрывается от кофе, ставит стаканчик на стол, просто чтобы посмотреть на сидящего напротив парня, и радуется, что в руках у него ничего нет, потому что от той улыбки (настоящей, хоть и не яркой, почти незаметной улыбки), которой награждает его Ушиджима, Ойкаве кажется, что у него дрожат руки. «Может быть, всё не так уж и плохо».

***

Гулять поздно вечером, под светом блеклых фонарей, непринуждённо болтать, рассказывая всё больше и больше смешных историй из детства, явно не то, чего хотел от этого «свидания» Ойкава. Но почему-то именно то, что он делал. Разница в росте у них с Вакатоши была мизерная, поэтому смотреть на него было удобно и, когда он вот так вот меланхолично глядел вдаль, вспоминая события младшей школы, даже немного приятно. Тоору останавливает его, как только он начинает рассказывать что-то ещё, и задаёт, наверное, единственный вопрос, который так или иначе вертелся у него на языке весь этот вечер: — Почему ты пригласил меня? Ушиджима смотрит на него пристально, и от этого взгляда, скорее всего, должно было стать не по себе, но Ойкава почему-то молчит и не дрожит, не смеётся, как раньше. Можно сказать, он привык, только сейчас всё как-то иначе. Вакатоши будто пытается что-то увидеть, найти, он долго всматривается в его лицо и в какой-то момент, кажется, даже быстро сжимает-разжимает ладони (правда сразу же прячет их в карманы). Он впервые стоит, легко покачиваясь, и у обычного человека Тоору даже не заметил бы, но это же Ушиджима, тот самый, что всегда стоит, как будто его ноги намертво прибиты к земле. Он чуть наклоняется и очень быстро отстраняется, наконец отвечая: — А почему ты согласился? Ойкава запрокидывает голову и тихо говорит: — Один-один, и всё же я первый спросил. Вакатоши не отводит взгляд, и потому смотрит связующему куда-то в шею, каждый раз отмечая подрагивающие от чего-то плечи. — Считай это попыткой переманить тебя в свою команду. На этот раз сдержать смех у Тоору не получается — он смеётся, смеётся очень громко, и, кажется, Ушиджима сам немного расслабляется и натягивает свою не-улыбку на лицо. — Тогда моё считай попыткой развлечься. Отвернувшись и наконец продолжив путь, парень серьёзно отвечает: — Хорошо. Возвращается домой Ойкава уставшим и разозлённым. Стягивая ботинки, говорит себе, что сегодня ему было до безумия скучно. Снимая куртку, повторяет, что Ушивака противный, мерзкий и вообще неинтересный. Падая на кровать прямо в одежде, убеждает себя, что это было худшее свидание в его жизни. Но, засыпая, берёт в руки телефон и проверяет сообщения, (не) перечитывая их.

***

На следующей тренировке Ойкава никак не может собраться и прийти в себя. Несмотря на то, что его уровень игры не пострадал, Тоору чувствовал, что не выкладывается на полную. Каждый пас, каждая подача были давно высчитаны до миллиметра, и сейчас казалось, что все действия машинальные: рефлексы или инстинкты; а мыслями, чувствами сеттер где-то далеко… Он смотрел на нападающих, но не видел в них людей и команду. Казалось, перед ними были воплощения формул и уравнений, решение которых он давно нашёл и сейчас просто заново подставлял переменные. Ни победа, ни проигрыш не могли растормошить его. Ойкава всего лишь улыбался то виновато, то гордо и радостно и хвалил игроков даже тогда, когда это было не нужно. Через раз бегал к бутылке с водой и иногда прикладывал её к голове и стоял пару секунд так, никого не замечая. Не то, чтобы команда что-то заподозрила или подумала, просто, наверное, никого в тот день не покидало ощущение, что что-то произошло (только что, непонятно), и, когда Тоору первый ушёл из спортзала, все ещё долго смотрели ему вслед.

***

Ойкава раскинулся на кровати, смотря то в потолок, то на свою руку, крепко держащую мяч, вытянутый перед собой. За прошедшие годы он немного сдулся, и кое-где виднелись потёртости и маленькие трещины, но он всё так же хорошо лежал в руке и не выпадал, как бы легко ни скользили по его поверхности пальцы. Тоору замахивается и кидает его изо всех сил в стену напротив, ровно в картину, оставленную как-то в его комнате матерью. Рамка разбивается, и стекло трещит и медленно-медленно падает на пол с мелким отскоком. Ойкава смотрит на это и думает, что впервые в жизни ему так сильно хочется бросить волейбол. Попытка дотянуться до телефона проваливается, и Тоору всё же приходится приподняться с кровати, чтобы как-то достать его и написать такое мелкое и незначительное, отчасти весёлое и точно не отображающее ни одну из эмоций, проскальзывающих на его лице. «Ива-чааан, давай сходим в кино?» Ожидание растягивалось и растягивалось, и несмотря на то, что Хаджиме ответил быстро, секунды в то время казались Ойкаве минутами, часами… Он сидел, прикрыв глаза, и скрипел зубами, покачиваясь вперёд-назад, пока не услышал рингтон. «Прости, я пошёл провожать Хиёри, надеюсь, что уйду от неё, когда сеансы уже закончатся» «Фу, Ива-чан, как это было мерзко!» Мерзко… На самом деле. Ойкава даёт себе две недели на то, чтобы разлюбить Иваизуми. И неделю на то, чтобы снова полюбить волейбол.

