Oblivion

«Пепел, осевший на иссохшую бурую землю после попытки восстания, будет душить невинных еще долгие годы. Вы не в состоянии мне указывать: ваш мимолетный триумф, позорно построенный на костях подчиненных Дьявола, — лишь вопрос времени. Совет Серафимов вновь отказался признавать вашу кандидатуру, требуя справедливых выборов. Непосильная гибель Ребекки, вашего отца и брата, даже той жалкой Непризнанной — все они мертвы лишь по вашей вине. Рай никогда не позволит вам править преисподней.

И я лично об этом позабочусь».

Adna - Overthinking

      Мятая бумажка вспыхивает в шершавых пальцах, жжеными лоскутами падая на гладкий деревянный стол. На почерневшем пергаменте все еще отчетливо проступает почерк Гавриила, отчего мужчина громко выдыхает, стараясь заглушить внутренний шквал эмоций, — не помогает. Мерзкий ангел старается запугать его такими посланиями весь последний век: добился лишь того, что брюнета теперь мучает удушающая бессонница. И перстни с яркими изумрудами теперь хранятся в маленькой золотой шкатулке в нижнем ящике рабочего стола — на всякий случай.       — Он все никак не может успокоиться?       Демон вскидывает голову, натыкаясь глазами на темную макушку. Взгляд теплеет: девушка возится с роскошным букетом черных орхидей, терпеливо пытаясь засунуть непослушные стебли в прозрачную вазу. Сероватые крылья подрагивают от накатывающего раздражения, а он лишь усмехается: задерживает внимание на слегка завитых волосах дольше положенного, подмечая, что короткая стрижка ей идет не меньше роскошных иссиня-черных локон.       — Почти земной год прошел. Пора бы уже.       Она инстинктивно вздрагивает, позволяя непослушным цветам с громким хлюпаньем нырнуть в воду. Капли оседают на ее одежду и темно-бордовую скатерть журнального столика, оставляя несколько медленно разрастающихся темных пятен. Чертовы орхидеи, словно насмехаясь над ее неуклюжестью, распадаются в разные стороны, уродливо свешивая бутоны. И Мими не может шелохнуться, чтобы сделать хотя бы что-нибудь.       Перед глазами на миг мелькает до боли знакомое воспоминание, как тело лучшей подруги с хрустом проламывает треснутый лед.       Жмурится.       И почти не кричит, когда ее плеча касается холодная мужская рука.       — Давай помогу.       Он дышит ей в макушку, почти заботливо собирает цветы в кучу, переставляя несколько из них между собой, чтобы закрыть пустоты. Демоница зачарованно наблюдает за сильными руками, подавляя в себе желание поправить закатанные манжеты белой рубашки. Пожалуй, демон единственный, кто почти не изменился с тех самых пор.       — Загадочный поклонник так и не объявился?       Букет наконец-то собирается в одну общую картину, своей красотой преображая роскошный, но до боли пустой кабинет. Они не решились что-то здесь менять: бархатные кресла все так же стоят напротив зажженного камина, книжный шкаф все так же богат яркими обложками, на которые за столетие осел не один слой пыли. Пушистый ковер, письменный стол, из-за которого только что встал демон — он так и не привык к чужой обстановке. Но и расстаться с ней тоже был не в силах.       — Нет, — Мими наконец может вдохнуть полной грудью, когда он отстраняется, — но если так пойдет и дальше, то весь замок будет обставлен цветами. Бесы и так едва успевают воду менять да треклятые вазы искать. Жаль из них не сделать яда — бесполезные сорняки.       От его бархатистого смеха уголки губ сами собой ползут вверх, заставляя задержать взгляд на небрежно собранных волосах и легкой щетине. По-прежнему красив: отказавшись от дементоров, потерял и вечную молодость. Признаться, ей было наплевать, ведь проступающие морщинки в уголках глаз только украшали демона.       — Как Мамон?       Фаддею неудобно задавать этот вопрос, ведь он каждый раз видит, как в ее глазах тускнеет тот самый огонек, из-за которого Мими не выходит из его головы уже лет пятьдесят. Улыбка больше не касается нетронутых помадой губ, а в голосе слышатся нотки печальной обреченности:       — Недавно я проникла на Небеса, там есть один знакомый врач… Все по-старому: зрение не подлежит восстановлению, а память… — она запнулась, опуская взгляд на свои аккуратные лодочки. Когда-то Вики ходила в них на свидание с Дино: брюнетке не хватило духу выбросить коробку, — память будет исчезать со временем. На Земле это зовут деменцией, кажется.       Она облокачивается на подлокотник мягкого кресла, не поднимая головы на мужчину. Тот поджимает губы, борясь с желанием поправить выбившуюся из ее незамысловатый прически прядь. Мими фальшиво улыбается, незаметно кивая своим мыслям: он никогда не решится. Слишком закрытый, слишком не привыкший кому-либо открываться — она не в состоянии пробить многовековую стену холода и безразличия. Да и сил у нее на это, если честно, не осталось.       С трудом отрываясь от разглядывания миниатюрной женской фигуры, Фаддей подходит к письменному столу, зарываясь в средний ящик. Старается не смотреть на ярко-красный переплет, выуживая небольшую баночку из-под кипы устаревших отчетов. Еще одно напоминание о почившем отце.       — Отнесешь Люциферу?       Она ловит банку в последний момент, не скупясь на возмущение, отразившееся на миловидном лице. Разглядывает потертую этикетку, мигом все понимая: недовольство сходит на «нет», взгляд впивается в широкую спину. Произносит почти умоляюще:       — Ты же знаешь, что она не могла здесь остаться.       Демон не двигается, вглядываясь в затуманенные адские улочки через недавно высеченное окно — единственная деталь, которую он позволил себе добавить в отцовский кабинет. Даже через густую дымку он мог разглядеть золотую фигуру, воздвигнутую на площади вместо разрушенного падшего ангела. Сердце пропускает удар: постоянно кажется, что копна кудрявых волос маячит где-то рядом, и вот-вот начнет испытывать его терпение едкими шутками.       Но рядом с ним лишь подавленная Мими, которую он несколько лет уговаривал переехать в замок из-за постоянных панических атак. Конечно же, прикрываясь тем, что за отцом отсюда ухаживать гораздо удобнее.       — Он может взять один из амулетов Фенцио, если желает с ней повидаться, — из-за возникшего льда в его голосе хочется пустить пулю в висок, но демоница лишь крепче сжимает заветную баночку. — Я в этом участвовать не хочу.       Она не может его упрекнуть. Не может обнять со спины, прижимаясь со всей силы и безостановочно рыдая, выражая всю боль, что накопилась за долгие годы, хотя очень хочется. Вместо этого она касается своей правой руки, нащупывая на безымянном пальце золотую окантовку с выступающим изумрудом. Обдает колким холодом: дементор, заточенный в кольце, навсегда исчез еще на поле боя, превращая украшение в памятную безделушку, но брюнетка все равно силится стянуть перстень — ему давно пора в шкатулку к своим собратьям.       — Я тебе уже тысячу раз говорил и скажу еще раз: оставь его.       Мими замирает. Он не оборачивается: все так же рассматривает памятник, чувствуя ее волнительную ауру с привкусом кислой вишни. Через пару секунд в комнате вновь воцаряется удушающая тишина, а легкий порыв ветра вздымает темные пряди — Мими ушла. Устало вздыхает.       Он не может дать того, чего она заслуживает. Перстень и роскошные букеты каждое утро — единственное, на что способно его сердце.       Ариэль назвал бы его трусом и тюфяком. Возможно, даже заставил наконец-таки сделать заветный первый шаг.       Но младшего братишки рядом не было.       А ухмыляющаяся золотая фигура юнца с гравировкой «Любимому товарищу и верному брату» на центральной площади совсем не могла его заменить.

