Тебя невозможно забыть

Я часто вспоминаю тебя.

      Временами могу точно видеть перед глазами твой силует, твоё тело, твой тонкий и строгий стиль, но точные черты лица расплываются, словно волны его размывают, как непроглядное песчаное дно, которое желаешь рассмотреть, но безрезультатно. В то же время, забыть твои яркие голубые глаза и чисто арийские, — как постоянно говорил мой строгий отец, — волосы, я не позволял себе и если бы забыл, то не простил бы. Голос так точен, ровен, но в особых моментах становился мягким как шёлк и буквально разливался, лаская мои уши и эго. Что он звучит, лишь для меня. А как мягки были твои, на первый взгляд грубые, руки…       Сколько нам было тогда? Мы были не просто молоды. Мы считались настоящими юнцами, даже толком не вышедшими из родительского гнезда. Подростки, которые лишь тогда имели какие-нибудь искренние, чистейшие чувства.

Интересно, ты помнишь меня до нынешней поры?

      А знаешь, глупый вопрос. Конечно же помнишь, трудно, наверное, забыть мой щенячий взгляд, полный обожания, направленного тебе и тебе одному. Единственному.       Я вёл себя глупо, скорее всего. Ты не сможешь это отрицать, если я спрошу, ведь всегда был человеком правды, как помню. А я и не задам этот вопрос. Чего уж там, я ведь даже не позволяю мимолетному взору пройтись по твоим скулам или подбородку, что говорить о глазах. Интересно, они на сегодняшний день сохранили то небо, что таилось внутри? Ту лазурь, тот пляж, те эмоции, которые я испытывал при каждой, случайно или специально подстроенной встрече с ними.       Не знаю.       Не буду интересоваться тобой. Не буду выдавать то, что давно забыто и должно пылиться в прошлом.       Пусть оно остаётся там.       Пусть оно терзает мою душу.       Пусть я вновь и вновь буду проговаривать этот монолог в моей голове, позволяя эмоциям брать верх.

Колит в груди…

***

Вновь.

      Вновь я позволяю себе показывать слабость. Даю слабину. А ведь нельзя так. Учил меня отец, что залог успеха — холод. Нужно быть ледяной страной не только внешне, но и внутренне. Но сейчас я умело справляюсь лишь с тем, чтобы мои руки немели. Лёгкое покалывание, чувство слабости и наличие желания размять конечность — все признаки либо онемения, либо обморожения. Я — не врач, плохо помню. Точнее, не знаю вовсе. Хотя, меня не волнует это особо. Сохраню свой холод. Да и в итоге, я, всё-равно, пишу совсем другой рукой, так что мне, относительно, ничего не мешает. Небольшой дискомфорт разве может заставить огромную страну потратить своё драгоценное время? Конечно, нет. Наверное.       Так и с ума сойти недолго. Мне срочно нужно себя как-нибудь развлечь. Ох, забыл совсем, вся эта бессмысленная писанина и являлась моим должным развлечением на этот мрачный, одинокий вечер. А может, лучше вновь вспомнить немца? Да, относительно больно, но, в любом случае, большинство воспоминаний только положительные. И действительно ведь хорошая идея. Только вот с чего бы начать? Ничего на ум не приходит совсем.       Нет, эврика!       Наше знакомство. Как раз, напрягу мозги, ведь первые секунды ничего в голову мою пустую не лезет. Даже лёгкая вина чувствуется за это — неприятно в груди, сжимается моё сердце, что-то тянет, что-то горячее и болючее различается. Господи Боже, дурак я. Вспомнил.       Время было тяжёлой войны. Отец тогда решил, почему-то, что будет неплохой идеей таскать меня на все собрания. То-ли как талисман удачи, то-ли как на красоту, то-ли просто похвастаться тем, «каков красавец русский вышел».       В любом случае, чувствуется тут запах чернил и старого, потрёпанного жизнью, мундира. Так пах мой дедушка. Он во мне души не чаял, обожал, баловал. Всеми руками и ногами отталкивал батеньку, дабы не навеял тот атеиста во мне. И смог же, старый, справился. Но понять его можно и даже не могу назвать это трудным. Я действительно был для него «ангелочком».       Мой отец всегда ссорился, был вечно недоволен, не слушался, религию не принял, даже внешне похож не был. Не сын, а несчастье какое-то. И тут внезапно внук — точная копия. Но послушный, легко поддаётся влиянию. Будто нежный одуванчик среди сплошных роз. Но это всё со слов старших, льстить и хвалиться перед самим собой — не моё увлечение. Да чего скрывать, и сам я деда любил всем сердцем, порой даже больше, чем папеньку.       Так, увлёкся я детством, совсем же о другом рассказать хотел. Собрание. Взяли под одну крышу прямо с фашистом этим сидеть. Или нацистом. Не различаю совсем. Ну и как следует, одели во всё самое красивое, строгое, дабы выглядел как следует. Хотя, Богом клянусь, со стороны я походил на напуганного зайца, переодетого в волка. Ну никак не читалась в моём взгляде уверенность и строгость.       Боялся я этого немца страшного. Так ещё и с каждой секундой новости хуже и хуже становились: со своим отродьем придет враг народа! Я уже начал пугать себя тем, что он будет точной копией своего родителя: глаза блестеть страшным пламенем, острые зубы клацать каждый раз, как он открывать рот, улыбка в кошмарах сниться, да и всем видом говорить «Ну что, Россия, считай дни, последнюю неделю доживаешь». Чего я себе только не напридумал — запугал самого себя.       А кто же мог знать, что когда прийдёт Рейх, то увижу я с ним не машину для убийств, а такого же испуганного мальчишку, как и я? Он так же был одет во что покрасивше, волосы зализаны, но он казался более замученным. Глаза серые, но никак не голубые, а взор их уставший. Я даже посочувствовал ему.       Тогда батенька представил меня немецким гостям. Красиво и гордо. Как звучало моё имя из его уст — так словно песня. Но знаете, дедушка лучше с этим справлялся.       А потом я узнал имя этого юноши.

Германия.

      Ну кто бы меня мог предупредить, что этот белобрысый зашуганный мальчишка будет моей любовью? Да и даже если бы предупредили, я бы точно не поверил.       Глупостью мне бы это показалось.       Чепухой.       Кто же знал…