***

Если честно, Тоору забывает, что сегодня воскресенье. Он просыпается, потягивается, зевает, снова потягивается, и заваливается обратно на кровать. Хватает с прикроватной тумбочки телефон, машинально заходит в твиттер, пока не понимает, что глаза всё закрываются и закрываются. Да, не стоило вчера допоздна смотреть документалки. Ойкава снова зевает и прикрывает глаза, а по телу проходит лёгкая, знакомая после сна дрожь. Он улыбается и смотрит на время, а потом вспоминает: Воскресенье, день кино, Иваизуми. Подрываясь с кровати, он пытается сообразить, сколько времени может потратить на утренние процедуры, на завтрак, на одежду, и понимает, что успеет вовремя, только если придёт голодный, в пижамных штанах и с отпечатком подушки на щеке. Тоору перекусывает хлебом, стоящим на столе, и одевается в то, в чём был вчера, и выбегает из дома, на ходу поправляя ветровку. Он стучится в дверь, готовя самое виноватое и самое милое из своего арсенала лицо, и повторяет в голове все оправдания, что вывалит на Иваизуми сразу же, как только тот откроет ему. Но открывает ему не Иваизуми. Девушка, стоявшая на пороге, с интересом смотрит на Ойкаву, который с таким же любопытством смотрел сейчас на неё. Низкая, лицо скорее миловидное, чем объективно красивое (Тоору может с уверенностью сказать, что половина комплиментов в её сторону — «у тебя такая милая улыбка!»), чёрные слегка вьющиеся пряди, немного закрывающие глаза, и тело какое-то мягкое, чисто женское и очевидно неспортивное. Парень смотрит пристально, будто оценивая или пытаясь отыскать в ней хоть что-то, нужное ему; но брюнетка не смущается, стоит, не отводя взгляд, и будто знает, кто он и для чего здесь. — Ойкава, прости, я совсем забыл, что сегодня воскресенье, — доносится знакомый голос откуда-то из другой комнаты, и на секунду Тоору расслабляется. Сейчас он попросит прощения, предложит уйти и оставить их вдвоём, а потом просидит весь оставшийся вечер один в своей комнате, утопая в жалости к себе, и всё будет прекрасно, просто прекрасно. — Да ладно, давай в следующий раз соберёмся, что ли? Но Хаджиме уже появляется в коридоре, мотая головой из стороны в сторону и отвечая: — Нет, не волнуйся, я только за, заходи, — говорит Иваизуми, а после подходит ближе к девушке и шепчет ей (но Ойкава всё равно слышит). — Напиши, как доберёшься до дома. Хиёри кивает и, обняв на прощание, выходит из дома. Тоору делает шаг вперёд, и встаёт ровно туда, где ещё секундой назад стояла эта девушка, и занимает её место. Жаль только, что он ей не соперник и никогда им не станет. Ойкава улыбается, наконец здороваясь с другом — громогласно и показушно, — и повторяя себе: «По крайней мере я всё ещё ему важен». И надеясь, что когда-нибудь этого станет достаточно.

***

— Почему Хиёри? — всё-таки не сдерживается Тоору и спрашивает. Смотрит в экран телевизора, ни на секунду не отрываясь, будто там идет невероятно интересный фильм, хотя на деле — средний боевик. Он переминается с места на место и пытается усесться поудобнее, но то руки мешают, то ноги затекают, то спина болит, и он сидит, весь суетящийся и нервный. — Ну не знаю, — отвечает легкомысленно Иваизуми. Он смотрит вперёд, немного удивлённый, но всё равно собранный, будто сам никогда не задумывался об этом и сейчас столкнулся со странным, непонятным ему вопросом. Ойкава не следит за ним, но смотрит, и замирает, испуганный, в изломанной и неудобной позе, когда тот начинает улыбаться. — Ну то есть, знаешь, — начинает бормотать Ойкава, сильнее закутываясь в одеяло. — Она, конечно, милая, но не красотка же. Из телевизора доносятся выстрелы, чьи-то крики, и эти приглушённые звуки — единственное, что нарушает тишину между ними двумя. Ойкава тянется к попкорну нервно и быстро и кидает себе в рот целую горсть, громко жуя, и ему кажется, что хотя бы этот хруст должен развеять атмосферу вокруг них. — Она интересная и умная. С ней можно поговорить обо всём. Мне даже кажется, что ей скоро станет со мной скучно. Я на её фоне как ограниченный. «На моем не был бы» — Да и мне она кажется красивой. Я как-то устал за годы волейбола от накачанных тел. «Про моё можно даже не говорить» — А ещё Хиёри очень хорошо меня понимает. Иногда кажется, что она знает меня всю жизнь. «Но я-то на самом деле знаю тебя всю жизнь!» — Понятно, — выдыхает Ойкава, потом отбрасывает быстрым жестом челку и говорит излишне пафосно: — Очередная банальная история любви. Иваизуми толкает его в плечо сильно и резко, и Ойкава смеётся, потирая его. И говорит, утирая редкие слёзы: — Ну мне же больно, Ива-чан!