***

Lissie - Go your own way

      — Я хочу, чтобы ты пошел со мной.       Он в который раз устало вздыхает, пряча лицо в ладонях. Слава судьбе, Сэми приспичило спуститься к морю как раз вовремя — не увидит эту слезливую сцену, будто недавно изданную в каком-нибудь бульварном романе, заставляющую плакать всех женщин мира. Включая ту, что прямо сейчас умоляет его за спиной. Снова.       — Пожалуйста, — стальная выдержка чуть не трескается, когда темная макушка мягко касается его меж лопаток. Короткий сбивчивый вздох — с каждым разом выдерживать это все труднее и труднее. — Вернись. Просто вернись ко мне. Я же знаю, что ты хочешь.       Хочет? Слабо сказано. Да он каждую ночь звезды считает просто потому, что мысли о ней не выходят из головы, как бы ни старался. Возможно, всему виной этот проклятый пушистый плед, который она заботливо притащила из своей комнаты, еще когда их скромный домик на холме не был достроен. Честно — несколько раз порывался выкинуть дорогую ткань в море, но не смог. И уже сам устал притворяться, что не знает, почему.       — Я же знаю, что ты любишь…       Не выдерживает: разворачивается, хватая демоницу за щеки, заставляя посмотреть прямо в его глаза. В ее взгляде лишь мольба — искренняя и беззащитная, больно колющая неумирающей надеждой. Словно зеркало отражает его чувства… Иронично.       Дино потерял счет времени, потерял близких людей, потерял зрение — частично, но шрам от смертельной руны ныл до сих пор, розоватой полосой пройдясь по бледной коже. Возможно, он потерял веру — иначе какого черта уже почти век скитался в Обливионе, больше всего боясь оказаться под гнетом Гавриила? Откровенно говоря, потерь было не счесть, но одно шаткое «но» в виде теплых чувств к бывшей всаднице не давало ему пасть духом. И пусть они видятся раз в несколько лет. Одно ее появление вызывает в нем стаю давно забытых бабочек, бьющихся о ребра, безумных. Как и он, когда слова складываются в давным-давно заученную истину:       — Ангелам не место в Аду: увяну, ты не успеешь опомниться, — Лиора вздрагивает, тыльной стороной ладони стирая мелкую слезинку на щеке. — А ты? Бросишь своего брата один на один с небесным правосудием, зная, как он отреагировал на недавнее предательство?       Поджимает губы — дурацкая привычка, служащая знаком смирения. Возможно, однажды один из них решится бросить все в топку, не страшась пагубных последствий и неумолимых обстоятельств. Возможно.       В последний раз прижимается к нему всем телом, зарываясь пальцами в пшеничные волосы. Поцелуй выходит трепетным: ведут себя как маленькие дети, еще не знающие, насколько жестока иногда бывает судьба. Признаться, Лиора ее ненавидела. Только кому от этой ненависти становилось легче?       Руки медленно перемещаются на лицо: она старается запомнить каждую деталь, заглядывает в глубокие ледяные глаза, ища там свое успокоение. И всегда находя: когда Дино зарывается носом в ее шею, укрывая их крыльями от всего остального мира, становится теплее. Два израненных сердца бьются в унисон, на миг позволяя забыть обо всем, что произошло. Оставляя только любовь, которая грела сильнее самого яркого пламени.       — Может быть, в следующей жизни.       Он разрывает объятия и распахивает крылья, все еще держа ее за руку. Не сопротивляется: легкая улыбка касается искусанных губ, а охрипший голос шепчет в ответ:       — Может быть.       Она исчезает так же быстро, как и всегда — не оставляет после себя ничего, кроме горькой печали, повисшей в воздухе тонкой нотой. Его рука так и осталась висеть в воздухе до тех пор, пока за спиной не раздался резкий взмах крыльев, сопровождающийся сильным порывом ветра.       — Конченный идиот, вы оба, — делает резкую паузу, стряхивая с крыльев капли дождя — конченные, — Сэми скрещивает руки на груди и, кажется, глаза закатывает выше неба, — два идиота нашли друг друга, — Дино лишь хмыкает в ответ, невзначай толкая брюнета плечом по пути к краю обрыва. — Нет, ну серьезно: разве любовь не залечивает давние раны?       — Далеко не все.       Ангел плюхается на зеленую траву, свешивая ноги над морем. Оно как никогда спокойное: редкие волны кое-где пенятся над чистой гладью, рассыпаясь в проблески белесой пены. Хоть надоедливые лучи уже начинают не спеша прятаться за далекой линией горизонта, солнце светит ярко, возвышаясь над Обливионом плоским белым диском. Сэми приземляется рядом и, поддавшись на миг проявившейся досаде, срывает несколько мелких цветов, яркими пятнами выделяющихся на изумрудном покрывале. После того, как все закончилось, растут словно сорняки.       — Не тебе меня упрекать, — наконец выдыхая после болезненной разлуки, молвит Дино, наблюдая, как чистый небесный оттенок постепенно наливается нежно-розовым, — но ты мог бы уже давно вернуться на Небеса, начать жить с чистого листа. Никогда не хотел воодушевлять грызть гранит науки таких же непутевых, как и мы когда-то? Вновь поржать и поиздеваться над новенькими Непризнанными?       — Сплюнь, — брюнет кривит лицо, толкая друга в плечо. Тот лишь смеется. — Мы оба знаем, что там нас ждет только мерзкая ухмылка Гавриила.       — А как же синий порошок, который ты выторговал у Мими?       Он тут же жалеет, что затронул эту тему: задор Сэми моментально гаснет, сменяясь глубокой задумчивостью. Скулы саднит от напряжения — знает же, что голубоватые блестки напрочь стирают память и, скорее всего, позволили бы ему жить счастливо. Прекратить бегать от собственных страхов, навсегда распрощавшись с насыщенными картинками прошлого, мелкими стеклышками старого калейдоскопа переливающихся во снах. Сэми же так давно этого хотел — второй шанс, что достается лишь единожды.       Но, когда заветная склянка оказалась в его руках, а первые крупицы синего порошка коснулись длинных худых пальцев, на подкорке израненного сознания мелькнула его улыбка. Открытая, искренняя и живая. После нее перед глазами пронеслись рыжие волосы и крупные веснушки, сбитые костяшки и гладкие смольные перья. Казалось, что даже заливистый смех пронесся где-то недалеко, стремительно улетая на колючих порывах знойного ветра.       «Меня бы ты тоже забыл?»       Рука дрогнула. Сэми отчетливо помнит этот момент: как он, рвано выдохнув и покорно прикрыв глаза, наклонил колбу, позволяя мелким блесткам рассеяться на ветру, не оставляя после себя и следа спасения. Потому что они им никогда не являлись.       И сейчас, когда Дино смотрит на него чересчур виновато, бегая глазами туда-сюда и не решаясь перевести тему, брюнет вскидывает руку вверх, позволяя очередному порыву стихии растрепать его и без того непослушные волосы. Так, как это частенько делал один рыжий демон, пока еще трепетно хранящийся в памяти.       — Так я никогда и не говорил, что нормальный, — Сэми взъерошивает порывом ветра светлые пряди, покорно забивающиеся в рот, заставляя Дино плеваться от колкой неожиданности. Смеется тихо, наблюдая за рваными движениями старого друга, наверное едва ли осознавая, как много времени прошло с тех самых пор, когда он еще совсем ребенком наблюдал за ним с детским восхищением. Это было вчера или сотни лет назад?       Собственные, тщательно охраняемые воспоминания тускнеют, с каждым днем унося образ возлюбленного за горизонт Небытия: Сэми едва помнит голос, тщетно вырывая из памяти моменты, подобно обрывкам из дневника, разбросанных в старой коробочке. Воспоминания мелькают в сознании, словно немое черно-белое кино. Ангел уже и сам не уверен, что все — не плод проворного разума. Все старательно оттягивает момент забвения.       «Я сам его забуду, как и ты. Как и все вокруг».