***

Они снова встречаются случайно. В этот раз на вечерней пробежке. Ойкава еле доходит до перекрёстка на уже уставших и оттого еле гнущихся ногах, в его наушниках тоскливые попсовые песни, и только ветер, дующий ему навстречу, и собственное тяжёлое дыхание помогают отвлечься от тяжёлых мыслей. Он сталкивается с Ушиджимой. Не совсем буквально, не прям нос к носу. Он всего лишь стоит по ту сторону дороги, в спортивной форме, слегка покрасневший от бега, но всё равно сохранявший беспристрастное выражение лица. Вакатоши вглядывается вперёд, и Тоору видит, как вытягивается и напрягается его шея, как поднимается рука и как он машет ему через весь перекрёсток сквозь машины и толпы пешеходов. Тоору отворачивается и пытается убежать, но как назло — загорается зелёный свет и Ушиджима за два шага догоняет его. — Кажется, ты не заметил меня, Ойкава. — он держит его за рукав, свою ладонь также спрятав в олимпийке, и как будто специально не касается Ойкавы ни сантиметром своей кожи. Тоору фыркает и немного крутится на сточенной подошве: — Нет, я прекрасно тебя видел, Ушивака-чан, — говорит и улыбается колко и зло. У Ойкавы было за что ненавидеть Вакатоши, но прямо сейчас ни одна из этих ситуаций не была причиной его грубого поведения. — О, — только и ответил Ушиджима, отпуская парня и немного отходя. — Что ты делаешь здесь? Ойкава смотрит на него, как на умалишённого, и показательно кидает взгляд на свою спортивную одежду. Вакатоши кивает сосредоточенно и о чём-то задумывается. — Не хочешь пробежаться со мной? — спрашивает Ушиджима, сложив руки в карманы и легко покачиваясь из стороны в сторону. Ойкава бы соврал, если бы сказал, что ему не льстит, что только рядом с ним Вакатоши теряет привычное ему спокойствие. — Нет, — небрежно бросает Тоору, отходя ещё на пару шагов. — Пока, Ушивака-чан. И, разворачиваясь, убегает обратно, в наушниках включая другую музыку — побыстрее и погромче. Он не сразу обращает внимание на шаги позади него, не сразу слышит их, увлечённый музыкой, поэтому, только остановившись отдышаться, чувствует спиной врезавшегося в него Вакатоши. — Ты что здесь делаешь?! — кричит Ойкава, отпрыгивая в сторону и прикладывая руки к бешено стучащему сердцу. — Бегу, — спокойно отвечает Ушиджима, не останавливаясь и даже сейчас пружиня на месте. — Почему здесь? За мной? — спрашивает всё ещё не успокоивший дыхание Тоору. — Вообще-то я изначально бежал в этом направлении. Ойкава успокаивается и понимает, что в целом-то он прав. — Хорошо, тогда я пойду туда, — проговаривает устало Ойкава и разворачивается, случайно замечая, как Вакатоши тоже перегруппировался и направился в его сторону. — Ты же туда бегал! — Я решил закончить пробежку, а живу я в той стороне, — так же беспристрастно отвечает Ушиджима. — Окей, тогда я снова развернусь, — тяжело вздыхает Тоору, закатывая глаза. Он уже собирается продолжить пробежку, застёгивает куртку до конца, как чувствует почти незаметное прикосновение к руке, и оборачивается. — Тогда я еще побегаю, — упрямо заявляет Вакатоши, снова поворачиваясь в одну с ним сторону. И хоть его никто не держал, Ойкава вырывается слишком резко, отчего Ушиджима дергается и отводит руку. — Что тебе нужно? Оставь меня в покое! — Тоору не кричит, но его голос, одновременно звучащий измученно и пугающе, заставляет Вакатоши на мгновение отвести взгляд. Он мнётся, его руки, сведенные за спиной, не трясутся, но иногда Ойкава видит дрожь, прошедшую по ним от плечей до кончиков пальцев. Вакатоши все еще смотрит в сторону, и Тоору не видит его лица, но стоит ему повернуться, и Ойкава замечает, как напряженно сведены его брови и закушена губа. Видеть всегда собранного и спокойного Ушиджиму таким было непривычно, и Тоору действительно собрался звонить в скорую, в полицию или в телевидение с подозрением на похищение человека инопланетянами, но не успевает — сейчас его держат за руку сильно и крепко, так, что даже сквозь слой ткани Тоору чувствует прикосновение будто кожей к коже. — Ты мне нравишься, Ойкава. Взгляд у Ушиджимы цепкий, серьёзный. Он смотрит так, что Тоору даже на секунду не может представить, что это шутка. Он хочет вырваться, сбежать отсюда, потому что эта фраза никак не вписывается в их отношения, и на самом деле Ойкаве это к чёрту не надо. Он хочет прокричать ему в лицо: «А ты мне нет!», хочет растоптать его чувства вместе с ним и забывает на пару секунд о той случайной встрече, о не-свидании, проведенном с ним — потому что Ойкаве больно и он хочет, чтобы больно было не только ему. Но потом вспоминает о своей влюблённости, такой же глупой и безрассудной, и снова поднимает взгляд на Ушиджиму, смотрит ему глаза в глаза и теряет весь свой запал. — Я ничего не могу тебе дать, — Тоору перебарывает себя, он снова смотрит под ноги, и плечи его опускаются, а руки слегка трясутся, и только этот тремор — показатель того, как он устал. — Прости, — произносит еле слышно, и на самом деле это слово даётся ему с трудом, но он снова его повторяет. — Прости. Ойкава замечает, что тень перед ним внезапно становится сильнее и больше, и чувствует, как Ушиджима встаёт впереди. Он проводит кончиками пальцев по его предплечью, всё ещё скрытому спортивной формой, и Тоору вздрагивает всем телом, не то от неожиданности, не то от страха. Вакатоши вздыхает глубоко и тяжело, и это единственное, что выдаёт его состояние. Ойкава поднимает взгляд и видит совершенно обычного, привычного ему сосредоточенного Ушиджиму. — Ничего страшного, — проговаривает он чётко и медленно и смотрит пристально, почти не моргая, а потом разворачивается и уходит так же внезапно, как и появился.

***

Ойкава снова встречает Ушиджиму только через несколько дней. В простом продуктовом магазине. Он пытается выбрать соус к рису, проходит вдоль стенда, не смотря по сторонам, и сталкивается с ним плечом, несильно ударяясь. И это не кажется странным, потому что культ случайных встреч для них двоих давно уже стал привычным, так что Ойкава улыбается слегка смущённо и спрашивает: — Скажи честно, ты следишь за мной? Ушиджима косится на него, а потом снова возвращается к приправам, медленно перебирая их. — Нет, я просто знаю, где ты будешь. — Это и называется, чёрт возьми, сталкерством! — Ойкава кричит, размахивая руками и случайно попадая Вакатоши по лицу, после чего замирает и неуверенно, почти что неосознанно отходит назад. У него не было времени ни на размышления о чувствах Ушиджимы, ни на обдумывание своего собственного поведения с ним, поэтому сейчас, хоть и пытался этого не показывать, он чувствовал себя неловко. Вакатоши замечает его состояние и хмурится. — Не смей теперь общаться со мной иначе. Мне это ни к чему, — проговаривает сквозь сжатые зубы. — Можешь вообще забыть о моих словах, если тебе так будет легче. Ойкава расслабляется, но только на секунду — на ту секунду, что Ушиджима не смотрел на него. Но стоило ему выбрать особенную приправу из сотен таких же и обернуться, Тоору нервно хихикнул. — Не будь таким эгоистом, Ушивака-чан! — протягивает беззаботно и легко, в конце показывая язык и улыбаясь привычно и глупо. Ойкава не успевает сообразить, что он делает: он тянется к нему как-то машинально, случайно — просто встаёт слишком близко и бьёт легко в плечо, как делал раньше только со своей командой. Он замирает на секунду и неуверенно, почти боязливо поднимает голову. Не понять, что он ожидал увидеть: злость, ярость, недоумение, — но уж точно не приподнятые уголки губ (научите его уже кто-нибудь улыбаться) и взгляд (возможно, у Тоору начались галлюцинации, так что он не уверен в том, что видел) по-своему тёплый и приятный. Ушиджима обходит его легко и ненавязчиво, поудобнее обхватывает корзину с продуктами и идёт к кассе. Ойкава устало трёт глаза, запрокидывает голову и еле слышно стонет. «Сколько ни пытайся его понять, не получится». Вакатоши неожиданно разворачивается и, будто собравшись с силами, произносит ему в спину: — Спасибо, что не акцентируешь на этом внимание. А потом снова разворачивается, и снова уходит, и снова хватается за корзину, будто этот набор действий — единственная заложенная в него программа. И не оборачивается, когда слышит брошенное ему вдогонку: — Спасибо, что не делаешь вид, будто этого не было.