***

      «Когда я попала сюда, было невыносимо. Даже тошно. Тошно смотреть на все эти презрительные лица ангелов и демонов, готовых в любой момент вонзить нож в спину. Тошно сидеть на скучных лекциях, не понимая и половины из того, что щебечет себе под нос старик Фенцио. Хотелось исчезнуть и послать всю идею с перерождением куда подальше, смиренно топая в свой пыльный гроб.       Но потом появился ты.       Зажег фитиль моей ненависти так молниеносно, что я даже не успела понять, что произошло. Ты раздражал меня всем: надменной походкой, наглой ухмылкой, безмерным высокомерием… А еще рубашка твоя дурацкая.       Я часто думаю о том, что пророчество перечеркнуло наш заветный шанс быть вместе, навсегда отнимая друг от друга. Но потом я понимаю, что если бы не оно, то мы бы продолжали испытывать взаимную неприязнь, иногда переливающуюся за края глубокой чаши терпения.       Мы бы не узнали друг друга. Два сломленных, словно тонкие спички, не нашли бы спасение в любви.       Ну вот, я прокололась. Хотела дотянуть драму до последней строчки, но не получилось.       В любом случае, важно лишь одно: теперь ты бы никогда не позволил мне исчезнуть. Даже если это потребуется для спасения целого мира или какого-нибудь (не)значительного пророчества. Понимаешь, к чему я клоню? Я достала меч. Тогда, в казино, воспользовавшись тем, что тебя отвлекли, приняла облик Эдгара и вскрыла замок. Такова моя способность. Недостойная главной фигуры в этой истории.       Чувствую себя даже большей идиоткой, чем обычно: все это время так слепо доверять твоему отцу, внимая его словам, словно Библии, и даже ни на миг не подозревая ни намека на обман. Заигравшись в Ромео и Джульетту, мы забыли, что являемся лишь пешками на этой шахматной доске вечного противостояния Небес и Ада. Пешками, которые в последний момент могут сыграть решающую роль в этой нелегкой борьбе.       А я подчиняюсь суровым правилам игры, делая вид, что остаюсь в неведении. Обманываю тебя каждый день, предаваясь последним радостным моментам в твоих объятиях. И стараюсь плакать меньше, чтобы ты ненароком не заметил.       Грею себя мыслью, что моя скорая кончина не станет напрасной: помимо мира, душа твоей матери наконец-то освободится от тугих оков прошлого, найдя путь в царство мертвых. Возможно, она отыщет дьявола в небытие, и будут они жить долго и счастливо. Он ведь всегда делал все для нее — и камни нашел, оба из которых скоро окажутся в моих руках. И сына подготовил к главной развязке последнего тысячелетия.       Ты Равновесие, Люцифер. Всегда им был. И мне стыдно, что я не поняла это с первой секунды, как увидела тебя. С того момента, как ты принялся залечивать мои раны, учить заклинаниям, а затем и вовсе вытаскивать из каждой передряги.       Прости меня. Если сможешь — прости.       Но я не могу поступить иначе. Мир будет спасен. Равновесие восстановлено. Душа Лилит обретет покой.       Не уверена, что моя тоже.

Я люблю тебя.

Твоя Вики».

      Он знает каждую строку наизусть, но все равно бережно складывает хрупкий пергамент раз за разом, пряча мятую бумагу в ящике деревянного стола. Слова, выведенные кривым почерком, ранят хуже стрел, не оставляя шанса затянуться все еще ноющим шрамам прошлого. Эта комната без нее пустует: больше не витает в воздухе тонкий аромат яблок и корицы, больше не разглядеть девичье тело, запутавшееся в черных простынях. Ее смерть, как бесконечное топливо, еще несколько лет заставляла Люцифера беспорядочно распадаться на яркие искры адского пламени, испепеляя бесов то тут, то там. Его даже на время выселили из дворца.       Именно тогда он вернулся сюда — в маленькую скромную спальню на адском факультете, хранящую в себе драгоценные воспоминания о Непризнанной. И небось сам черт его дернул залезть в забытый письменный стол, чтобы поискать там какие-то бумаги.       Люцифер устало потирает переносицу, даже не пытаясь вспомнить, сколько часов он спал за последние несколько дней: работы в Аду было не счесть, особенно когда Гавриил опять начинает пытаться присвоить себе преисподнюю. Голова ныла жутко, пульсирующей болью отдаваясь в набухшие виски. Прочистив горло, демон встает с кровати, в последний раз бегло оглядывая помещение.       Он вывез отсюда все, что могло напомнить о ней. Даже сменил чертовы рубашки на черные водолазки и пиджаки, стараясь не вспоминать о похожем стиле покойного младшего брата. Но письмо… оно всегда ждало его здесь, позволяя хотя бы на секунду ощутить ее присутствие рядом. Еще раз пройтись по больному, стиснув зубы и задержав дыхание.       Люцифер по-другому не мог. Хоть через век, хоть через десять — неизвестно, что должно случиться, чтобы он ее отпустил.       Уже в коридоре, после того, как его чуть не сбила компания новеньких демонов, снующая по школе в припадке безделья, из раздумий его вырывает громкий оклик Мими, стремительно приближающейся на высоких шпильках. И как только на них ходят?       — Спец задание для любимчика, — девушка ловко кидает небольшую баночку ему прямо в руки, — Повелитель лично позаботился о том, чтобы я передала поручение тебе.       Выгибая одну бровь в притворном удивлении, он вчитывается в этикетку, зависая на мгновение: заживляющая мазь. Подавить воспоминания, как Непризнанная шипела из-за кровоточащих коленок, получается плохо, но демон натягивает фальшивую улыбку, с усмешкой произнося:       — Так и не признался, что это он каждое утро оставляет по букетику под твоей дверью? — демоница моментально вспыхивает, сильнее вжимаясь пальцами в очертания своей талии. — Ох, Мими, ну не переживай ты так: найдутся еще в твоей жизни мужчины порешительнее.       Вместо ответа в его голову летит маленький сиреневый камень, и брюнет, не скупясь на подколы, успешно ловит его одной рукой, затыкаясь лишь когда приходит осознание, для чего нужен этот амулет. Быстро проведя в мыслях логическую цепочку, он почти не слышит, как Мими, стремительно удаляясь на каблуках, злобно шипит:       — И как только она его терпела?