***

Тренировочный матч с Шираторизавой как-то совсем вылетел у Тоору из головы, поэтому сейчас, сидя в автобусе и готовясь к предстоящей игре, он чувствовал себя как-то странно. Первое смс, отправленное Ушиджимой, вспоминать не хотелось, но мысли будто сами возвращались к нему. Обычно, за попытки улечься Иваизуми на плечо Ойкава получал несколько сильных тычков и пару громких фраз прямо на ухо, но сейчас Тоору надо было подумать — он притворился спящим и невзначай упал на Хаджиме. Цепляться за одного парня и думать о другом — Ойкава никогда не думал, что дойдёт до такого. Игра была интересной, хотя больше сложной, чем весёлой. Тоору постоянно импровизировал, пытался что-то придумать, следил за соперником и постоянно, из раза в раз попадался в ловушку силы и роста Шираторизавы. Конечно, Сейджо тоже забивала, и забивала много, но в результате всё равно из пятисетового матча они смогли угрызть только одну партию, и то со счётом 32:30. Ойкава хотел бы верить, что это не конец, что на официальных соревнованиях они смогут одолеть и Ушиваку, и всю его команду, но сейчас ощущение, что это его предел, пугало и как назло не хотело исчезать. Как только команды отпустили и тренер сказал, что у парней есть несколько свободных часов до приезда автобуса, Тоору сбежал на странный холм, примеченный им ещё с самого начала. Он был низкий и почти незаметный, издалека казался равниной, но вблизи приличной горкой. И самое главное — он был достаточно далеко от Академии. На улице быстро темнело, а Ойкава даже не взял с собой телефон, подумав, что отсюда всё равно заметит приехавшую машину, так что даже не может узнать, сколько времени. Всё казалось таким странным и непонятным. Не то что бы вид отсюда чем-то отличался от вида снизу и не то что бы он был красивым, но Тоору нравилось. Люди вдалеке не выглядели слишком маленькими, но и сам он всё равно казался чуть больше, чем был на самом деле. — Держи, это тебе. Ойкава не удивляется только потому, что слышал шаги. Он поворачивается в сторону, морщась от вида пиццы на пластиковой тарелке, но всё же берёт её и ставит себе на колени. Ушиджима, даже не спрашивая, присаживается рядом и вытягивает ноги; и это наглядная демонстрация его роста — пятки свисают с обрыва. — Более съедобного не нашлось? — Тоору принюхивается и смотрит на еду так, будто всерьёз размышляет, может ли она быть отравлена, а потом подхватывает с одного края и отрывает маленький кусок. — Не привередничай, парни могли вообще ничего не заказывать. — Ну, голод и то принесет мне меньше вреда, чем эта пицца. Несмотря на свои слова, Ойкава пробует еду. По крайней мере, не отравлено. — Вы неплохо играли, — произносит Вакатоши, откидываясь на спину. Он подкладывает руки под голову и лежит так на холодной земле, смотря на постепенно темнеющее небо, и Тоору ловит себя на том, что хочет лечь рядом. — Издеваешься, что ли? — устало отвечает Ойкава и всё же повторяет за Ушиджимой. Ему вид на звёзды загораживают верхние ветки деревьев, поэтому он, не думая, двигается ближе к Вакатоши. Тот, на удивление, ничего не говорит, хотя точно замечает — на секунду всё его тело будто каменеет, но почти сразу приходит в порядок. — Нисколько, разрыв был не такой большой. Голос у Ушиджимы спокойный, размеренный; закрой глаза — и подумаешь, что тебе читают колыбельную. Такому, наверное, в депутаты надо: людям будет всё равно, что он говорит, им будет нравиться просто его слушать. Тоору смеётся тихо и ненавязчиво, а потом запрокидывает голову сильнее, ударяясь затылком, и говорит: — Ну да, в десять очков. Ойкава не смотрит на него, хотя знает, что тот наверняка прикрыл глаза, не зная, что ответить на правду. Сейджо прекрасная команда, но, как оказывается, далеко не лучшая. Тоору живёт в мире, где нет потолков. Где безграничное, глубокое небо, на которое смотришь и не видишь конца. Где луна, далёкая, влияющая на него, но не нависающая над ним дамокловым мечом. В этом мире потолков нет, но Ойкаве кажется, что в один из них он прямо сейчас упирается головой. — Знаешь, я ведь думаю уйти из волейбола, — вырывается из Тоору, и он прикусывает губы, хмурясь, но поздно — уже проговорился. Он испуганно закрывает глаза, весь сжавшись, и едва ли не пищит, когда слышит шорох листвы и чувствует чужое дыхание на своей коже. Ойкава распахивает глаза и понимает, что Ушиджима не так близко, как казалось. Он лежит на расстоянии полусогнутой руки, повернувшись к нему и сейчас пристально следя за его движениями, будто стоит сделать что-то не то, и он среагирует — только, как именно, непонятно. — Ты действительно хочешь уйти или пытаешься найти причины остаться? — Вакатоши говорит, что думает и, наверное, даже не осознаёт, как глупо и пафосно звучит его фраза, особенно в подобной обстановке. Тоору не отодвигается и продолжает лежать не то слишком близко, не то далеко, и сам не знает, почему: может, его это просто не смущает; а может, разговор занимает все его мысли. — Не говори, как психолог, — жмурится Ойкава, падая на спину. — А то я ещё начну тебя считать умным. Ушиджима не двигается, Тоору косится на него в попытках понять, о чём он думает, что он хочет сделать или сказать, но быстро отбрасывает эти идеи — он давно понял, что пытаться прочитать Ушиваку для него гиблое дело. — Я думал над профессией психолога. Наверное, у меня получилось бы. — Ага, — несерьёзно бросает Ойкава. — Пациенты сами бы выходили из депрессии лишь бы не видеть тебя ещё. — Возможно, — так же легко отвечает Вакатоши и ложится рядом. Их плечи слегка соприкасаются, и Тоору, самый тактильный маньяк из тактильных маньяков, чувствует эту мелочь так ярко, что даже удивляется. Ойкаве интересно, что думает сейчас Ушиджима, поэтому он придвигается немного ближе, почти незаметно и будто невзначай отчётливее касается его. — Постой. — он резко останавливается и приподнимается, смотря на Вакатоши. — А зачем тебе образование? Ты разве не пойдёшь сразу в большой спорт? Ушиджима смотрит куда-то Ойкаве за спину, будто сквозь него, и говорит слишком жёстко, будто проговаривал это не раз и не в самой приятной ситуации: — Компромисс с семьёй. Они хотят, чтобы в случае травмы у меня была профессия. — Жуть. — с тихим стоном откидывается обратно Тоору. — А, да, у тебя же отец… Вакатоши дёргается странно, а потом тянет на себя и с удивлением спрашивает: — Откуда ты знаешь? Ойкава честно пытается вспомнить, но, видимо, это было так давно, что ничего не приходило в голову и он начал бросать наугад: — Ээ, ты говорил об этом в интервью? — Я не говорил. — Ну значит, ты мне когда-то сказал. — Я не говорил. — Тогда кто-то из твоих знакомых сказал, и только посмей сказать «Они не говорили». — Они не… Ладно. Показав язык, Тоору валится обратно на траву, пожелтевшую, почти высохшую и жёсткую, но всё равно странно приятную. Он улыбается и прикрывает глаза, глубоко вдыхая свежий морозный воздух и чувствуя от него лёгкое головокружение. — Если ты хочешь бросить волейбол из-за вашего аса, то даже не думай. Ойкава давится вдохом, и откашливается, и пытается быстро подняться, сесть, посмотреть ему в лицо, спросить, но получается только удивлённо и тихо прошептать: — Откуда?.. Ушиджима не поднимается — всё так же лежит, только теперь повернув голову в его сторону, и говорит с лёгкой болезненной улыбкой: — Только дурак не заметит. Ойкава прикрывает глаза и прикусывает губу, чувствуя, как руки начинают слегка дрожать, и сжимает их крепче в кулаки и сильнее жмурится. — Он дурак. — Он дурак, — повторяет Вакатоши, присаживаясь рядом. — По крайней мере, ты знаешь. Одной проблемой меньше. Ойкава поднимается на ноги и протягивает руку Ушиджиме, тот смотрит на неё сосредоточенно, будто решая у себя в голове сложное уравнение, и Тоору уже не знает, что ему делать: опустить её или и дальше стоять так, но Вакатоши хватается за него внезапно и говорит: — Спасибо. Ойкава улыбается и просто отвечает: — Пойдём.