***

      Назойливый щебет каких-то крошечных птиц, уж слишком похожих на воробьев, раздражает слух, заставляя искривиться в презрительной гримасе. Угораздило же спуститься под утро: пока грязно-фиолетовое небо низко нависает плотной ширмой, давая прорваться сквозь облака лишь полупрозрачному тонкому месяцу. Это место душит его: стискивает горло, запирая кислород в легких, каждую секунду заставляя нервно оглядывать скромную веранду совершенно обычного жилого дома. Зеленоватые стены, выбеленная деревянная дверь и противная трель заедающего звонка почти доводят Люцифера до ручки, так, что он успевает несколько раз пожалеть о том, что согласился на эту авантюру, прежде чем в доме все-таки слышится намек на копошение перед замком. Слава Сатане.       Как бы он не пытался скрыть, но, натыкаясь взглядом на пшеничные волосы, демон шумно сглатывает, сжимая пальцы на потрепанном деревянном косяке.       — Дейв, я же сказал, что скоро запла…       На лице Люцифера мелькает горькая ухмылка, стоит только юноше распахнуть глаза от увиденного. Оставалось только рот приоткрыть: чем тебе не комичная ситуация из легкой одноразовой комедии? Пока парень отходит от шока, демон морщится с его внешнего вида: мятая растянутая футболка, очевидно большие по размеру шорты и белые пушистые тапки — он даже догадывается, кто их выбирал. И стоило ли это того?       — Но… как?       Долгое осознание блондина заставляет тяжко вздохнуть и приковать взгляд к светло-голубым глазам. От дьявольского напора человек вздрагивает, но взор не отводит: молчаливое противостояние, от которого подустали оба. Именно поэтому Люцифер сдается первым, мельком оглядывая опухшие веки и синеватые мешки под глазами, от которых юноша выглядел старше лет на десять.       — Старик Фенцио напоминает о себе даже после смерти, — на этих словах в его руке будто невзначай мелькает небольшой амулет, тот самый, который ему вручила Мими. — Ну, как земные делишки? Смотрю, бессонница не отпускает?       Страх оппонента сходит на «нет»: он хмурит брови, все еще не боясь укора красных глаз, и скрещивает руки на груди, отчего футболка слегка натягивается на довольно худощавом теле. Мда, жизнь потрепала. А ведь даже начаться толком не успела.       — Тебе не следовало приходить, — пусть и в человеческом обличье, блондин держался достойно, не изменяя самому себе. Холод и стойкость — две черты, которые из ангелов не искоренишь ни при каких обстоятельствах. — Не знаю, как вы нас вычислили, но уходи, пока она не…       — Раф, я понимаю, что он твой друг, но пять утра…       Они застывают оба. Рафаил — из-за страха раскрытия тайны, которая стоит им целой обретенной жизни. Люцифер — из-за растерянности. Такие знакомые уверенные и жесткие ноты в родном голосе. Такое незнакомое чувство облегчения: цела. И, он надеется, невредима.       — Если ты не можешь сказать «нет», то…       Быстрые шаги становятся все ближе и ближе, не помогая бывшему ангелу очнуться от предобморочного состояния. Когда за его плечом показывается верхушка небрежного пучка темно-русых волос, Люцифер бледнеет. Когда на отчего-то повзрослевшем и осунувшемся лице сестры застывает тревога и страх, а зеленые глаза впиваются в его безразличную маску, из горла вырывается лишь прерывистый хрип, чем-то отдаленно напоминающий слова:       — Привет, Кайла.       Он скучал по несносной бестии, что одним взмахом розовых волос могла переманить любого на свою сторону, наплевав на все моральные устои. Он скучал по наглой усмешке, появляющейся на пухлых розовых губах всякий раз, когда очередная пакость проходила успешно. Он скучал по Чуме. Скучал по ее заливистому смеху, сопровождающему едкие комментарии Голода.       Но сейчас, видя стеклянные глаза и дрожащие хрупкие плечи, он понимает, что в глубине души любимый образ младшей сестры растаял. Погиб на войне, увидев прогремевший взрыв в глубокой пропасти.       — Оставь…       Она находит в себе силы развернуться к Рафаилу. Тот едва заметно кивает, чуть сжимая тонкие девичьи пальцы, и скрывается в полутьме пустого коридора. Люцифера чуть ли не передергивает с непривычки: на его спине определенно не доставало могучих молочных крыльев.       — Первый вопрос, — стирая крупные слезы с впалых щек, она даже не пытается казаться менее разбитой. Не получается, — какого черта я тебя вижу? Твой презирающий взгляд мне и так в кошмарах снится, вполне хватает.       — Это — первостепенное из того, что тебя интересует?       Она замолкает на полуслове, наплевав на непрекращающийся поток слез, медленно стекающий по подбородку на такую же мятую футболку, как и у ее возлюбленного. Демон смотрит: стискивает зубы и поджимает губы, борясь с противоречивыми чувствами внутри. С одной стороны, она предала их. С другой — какого же черта он тогда стоит на пороге облезлого дома на Земле?       — Я бы хотела, — всхлип срывается с ее губ, утопая в предрассветной тишине. Терзания в душе давят с новой силой. — Я бы хотела, чтобы ты ушел.       — Правда?       Всхлип повторяется. Затем еще и еще, переходя за черту мнимой истерики, выливается в удушающие рыдания, когда русая макушка утыкается в его тонкую водолазку. Люцифера будто бы пуля прошибла: в который раз за несколько минут он застывает в растерянности, ощущая, как слабая дрожь в женском теле усиливается с каждым новым вздохом. Именно тогда он принимает решение: стискивает сестру в крепких теплых объятиях, опуская голову на спутанную копну волос. И ослабевает хватку, ведь девушка скулит от боли, когда он нечаянно касается спины. Похоже, причина бессонницы найдена.       Люцифер не знает, сколько длилась беззвучная истерика, но очнулся он лишь когда рядом с ним на стол с громким стуком приземлилась чашка горьковатого кофе. Кайла, укутавшись в колючий плед, предпочла зеленый чай. А в полупустом доме и правда было холодно.       — Я не могла иначе, — она с грустью разглядывает улыбающегося львенка на своей кружке, стыдясь поднять покрасневшие глаза на брата. — Гулять по Аду, подниматься в школу, жить во дворце — меня убивал каждый шаг. Каждый. Воспоминания, словно бесконечное немое кино, постоянно плясали в голове. С ума сводили. А когда Рафа приговорили к смертной казни за измену…       Она рассказывает историю, известную обоим, но лишь сейчас, наблюдая, как при каждом сказанном слове ее дыхание становится все резче, обрывая слова и заставляя захлебываться в душащей тишине этой лачуги, предрекая новый поток истерики, демон понимает, что к чему. Взяв себя в руки и сделав щедрый глоток успокаивающего напитка, девушка продолжила:       — Нам оставалось только бежать. Не столько от Гавриила, сколько от самих себя.       После этих слов между ними застывает тишина, нарушаемая лишь ритмичным тиканьем настенных часов и стекающей из крана водой. Вместо ответа Люцифер опускает руку в карман своего пиджака: баночка заживляющей мази, словно гладкая шайба, скользит по столу, останавливаясь возле удивленной сестры.       — Наносить на ночь на всю спину. Не вздумайте двигаться — боль только усилится, вызывая сильное кровотечение, — он говорит быстро и четко, стараясь не возвращаться вновь к навязчивым картинкам у библиотеки. — Тут хватит для двоих на месяц, за это время боль должна утихнуть.       — Такие шрамы не перестают ныть даже после смерти.       Она впервые усмехается: слабо и горько, дрожащими пальцами разглаживая этикетку на заветном спасении. Он снова наблюдает за ней, замечая одну деталь, выбивающую всякий воздух из легких: тонкая серебряная окантовка на безымянном пальце едва поблескивает под тусклым светом лампы, заставляя Люцифера прочистить горло.       — Кайла, — она наконец-то поднимает глаза, в которых отражается проблеск благодарности, — а кто такой Дейв?       Она теряется лишь на мгновение, но затем все понимает. Неосознанно прячет левую руку под стол, легкомысленно пожимая плечами и уклончиво отвечая:       — Священник.       Демон хмыкает. Пытаясь сложить в голове очевидные, но такие странные для него факты, он хмурит брови, мыслями улетая далеко от скромной облезлой кухни. Смерти это определенно бы не понравилось: конечно, он все еще заботится о ней — доказательством служила одна чертова баночка. Но это не отменяет того, что он зол и обижен. Не одной Кайле хотелось бы сбежать от каждодневного кошмара на Небесах, уклоняясь от нависшей ответственности.       Однако, вырванные с корнем крылья точно того не стоят.       — Я знаю, о чем ты думаешь, — она впервые тепло улыбается, сильнее склоняясь над столом и переходя на шепот. — Позор семьи, бессовестная дура — пусть называют, как хотят. После всего, что случилось, шанс на новую жизнь с чистого листа, в которой призраки прошлого преследуют тебя лишь иногда, не превращаясь в рутину, бесценен.       Русые пряди из рассыпающегося пучка опадают на плечи, делая ее похожей на грустного подростка, страдающего от приступов депрессии. Тонкие пальцы сжимаются в маленькие кулачки, на какой-то миг возвращая ей облик бесстрашной всадницы, готовой рвать и метать ради намеченной цели. Только на миг.       — Травмы, оставленные войной, съедали меня каждый день. Родной дом наконец-то превратился в настоящий Ад, — она умолкает, откидываясь обратно на спинку жесткого стула. Понимая, что Люцифер не проронил ни слова. — Ты бы не желал пережить такое тому, кто тебе дорог. Я уверена в этом.       За окном гаснут фонари: светает. Демон медленно кивает, все так же молча поднимаясь из-за стола и в тяжких раздумьях двигаясь к входной двери. Даже в какой-то степени виновато Кайла опускает глаза на потертый стол, окрикивая его, когда щелкает замок:       — Люцифер!       Покорно останавливается, разворачиваясь в сторону сестры. В последний раз осматривает худую фигуру, яркие зеленые глаза и тонкое кольцо. Украдкой думает, что русый ей идет не меньше розового. Но с розовым, все же, лучше.       — Спасибо, и… не приходи сюда больше. Пожалуйста.       В ее голосе мольба. Люцифер изменяет себе — и подчиняется ей.       Улица радует его освежающими порывами холодного утреннего ветра и посветлевшим небом. Шагая по мощеной дороге меж одинаковых домов и редких позеленевших деревьев, он останавливается, наслаждаясь неподдельной красотой. Вокруг — ни души, а впереди — небольшой склон с одинокой деревянной лавочкой. Приземляясь на худые доски, он не может оторвать взгляд от раскинувшегося вида: далекий город, небольшой лес и горы, из-за которых вот-вот покажется долгожданное солнце.