***

Тренировки после матчей проводились редко, а уж после таких, как с Шираторизавой и подавно, поэтому команду освободили на все выходные, пригрозив особо резвым парням наказанием за несоблюдение предписаний. Возвращаться из школы рано было непривычно — всё хотелось развернуться, дойти обратно, чтобы услышать привычное: «Опять опаздываешь», и приступить к разминке, но нельзя — на этих выходных тренер настойчиво посоветовал (приказал) им отдохнуть. Возвращаться из школы рано и к тому же одному было ещё более непривычно. Иваизуми, загоревшийся от мысли о свободных вечерах, сразу же договорился встретиться с Хиёри и даже забыл сказать об этом ждущему его у ворот Тоору. Только выйдя через сорок минут под руку с девушкой, бросив случайно взгляд в его сторону и заметно побледнев от неожиданности и стыда, хотел подойти к нему. Уже отвернулся от Хиёри, сделал шаг по направлению к нему, но Ойкава внезапно улыбнулся, выбросил вверх руку, как бы говоря: «Не надо», — и развернулся по направлении к дому, держась легко и непринуждённо, пока не вырвался из его поля зрения. Включив музыку — громкую, с тяжёлыми басами, надрывными голосами и звоном барабанов на заднем фоне, — Тоору шёл, отстукивая такт мелодии на ручке сумки и смеясь тихо, еле слышно с того, каким предсказуемым и легкомысленным он оказался. Раньше он боялся, что кто-то узнает о его влюблённости, переживал, а сейчас… А сейчас не хотелось даже думать об этом. Тоору улыбался и прикусывал губы изнутри — он не имеет права показывать эмоции. Зайдя в дом, Ойкава прокричал приветствие и, не разуваясь, прошёл к себе в комнату. Ему никто не ответил — кажется, родители ещё не вернулись с работы. Тоору рухнул на кровать прям так, в верхней одежде, в школьной форме и уличных кроссовках, и зажмурился крепко-крепко, до белых искр перед глазами. Он хватается за телефон, машинально, даже не зная, что именно хочет сделать и зачем он ему, и смотрит на время, почти сразу забывая все цифры. Ойкава обводит взглядом комнату, немного устало и немного непонятливо — ему бы самому кто сказал, что он ищет, — но натыкается неожиданно на обломки рамки и осколки стекла, собранные в кучку, но так и не выкинутые. Тоору дёргается, поворачивается в другую сторону, к шкафу, к полке, на которой стоит его мяч, немного потрескавшийся, но всё равно пригодный, и думает про картину, разбитую не так давно; и вздрагивает, вспоминая. Неделя прошла — Ойкава всё ещё играет в волейбол. Вторая подходит к концу — а следующее обещание никак ему не даётся. Тоору пытается представить Иваизуми, собирает его по крупицам воспоминаний, аккуратно и сосредоточенно, и думает, что у него получится, но почему-то множество деталей, лелеемых им, создавали перед ним только мутный, затемнённый образ — и никакой чёткости. Он выдыхает резко и тяжело, и садится на кровать, подбирая под себя колени, и заносит кулак, чуть ли не рыдая, и сам ещё не знает, куда собирается бить: в стену или в ногу. Он замахивается слегка дрожащей рукой, как слышит тихое, еле отличимое пиликанье телефона, и теряется, не понимая, что делать. Ойкава медленно опускает руку и подносит к лицу смартфон, пытаясь что-то прочитать на неярком дисплее, и чувствует, как смех, зарождающийся где-то глубоко внутри, прорывается и он смеётся, как ненормальный, когда видит сообщение: Ушиджима: «Привет, мы можем увидеться?» И откуда у него эта способность — напоминать о себе в самые неподходящие моменты? Тоору утирает слёзы и пытается написать ответ, но пальцы, немного влажные и не совсем слушающиеся его, плохо попадают по буквам. «Не хлчу гикуда вызодить их клмнаты» Запоздало смотрит на написанное и даже находит в себе силы засмеяться. Ушиджима медлит с ответом, и Ойкаве даже интересно, как он отреагирует, что напишет. «Я могу приехать к тебе». Картина «Вакатоши в доме Тоору» попахивает сюрреализмом, и Ойкава действительно думает написать ему первое, что пришло в голову — что ни в одной из параллельных вселенных такое не случилось бы, — но потом вздыхает и набирает всё же более мягкое, но и не до конца вежливое: «Не хочу пускать тебя домой. Посидишь у дверей?» «Если будешь говорить со мной через окно, да» Тоору вдыхает слишком резко, и стучит себя по груди, и чувствует, что задыхается. И странно, но он продолжает смотреть на это предложение, будто ожидая, что секунда — и этот непонятный, но искренний ответ исчезнет, и возникшее чувство неловкости вместе с ним. Он набирает ответ и сам не верит, что делает это, но отправляет короткое и однозначное: «Приезжай» — и падает на кровать.