***

      — Сука!       Дверца кухонного гарнитура с треском врезается в шкафчик с такой силой, что верхнее крепление отлетает к чертям собачьим. Чайник свистит как обезумевший, побуждая незадачливую хозяйку громко выругаться и пнуть неподалеку стоящий стул, тут же хватаясь за пострадавшую ступню. Где-то на фоне недовольно мяучет жирный кот — к психам своей владелицы он привыкает уже полгода, но пустые миски пока вытерпеть не в состоянии. Возможно, толстяк Люцифер — единственное создание, способное заставить девушку умерить свой гневный пыл.       — Хороший мальчик, — она ласково гладит животное, когда тот с аппетитом набрасывается на вареную курицу. К слову, которую она сама терпеть не может.       Но, стоит только любимому питомцу пропасть из виду, она снова впадает в агонию: выбрасывает какие-то ненужные бумажки, среди которых наверняка затерялись рецепты от врача, грозно рыча себе под нос. Понимая, что на кухне ее не ждет ничего, ныряет в гостиную, находя причину своего отвратительного настроения на журнальном столике. Снова ругается: телефон валяется на самом видном месте, которое она, как обычно, пропустила. Стараясь не закричать в голос, набирает до боли знакомые цифры и громко топчет ногой, вызывая недовольное урчание со стороны пушистого. Конечно, он улегся на диване: законы нам не писаны!       — Если вы хотите оставить голосовое сообщение, нажмите «один». Если вы хотите перезвонить позже, нажмите «два». Если вы хотите, чтобы ваша психованная подруга не звонила вам в шесть утра, мать его, передайте ей заветное «пошла на…»       — Да-да, очень смешно и оригинально, можешь собой гордиться. Я-то знаю, что у тебя токсикоз.       — Отвали, тварина, — девушка на том конце сладко зевнула, очевидно, потягиваясь на мягкой кровати. — Вот рожу и настанет моя очередь выносить тебе мозг, будешь знать.       Она фыркает, падая на диван прямо рядом с котом. Питомец тут же мурлычет, забираясь на худые колени и утыкаясь мордой в изношенную одежду. Он вообще-то тоже устал.       — Некогда обмениваться угрозами, подружка. Колись, куда ты спрятала мои сигареты?       Молчание в трубке заставляет ее закатить глаза, нетерпеливо впиваясь пальцами в мягкую обивку. Из приоткрытого окна начинает невыносимо дуть, а женское тело, прикрытое лишь тонкой мужской футболкой, начинает едва заметно дрожать. Еще не хватало заболеть: у нее на полуфабрикаты денег едва хватало, а уж лекарства в бюджет точно не вписывались.       — Скажу, если ты пообещаешь мне, что позвонишь Майку.       Рука звучно встречается с лицом, оставляя красноватый след на бледной коже. Девушка раздраженно стонет прямо в телефон, надеясь, что подружка по ту сторону оглохнет, тут же забывая о своем глупом условии. И даже не хочет слушать градом посыпавшиеся оправдания, смахивая пушистого с ног и возвращаясь на кухню.       — Дура, он любит тебя! Знаешь ли, не каждый парень готов смириться с кардинальными переменами в характере своей невесты после того, как та угодила в кому. А Майк не то, что мирится — он буквально единственный из тех людей, кто старается и может понять тебя.       — Скажи это моему психиатру, — она усмехается, разрывая пакетик быстрорастворимого кофе. Довольно щурится от приятного запаха, когда сахарная смесь растворяется в кипятке.       — Я серьезно, — подруга бурчит, чередуя свои недовольства с чавканьем. Видимо, малыш потребовал раннего завтрака. — Он ценит тебя, готов обеспечивать. Постоянно покупает тебе эти дурацкие антидепрессанты, терпит твой комок шерсти, который ты так резко решила завести… Ненавидела ведь котов! А как после кошмаров он тебя успокаивал, а?       Кружка с кофе выпадает из ее рук, разбиваясь о серую плитку и разливая все содержимое на холодный пол. Капли кипятка попадают на высокие теплые гольфы, слегка обжигая кожу даже через ткань. Девушка справляется с дрожью, резко бросая в трубку:       — Я не хочу об этом говорить.       Телефон вместе с щебетанием подруги летит на стол, а она сама опускается на дрожащих коленях, стаскивая какую-то тряпку с края раковины. Кофе впитывается плохо, а ей плакать хочется от того, что учащенное дыхание унять не получается. Собирает осколки трясущимися пальцами, кое-как поднимаясь обратно и скидывая стекло в урну. Перед глазами начинает усиленно рябить, но, собрав последние силы в кулак, она подходит к столу и берет в руки смартфон. Навязчивая мелодия входящего бьет по ушам, поэтому приходится принять вызов.       — Они в щели над вытяжкой.       Моментально становится проще: она тянется в указанное место, вместе с сигаретами доставая какую-то богом забытую зажигалку. Губы расползаются в облегченной улыбке, без задней мысли произнося:       — Спасибо, Мим…       — Да какого хрена?!       Она осекается на полуслове, но бурю на том конце уже не остановить: оскорбленная в который раз высказывает ей свою обиду на повышенных тонах, давя на мозги даже хуже надрывающегося чайника.       — Пять лет, пять, сука, лет! Рука об руку, плечом к плечу — и какая-то авария заставила тебя напрочь забыть мое имя! Четыре буквы, два слога — Лили. Л-И-Л-И. Сколько еще раз мне нужно повторить?!       — Прости-прости, — она в панике разрывает пачку, наспех вытаскивая сигарету из общей кучи. Руки снова трясутся, поэтому получается плохо. — Правда не знаю, что на меня нашло…       — Поговори с Майком, — все еще озлобленно, но уже не так громко ворчит Лили, — этот парень — единственный, кто может вытерпеть твои закидоны.       Линия обрывается, позволяя девушке откинуть телефон куда подальше. Она наконец-то расправляется с сигаретой, тянясь к желтой зажигалке. Чиркает — слабый огонек появляется на секунду и тут же гаснет, не успевая поджечь бумажку.       — Черт, черт, черт!       Стул отлетает в гарнитур, по пути сбивая одну из кошачьих мисок. Девушка мгновенно ныряет в спальню, не прекращая причитать ни на секунду: поспешно натягивает какой-то растянутый темный худи, завязывая волосы в высокий хвост. Так же быстро находит в куче одежды светлые джинсы, которые еле-еле налезают на ее теплые гольфы. Ее все это мало волнует: на кухню она возвращается словно фурия, хватая со стола рассыпанные сигареты, со всей силы пихая их в карман, ломая хрупкие фильтры. И, наконец, ее отрезвляет жалобное мяуканье за спиной.       Антураж не вдохновляющий: разлитая лужа кофе, полная мусорка, еле живой стул и наполовину отвалившаяся дверца гарнитура. Телефон больше не вибрирует — даже у Лили кончилось терпение из-за ее постоянных срывов. Она сглатывает ком в горле и закрывает глаза руками, больше всего на свете желая заплакать. Ни черта не выходит — гребанные таблетки не подошли и отбили всякую возможность держать хотя бы что-то под контролем.       После того, как бежевая лужа все-таки поддалась тряпкам, она возвращается в свою комнату, тут же натыкаясь на настенное зеркало. Ее психиатр говорил, что люди после комы могут начать вести себя по-другому. Но с ней все было иначе: ее не покидало ощущение, что часть ее жизни «до» просто нагло вырезали из таймлайна, не оставляя даже размытых воспоминаний. Ее не покидало чувство, что ее жизнь кто-то своровал. А ведь было жутко интересно, почему ей снятся кошмары с разными размытыми образами, после которых она рыдает как проклятая. Почему всякий раз, когда она пытается сесть в кресло, а напротив сидит ее врач за письменным столом, ее накрывает паническая атака и чувство чего-то необратимого и ужасного. Почему ей слабо верилось в то, что отец умер от горя, пока она лежала в коме.       Почему ее не покидало чувство, что ее жизнь совершенно не её, чужая? Почему ей кажется, что эту жизнь отобрали и навязали ей?       Она оглядывает свое отражение и даже в нем что-то кажется слишком непривычным. Каштановые волосы обрамляют лицо: несколько прядей выбились из хвоста, легкими кудрями прикрывая лоб. Может, стоило бы перекраситься в блонд — будет хорошо сочетаться со светло-серым оттенком глаз.       И последнее, что смотрелось чуждо, — тонкое золотое кольцо на безымянном пальце. Судя по утверждениям Лили, Майк сделал предложение за несколько дней до аварии, в кругу самых близких и друзей. Она не помнит: не помнит ни радости, ни поздравлений, ни яркого салюта, который новобрачным устроили в качестве поздравления. Ее жизнь будто стерли ластиком, бросая начинать с нуля в целых двадцать три.       Кое-как оторвавшись от зеркала, она снова выныривает в коридор, твердым шагом направляясь к входной двери. Наспех натягивает кроссовки, кидает любящий взгляд на кота и выбегает на улицу, даже не закрыв дверь. Надо подышать и найти зажигалку. А утром, как назло, улицы пустынны и в который раз оставляют ее в полном одиночестве.       До ближайшего магазина метров триста. Зябко: наверное, стоило все-таки прихватить куртку. Она рассекает узкую пыльную дорогу, ускоряя шаг в безуспешных попытках согреться. Морщится от назойливого щебетания птиц, не обращая никакого внимания на медленно наступающий рассвет и выплывающее солнце. Вокруг по-прежнему не души, и она пытается подавить очередной порыв гнева, стискивая зубы и посильнее кутая руки в мягкую ткань толстовки.       И, когда раненое терпение уже готово было кануть в небытие, она замечает свое спасение: силуэт мужчины, сгорбленный на деревянной лавочке на краю обрывистого склона. Наплевав на все нормы приличия, она переходит на бег, в конце концов с грохотом опускаясь рядом с незнакомцем, отчего почти гнилые доски недовольно трещат.       — Огонька не найдется?