***

Ойкава плетется на кухню, недовольно подходя к холодильнику, и ищет что-нибудь готовое. В морозилке лежит пачка замороженных гамбургеров, и Тоору удивлённо вертит её — он даже не знал, что у них дома такое есть. И всё же разогревает их и кладёт на поднос — на большее он сейчас не способен, да и банально не хочет стараться. Ойкава ждёт стука в дверь, поэтому сидит на диване в гостиной, удобно устроившись под мягким, но не тёплым пледом, и часто зевает, жмурясь, чтобы прогнать сон. Но в дом не стучатся, и Тоору с неохотой тянется к звенящему телефону, вынимая руку из-под одеяла, и разминает шею, вместе с тем читая сообщения. «Я здесь». «У двери». Ойкава подрывается с места, но почти сразу же падает обратно, держась за ногу и тихо шипя от боли в сведённых мышцах. Он пытается подняться, но судорога не проходит, и каждый шаг отдаётся дрожью с подогнутых кончиков пальцев и до верха бедра — и всё же он, скуля, добирается до двери. Тоору не распахивает её резко, и, наверное, по шагам, тяжёлым и громким, легко можно было бы догадаться, что идут её открывать — но Ушиджима всё равно слегка теряет равновесие. Он заваливается назад, через секунду выпрямляется и смотрит через плечо, немного закидывая голову. — Ты серьёзно собрался сидеть здесь? — спрашивает Ойкава, прислоняясь к косяку и стуча себя по ноге, скрипит зубами, но продолжает давить на мышцы. На секунду Вакатоши переводит взгляд на его руку, а потом снова поворачивается к лицу и говорит немного удивлённо и непонимающе: — Да? — Поднимайся, — бросает Тоору, отходя от двери. — Я передумал. Скорее всего, Ушиджима не знает слово «неловкость». Он сидит на поспешно заправленной кровати, поднимает на уровень глаз холодный бургер, смотрит на него, а после кусает — и зубы его громко скрипят об оставшиеся непрогретыми кусочки льда. Ойкава показательно отворачивается, зарывается в книгу, всё ниже и ниже склоняясь над ней, и слышит и чувствует, как медленно пересаживается с места на место за его спиной Вакатоши. Пол скрипит от каждого шага или движения, и Тоору не может сосредоточиться из-за надоедливого звука. Он уже хочет развернуться, наорать, что тот мешает ему читать (хотя он и так уже десять минут не переворачивал страницу), но Ушиджима внезапно затихает, и контраст между его спокойствием и тем, что в его понимании называется волнением, становится уж слишком ярким — Ойкава неодобрительно косится на него через плечо. — Ты так и будешь вертеться? Вакатоши откладывает уже пустую тарелку подальше и поднимает голову медленно и уверенно, смотрит, почти не моргая, на так и не отвернувшегося Тоору — и хоть неудобно, и шея затекает, а он всё равно изгибается, чтобы лучше видеть. — А ты так и будешь молчать? Ойкава усмехается и слегка прищуривает глаза, расправляя плечи. — О, как мы заговорили. Ушиджима пожимает плечами и забирается на постель с ногами — Тоору даже опешил на секунду, помотал головой, но вскоре выпрямился и зло уставился не него. Вакатоши посмотрел на него в ответ и только приподнял бровь, спокойно спрашивая: — Что-то не так? — Да, — проговаривает Ойкава, подсаживаясь ближе и толкая с силой в плечо. — А ну слезь с моей кровати! Ушиджима от толчка не падает и не заваливается назад, почти не теряет равновесие, только отодвигается на какие-то несколько сантиметров и даже не потирает плечо, хотя Тоору после удара с неодобрением смотрел на покрасневший кулак. — Ты сам меня позвал.  — Это не даёт тебе право наглеть, — шипит рассерженно Ойкава. — Даёт, — произносит Вакатоши, и откидывается назад — прямо на подушки, — и прикрывает глаза, слегка зарываясь лицом в мягкую ткань. Тоору не сдерживается. Он падает рядом, пытаясь растормошить и скинуть парня со своей постели, пиная, толкая его, и постоянно повторяя мелочные ругательства. Ушиджима лежит рядом с ним каменным изваянием, даже не держась за матрас, но всё равно не сдвигаясь ни на сантиметр, и сладко зевает. — Я тебя ненавижу! — в последний раз со всей силы пнув его в бок (и надеясь, что попал прямо по почке), Ойкава порывается встать, но лежавший до этого без движений Вакатоши резко хватает его за руку и тянет обратно, роняя. — Лежи, — серьёзно говорит Ушиджима, напряжённо вглядываясь в лицо Тоору, будто и не замечая донельзя крохотного расстояния, отделяющего их. — Это твоя кровать. — Конечно, я лягу, — выплёвывает Ойкава, порываясь вырваться — его всё ещё крепко держали за руку. — Как только ты свалишь! Вакатоши сглатывает громко и как-то судорожно; Тоору не следил и даже не смотрел в сторону его шеи, но заметил такое явное движение кадыка даже боковым зрением. Он напрягся и закрыл глаза неосознанно, почти сразу понимая, в какую глупую ситуацию поставил себя этим. — Мне уйти? Ойкава не мог открыть глаза — это бы выглядело поражением, ошибкой, а он не хотел даже на секунду отдавать преимущество в этой маленькой битве. И он лежал, жмурясь, пытаясь понять, откуда говорят, и чувствуя, как голова идёт кругом, потому что, кажется, голос стал чувствоваться ближе, значительно ближе, и как-то разом и отовсюду. Тоору стиснул зубы, не зная, что отвечать, и дышал тяжело и через раз. — Наверное… Нет. Ушиджима выдыхает облегчённо и почти что радостно. Он не произносит больше ничего, только шевелится на кровати, поворачиваясь набок или откатываясь назад — с закрытыми глазами Ойкава не мог сказать точно. А потом раздаются глухие шаги — достаточно далеко, скорее всего, из другой части комнаты, — а на кровати внезапно становится пусто. Деревянные доски скрипят еле слышно под его ногами, и металлические вставки на одежде легко звенят при каждом движении. Вакатоши обходит комнату с только ему известной целью и останавливается — замирает, почти не дыша. Холодный воздух неожиданно и резко проникает в комнату, обводит почти невзначай оголённые ноги Тоору, и тот вздрагивает, чувствуя, как мороз пробирает его до мурашек. — Не против? — спрашивает Ушиджима, не подходя ближе, всё так же оставаясь около раскрытого окна — голос его кажется далёким и тихим. Ойкава открывает глаза. — Ни сколько, — лукавит Тоору, пытаясь незаметно обхватить себя руками — он всегда легко мёрз и больше предпочитал тёплое время года. Вакатоши вздыхает и тянется к окну, закрывая его. Ойкава хочет возразить, но не успевает; так и остаётся сидеть с вытянутой рукой и удивлённым выражением лица, пока не слышит заданный ему вопрос: — Посмотрим матч? Ушиджима не подходит ближе и продолжает стоять около стены, не прислоняясь к ней. Он всегда такой — прямой, как палка, и спокойный, серьёзный, собранный. И Тоору знает это. Он столько раз думал так, смотря на него, что, кажется, теперь это описание говорит ему о Вакатоши больше его же фамилии. Ойкава не смеётся, хотя очень хочет, и отворачивается, сдерживая нелепую улыбку, пожимает плечами. — Какой? Ушиджима тянется к рюкзаку, оставленному у двери, за два шага добираясь с одного края комнаты до другого, и перебирает диски. — Аргентина-Бразилия, финал двенадцатого года подойдёт? Взгляд Вакатоши серьёзный и пристальный, почти пугающий своей прямотой и искренностью. Тоору продолжает смотреть в сторону, только изредка поворачиваясь к нему и замечая случайно, как-то машинально все мелочи в его поведении. Ойкава не может сказать, что знает Ушиджиму достаточно хорошо, но по крайней мере он понимает людей — а ведь Вакатоши тот же самый человек, хоть и с немного притуплёнными эмоциями… — Подойдёт, — выдыхает Тоору, стараясь не смотреть в его сторону. — Вашему асу бы на игру седьмого номера посмотреть, — произносит задумчиво Ушиджима. — Почти такие же параметры, а выше прыгает и бьет сильнее. — Ива-чан лучше! — Ойкава, хоть и признает, что ни одному из их команды сейчас не сравниться с уровнем профессиональной сборной, всё равно заступается. — Этот доигровщик играет лучше меня, про диагонального я даже говорить не буду, — отвечает Вакатоши, поворачиваясь к нему, уверенно смотря сверху вниз (он же ненамного выше, почему же, сидя перед ним, кажется настолько большим?). Ушиджима не договаривает, открывает рот, чтобы продолжить, но осекается и просто возвращается к матчу. — Если скажешь, что ты лучше нас, получишь в нос, — отмахивается Тоору, снова переводя взгляд на связующего. Парень забирается на кровать с ногами, удобнее подхватывает их и неосознанно, в напряженные моменты прикусывает пальцы — привычка из детства, которую он так и не смог побороть. Вакатоши поглядывает изредка на него — он этот матч уже видел, его не впечатлило, — и Ойкава, захваченный игрой кумира, до последнего этого не замечал. Только после отбитого на тридцатом очке сетпоинта и объявленного перерыва он будто очнулся, вздрогнул, заметив внимание к себе, и судорожно начал перебирать возможные темы для разговора — сидеть в тишине было слишком неловко. — Всё равно я лучше вашего аса. Вновь поглощенный мыслями, только на этот раз совершенно другими, Тоору снова почти пропускает обращенный к нему вопрос. Он легко трясёт головой, хлопая глазами, и пытается привести мысли в порядок, хотя после таких удивительных розыгрышей на экране сложно сконцентрироваться на реальности. — Ну и в чём же ты лучше Ива-чана? Ушиджима почти не двигается, сидит уверенно и смотрит так же — можно сказать, даже не моргает, настолько тяжёлым и весомым казался его взгляд. И из-за этого легкая заминка, веки, на мгновения опущенные, рука, скомкавшая плед и почти сразу отпустившая, бросались в глаза слишком резко.  — Ты действительно хочешь сплетничать о любимом человеке? Ойкава вздрагивает и выбирает неподходящий момент, чтобы повернуться на кровати — матрас под ним предательски прогибается, и он наклоняется в сторону, к полу, и хотя быстро восстанавливает равновесие, Вакатоши всё равно хватает его за руку и тянет на себя. Теперь они сидят еще ближе друг к другу: их колени соприкасаются, а холодные ступни Ойкавы из раза в раз прижимаются к более тёплым Ушиджимы. Тоору ради какого-то спортивного интереса вытягивается и кончиками пальцев дотрагивается до голени Вакатоши — тот отвечает резким, машинальным толчком. Ушиджима снова смотрит ему прямо в глаза, и мысли у Ойкавы быстро-быстро перелетают с «господи, что происходит» до «те, кто называл его бесчувственным, просто не видели его взгляд». И Тоору действительно замечает в его неловкости, в его легком волнении какую-то щемящую нежность, совсем не сопоставимую с его образом, и пугается, хотя сам не знает, чего. Он вырывается быстро и резко, едва путается в сбившейся на пол простыне, но все равно отодвигается дальше и дальше, пока не оказывается на другой части кровати. Ойкава отворачивается, держась спокойно и непринуждённо, и касается груди, надеясь, что не делает это слишком заметно. И считает пульс, сбиваясь на десятой секунде. — Да, я хочу посплетничать о нём, — говорит, совсем не подумав, Тоору и улыбается . — В блоках, в атаках у меня статистика лучше, — неуверенно начинает Ушиджима, поглядывая на Ойкаву, будто пытаясь считать по нему, действительно стоит ли и что вообще стоит делать. Тоору прикрывает глаза, и при каждом его слове уголки губ растягиваются все сильнее и сильнее. — В приемах мы, скорее всего, одинаковы. А в подачах я тоже лучше… — Давай не о волейболе, — тяжело вздыхает, перебивая его, Ойкава и заваливается на кровать, закидывая руки за голову. — Чем ты лучше Ива-чана? Вакатоши заминается и думает, легко прикусив губу. Мыслей, что сказать, много, но так ли они нужны сейчас? — У меня нет девушки, — тихо и как-то робко (если это слово вообще применимо к его голосу) отзывается Ушиджима, поворачиваясь к стене. Тоору распахивает глаза и смеется не громко и не тихо, немного истерично: — И откуда ты всё знаешь? Вопрос риторический, но Вакатоши так и хочется ответить. — Я знаю тебя лучше него, — Ушиджима теряется, потому что совсем не хотел этого произносить, и оборачивается к нему, но Ойкава только мычит недоверчиво и продолжает ехидно улыбаться. — Я знаю, что ты любишь гулять в центральном парке около озера, потому что тебе нравится смотреть на маленьких детей около него. — Я знаю, что ты не веришь в свой талант и свои способности и до сих пор боишься подставить команду. — Я уверен, что ты любишь кино девяностых за то, что оно самое искреннее и романтичное. — Ты постоянно видишь недостатки в себе даже там, где их нет, потому что считаешь, что должен быть лучше. Ойкава лежит, зажмурившись сильнее, чем в самом начале, и не замечает, что все его тело трясет, хоть легко, почти неощутимо, но мелкая дрожь предательски проходится от кончиков пальцев до пяток. И хочется отвернуться, спрятаться, потому что чувство, будто всего тебя вывернули наизнанку, прочитали и собрали заново, слишком сильное, странное, необъяснимое, но самое главное — не неприятное. Тоору пытается отползти подальше, будто расстояние, даже маленькое, поможет ему забыть эти слова, но замирает, почувствовав теплую ладонь на своем плече. Ушиджима склоняется к нему и тихо, боясь спугнуть, шепчет на ухо, посылая своим сбившимся дыханием табун мурашек по телу: — Я сейчас рядом. И, кажется, что это конец. Вакатоши немного отстраняется, всё ещё нависая над ним, и Ойкава жмурится в страхе, изо всех сил желая не показаться перед ним слабым, и давится вздохом, тихо пискнув, когда Ушиджима почти падает на него и шипит, скорее, огорчённо, чем озлобленно: — А он — нет. — Если уж ты знаешь меня, то должен понимать, что я ничего не могу дать — однолюб, как ни крути, — горько усмехается Тоору, отворачиваясь. Вакатоши пытается его не касаться, до сих пор неуверенный, можно ли, и поэтому дотрагивается до линии подбородка одними кончиками, больше прося, нежели приказывая посмотреть на него. — Я умею ждать.