Hans Zimmer - One day

      Зажатая меж зубов сигарета почти выпадает изо рта стоит только мужчине обернуться в ее сторону. Из-за первых лучей солнца его глаза отливают насыщенным красным, и от удивленного взгляда напротив она замирает в оцепенении. Небрежно спадающие темные пряди на лоб, легкая щетина, рисунки на шее, мельком виднеющиеся из-за ворота черной водолазки… Красивый. Кажется, она его где-то видела.       — Вы с Эдинбурга? Лицо больно знакомое.       Он не отвечает. Огненный взор изучает ее настолько пристально, что колени подкашиваются. На секунду ей кажется, что на лице мужчины мелькает выражение глубокой скорби, и она ежится от неловкости, вспоминая, что всего лишь хотела попросить зажигалку. Встать бы да зашагать прочь, но что-то в нем не дает покоя. Она далеко не любительница поговорить с незнакомцами, но все же слова срываются с языка быстрее, чем она успевает их обдумать:       — Что-то случилось?       Люциферу дышать тяжело. Видит, как ее брови сводятся к переносице, а на лице застывает выражение искреннего беспокойства. Поджимает губы, как делала это всегда, и терпеливо ждет хоть какого-нибудь ответа, принимая эту партию в гляделки. Живая. Без бурых крыльев за безразмерным худи и, похоже, без единого представления о том, кто он такой.       — Просто не выспался.       Она не спеша кивает, делая вид, что ей бесконечно интересна пустая беседа. Почему-то снова игнорирует мысль о том, что пора уходить: вместо этого вглядывается вдаль, замечая, как медленно солнечный диск выплывает из-за высоких холмов. Конечно, ей все еще неловко от того, как открыто он ее рассматривает — лучше бы насладился красотой рассвета.       — У меня было две панические атаки за последние пять часов, так что я вас полностью понимаю.       Ее никто не просил быть откровенной в ответ, но слова вырываются сами собой, стирая всякие границы личного. В конце концов, Лили никогда не хотела слушать ее переживания, а незнакомец, похоже, уходить никуда не собирался.       — Год назад меня буквально вытащили с того света, положив начало моей прискорбной жизни, — она звучно откидывается на спинку лавочки, с головой ныряя в гущу неприятных воспоминаний. — Сирота с нездоровой психикой, у которой, к тому же, память напрочь отшибло от сильного удара головой и глубокой комы. Лежишь себе спокойно в кровати, утыканный трубочками, а потом просыпаешься от того, что какой-то левый мужик крепко сжимает тебя в объятиях и слез сдержать не может. И выясняется, что он, оказывается, без двух недель тебе муж.       Он вздрагивает на последней фразе, следя за тем, как девушка рассматривает скромное золотое кольцо, почти задыхаясь от жгучей исповеди. Ее каштановые пряди сильно контрастировали с бледной кожей, торча во все стороны из небрежного хвоста, так и маня поправить их, едва касаясь нежной кожи шеи. Люцифер со всей силы сжал зубы, понимая, что она не поймет. Она не вспомнит.       — Нет, ну он хороший, — нервно смеется, виртуозно взмахивая руками, пытаясь вспомнить то, что ей нравится в Майке. — Он, ну… готовить умеет. Записал меня к специалисту, антидепрессанты покупал… Терпел, наверное. А терпение — ключ к любви, не так ли?       Она неосознанно оборачивается на него, закусывая губу от волнения. Замечает внимательный взгляд и поблескивающую влагу в уголках необычных глаз, но не придает этому особого значения. Странный он… наверное, и правда совсем не спал.       — А я… такое ощущение, что все, что происходит вокруг… не обо мне, — делает паузу, следя за реакцией, и чуть смелеет, не замечая насмешки, — Ну, знаете, будто бы ты — принцесса, которую преднамеренно спрятали в лесу от опасности, утаивая твое истинное предназначение, — она шмыгает носом, вновь возвращая взгляд к солнцу. В голове что-то щелкает, и она с неподдельным интересом спрашивает: — Вам часто снятся кошмары?       Ветер незаметно усиливается, побуждая девушку посильнее закутаться в легкую толстовку. Она успевает пожалеть над резкостью своего вопроса, понимая, что он скорее всего посчитает ее взбалмошной и, безусловно, сумасшедшей, и никак не ожидает услышать хриплое:       — Каждый день.       Молчание повисает протяжной паузой, которую заполняет шелест гонимых ветром листьев. Розово-оранжевые краски рассвета наконец-то в полной мере озаряют небосвод, вызывая какое-то необъяснимое чувство ностальгии.       — Мне тоже.       Глаза в глаза. Кожу пробирают мурашки, заставляя до костей прочувствовать зябкий утренний холод, и она шумно сглатывает, стараясь выглядеть непринужденно. Ловит его грустный взгляд, гадая, почему в нем читается лишь горькое сожаление.       — Война, — сжимает пальцы на предплечьях и на подсознательном уровне чувствует, что она обязательно должна сказать об этом. — Крики, кровь, смерть. Много смертей.       Пальцы стискивают хрупкую кожу, даже через ткань оставляя неприятные красные следы, которые вскоре бесследно исчезнут. Кажется, даже сейчас она слышит оглушительные вопли, пронизывающий шепот и злобный смех, что каждую ночь мешают ей спать спокойно.       — Иногда я думаю, что это — призраки неведомого прошлого, которые постоянно пытаются угнаться за мной. Будто бы меня там что-то до сих пор держит.       В его взгляде мелькает надежда. Больше всего на свете желает протянуть руку, чтобы коснуться ее подрагивающих пальцев, но вновь одергивает себя, стараясь не смотреть на то, как ярко кольцо на безымянном поблескивает в точечных лучах.       — Но… проблема в том, что я будто бы… не хочу держаться. Словно страдаю от забытого, что не хочет меня отпускать.       Роковые слова застревают в его голове. Боль на миг отражается в поникших глазах, прячась за натянутой улыбкой и понимающим кивком, за которыми девушка в мгновение ока находит наглую фальшь. Волнительно перебирает пальцы и ежится от очередного порыва ветра, тихо произнося:       — Вы думаете, что я спятила, да?       Она остается без ответа. Вместо него незнакомец наконец-то поднимается с лавочки, нарочито медленно отдаляясь от недоумевающей девушки. Останавливается на середине пути, будто вспоминая о чем-то важном. Непонимание сменяется очередной порцией удивления, когда он протягивает ей свой темный пиджак.       — Холодно. Заболеешь.       Даже не возражает, послушно кутаясь в дорогую вещь. Сразу же становится теплее: теряет контроль, блаженно прикрывая глаза, и зачем-то вдыхает воздух полной грудью, пытаясь хоть немного расслабиться. В нос ударяет запах горького кофе, от которого сердце перестает биться. Вскакивает со скамейки, тяжело дыша, не веря в невозможное.       Она его помнит. Помнит.       Ищет глазами заветный силуэт, но натыкается лишь на яркое солнце. Не теряя ни секунды, сбегает вниз по склону, пытаясь найти взглядом удаляющуюся фигуру. Никого: душу щемит от безысходности, а слезы против воли льются из глаз, застилая взгляд. Это все слишком сильно похоже на сон или галлюцинацию, но вполне осязаемая вещь на ее плечах, пропитанная родным запахом, заставляет принять неизбежное.       Вики падает коленями на зеленую траву и громко хнычет, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок. Задыхается от накатывающих эмоций и повторяет, словно мантру:       — Люцифер… Люцифер.       Он не услышит.       А душа перестает ныть жгучей болью, избавляясь от непосильного груза, словно освобождая птицу из плетеной клетки. Ее будто отпустили, даря долгожданное облегчение, очерненное тоской израненного сердца. Оставляя после себя ощущение тёплого весеннего утра, позволяющего распуститься первым лепесткам, наконец проснувшись от зимней стужи.       В тонком золотом кольце, оставленном на худой лавке, еще долго будут отражаться яркие краски наступившего рассвета.

***

Out of the dark, into the sun A brand new start