***

Тренировка была в самом разгаре; игроки уже поделились на команды и стояли по разные стороны сетки, одна — готовясь к подаче, другая — к приёму, как в зал кто-то постучался. Входную дверь никто не закрывал, они только повесили сетку, чтобы ловить улетающие мячи, но её легко можно было отодвинуть и пройти внутрь. Но стук повторился. Деревянная дверь стоически выдерживала на себе удары, слишком сильные для какого-то учителя или девчонки. Ханамаки, стоявший ближе всех, направился к выходу, пытаясь с расстояния заглянуть на улицу и увидеть, кто пришёл. То ли гость не слишком скрывался, то ли Такахиро удачно изогнулся всем телом, пытаясь удержаться на одной ноге, но уже через секунду он стоял лицом к парням и, показывая себе за спину, бормотал: — Ребят, что Ушивака делает у нас на пороге? Ойкава вздрагивает, выпуская из рук мяч и выпрямляясь, хотя раньше был одним из тех немногих, кого тренировка интересовала больше непонятного гостя. Он не хочет, но всё равно оборачивается, и делает это секунда в секунду с входящим в зал Ушиджимой. Он осматривается быстро, не останавливая надолго взгляд на чём-то одном, будто не раз здесь был и уже выучил, что где находится. Хотя это, впрочем, не удивляло — многие спорткомплексы были построены по одному плану. Тоору пытается быстро спрятаться за спиной стоявшего рядом с ним Ватари, но из-за разницы в десять с лишним сантиметров в росте выглядит жалко с крепко сжатыми на плечах парня пальцами и выглядывающей сверху головой. Вакатоши замечает его, сгорбившегося, надеявшегося на чудо, застывает на месте и пытается понять, зачем тот это делает. Догадок не было, поэтому он просто сказал, ничуть не стесняясь пристального внимания команды: — Мне нужен Ойкава Тоору. Тоору дёргается и ещё сильнее приседает и пригибается, хотя точно знает, что бесполезно, а всё равно пытается, потому что впервые чувствует себя так неловко под взглядами друзей. Он осторожно выглядывает из своего «укрытия», замечая озадаченные и слегка настороженные лица игроков, и тяжело сглатывает, натыкаясь на одно растерянное. Ушиджима смотрит на него непонимающе, и Ойкава никогда не думал, что когда-нибудь сможет считать себя мастером по определению его эмоций, но тот точно смущался, хотя и скрывал это. Но главное, что скрывалось в его выражении лица, — страх. Лёгкий, ещё несерьёзный, скрытый в чуть-чуть изломленной линии губ и прищуренных глазах, в позе, излишне зажатой, и взгляде, не застывшем, а почти судорожно бегающем. Тоору тяжело вздыхает и не понимает, почему, но чувствует себя виноватым — он выпрямляется и направляется к Вакатоши, чувствуя, как неуверенная, но искренняя улыбка сама расцветает на его лице. Ойкава не смотрит на Иваизуми, пытается пройти мимо и впивается ногтями в ладонь, лишь бы не повернуться к нему, не сдаться так легко и совсем без боя. Тоору встаёт рядом с Ушиджимой, чувствуя, как он незаметно, спрятавшись за их спинами, прикасается к его ладони, ничего не зная, но поддерживая, и не выдерживает — поворачивается к Хаджиме, ловит его удивлённый, но заинтересованный взгляд и понимает: Ревности в нём нет ни сколько. — Ребята, прошу внимания! — говорит громко, специально так, чтобы было слышно даже в самых отдаленных уголках зала. Вакатоши наклоняется к нему слегка, спрашивая, что он задумал, но Ойкава только отмахивается — не сейчас — и продолжает игриво и насмешливо, крепко-крепко сжимая его руку за своей спиной: — Познакомьтесь с моим парнем — Ушиджимой Вакатоши.