I'll be with you from dusk till dawn

      Звон в ушах прерывается радостным восклицанием Калхвича Коутса.       - Великолепно! А теперь – юноши!       Не знаю, что имел в виду Коутс, но я вовсе не считаю свое нахождение здесь великолепным. Быстро оглядываю толпу – большинство смотрят безучастно, мальчики отводят взгляд. Хотя, присмотревшись, я нахожу что-то одинаковое в глазах у каждого, кто таращится на меня снизу вверх. Сострадание?       Сопроводитель вышагивает к стеклянному барабану с именами мальчиков и вращает его. Все взгляды прикованы к нему, и я использую эту секунду, чтобы повернуть голову и взглянуть на моего ментора. Кулак Финника Одэйра сжат, но сам он смотрит прямо перед собой. На мое плечо опускается легкая теплая ладонь, я оборачиваюсь. Мэгз.       Я хочу обнять ее, расплакаться – нет, разрыдаться, - но в этот момент Калхвич объявляет трибута-юношу. Хотя имени я все равно не слышу, уши будто заложило под водой.       Он отделяется от толпы и несмело идет к сцене, и я понимаю, что знаю его. Это брат Дельты Фишерман.       В голове проносится только одна мысль – я не смогу убить его, даже если от этого будет зависеть моя жизнь, но мои размышления прерывает громкий голос мальчика из первого ряда.       - Я вызываюсь добровольцем!       Взглянув на него, я понимаю, почему парень решил не дожидаться традиционного вопроса от Калхвича – рядом застыли еще двое юношей, открыв рты, чтобы выкрикнуть то же самое. Борьба за то, чтобы стать трибутом. Парадоксально.       Я слышу, что Дельта начинает плакать, когда ее брат возвращается обратно с кучке детей четырнадцати лет. Ищу подругу глазами в толпе – она смотрит прямо на меня и зажимает рот, чтобы не зарыдать в голос. От того, чтобы сделать то же самое, меня спасает ладонь Мэгз на моем плече.       Между тем на сцену поднимается юноша – крепко слаженный, с густыми темными бровями. На нем обычная белая рубашка и брюки из парусины, красиво оттеняющие его золотистую кожу. Он не улыбается, но явно доволен собой. Калхвич вне себя от восторга.       - Потрясающе! Просто прекрасно! Как твое имя?       - Нерей Тведр.       Толпа разражается аплодисментами. Профессионалы хлопают громче всех, хотя некоторые раздосадованы. Конечно, этот парень так просто увел их шанс на победу. Я не нахожу в себе сил, чтобы сделать даже один хлопок.       - Превосходно! – вновь радуется Коутс. Интересно, всех сопроводителей обучают синонимам слова «великолепно»? Или он носит с собой подсказки? – Давайте еще раз поприветствуем трибутов дистрикта номер четыре!       Я вижу, как люди хлопают ладонью об ладонь, но не слышу звука аплодисментов. В ушах гудит, пока Калхвич не завершает свою речь и толпа не начинает шевелиться, готовая разойтись – нет, разбежаться – по своим домам. Вот сейчас я моргну и проснусь в своей кровати, вспотев от страха. Вот сейчас, нужно только еще раз закрыть глаза…       Когда открываю, меня окружают миротворцы и подталкивают в спину, подгоняя в сторону Дома правосудия. Сначала мне кажется, что я не могу сделать ни шагу – но ноги машинально двигаются, повторяя привычные движения. За моим правым плечом – Финник Одэйр.       Когда коридоры Дома правосудия уже начинают рябить в глазах и я думаю, что вот-вот упаду, меня заводят в узкую комнатку с парой кресел и оставляют одну. Падение смягчает зеленая бархатная обивка кресла, но я знаю, что на самом деле падаю в морскую пучину – она закручивается и влечет меня на дно, где я не могу дышать и ничего не вижу. В уши попадает вода, все вокруг звенит.       Не успеваю я осознать, где нахожусь, как дверь открывается и входит отец, едва удерживающий в объятиях маму. Она не плачет – уже не плачет, - но в глазах у нее отражение того безумия, которое скоро, возможно, настигнет меня саму. Папа прижимает меня к себе так крепко, что я чувствую, будто легкие действительно отказываются поглощать кислород.       Мы молчим какое-то время, но вскоре понимаем, что оно на исходе.       - Ты плаваешь лучше кого бы то ни было, - быстро говорит отец. – Ты можешь быть легкой и незаметной настолько, что они никогда не подумают напасть на тебя первую.       Это правда – я могла бы уплыть так далеко, что никто из них меня не найдет, но распорядители не додумаются расположить Арену посреди моря. Даже река – редкое явление, обычно всех снабжают одним закрытым водоемом, чтобы устраивать стычки. И я, и папа это понимаем, но не произносим вслух.       - Детка, я люблю тебя больше всех на свете, - мама гладит меня по голове, зарывшись лицом в мои волосы, которые до сих пор пахнут мылом. – Буду любить всегда… Всегда.       Даже если я умру.       Мои шансы умереть составляют примерно сто из ста, но сказать об этом никто не решается. Это и так очевидно.       В конце концов мама снова начинает плакать, а потом и я, и вскоре миротворец выдворяет родителей из комнаты. Я падаю на колени, обхватив руками голову, и разрешаю себе рыдать так громко, как позволяют мои голосовые связки.       Больше никто не приходит. Я ждала Дельту, но она не появляется, и я ее не виню. Я лежу на полу и трясусь, пока наконец не входит миротворец и не объявляет, что меня ждут.       Что-то щелкает в сознании, ко мне возвращаются звуки, и я понимаю, что больше не могу уходить от реальности. От лежания на полу платье помялось, лицо распухло от слез, и это вовсе не придает мне воинствующего вида. Вот какой я предстану перед моими будущими менторами – слабой девчонкой, не способной справиться с таким потрясением.       Нет.       Под безразличным взглядом миротворца я выхожу в коридор, где сталкиваюсь с Нереем. Он видит, что я плакала, но не подает вида, хотя смотрит на меня снисходительно.       - Мне жаль, - успевает сказать он прежде, чем нас ведут к выходу.       - Поздравляю с Играми, - говорю я, не глядя на него. Жалость человека, который при первом же удобном случае свернет мне шею, сейчас не уместна.       В поезд мы садимся вдвоем, потому что наша команда – менторы и сопроводитель - уже ждут внутри. Репортеры не упускают из объективов камер Нерея – еще бы, такой симпатичный, да еще и доброволец, - поэтому я почти незамеченной проскальзываю в вагон.       Первый, кого я вижу, конечно же, Финник Одэйр.       Он стоит в одиночестве у обеденного стола, в то время как в другом конце вагона Мэгз и Калхвич приветливо машут журналистам в открытое окно. Старушка не слишком рада этой процедуре, но улыбается, а Калхвич упивается таким вниманием. Я вижу в его руках высокий бокал с каким-то напитком, которым сопроводитель размахивает, словно дирижируя репортерами, но умудряется не пролить ни капли.       Одэйр смотрит на меня в упор.       - Это несправедливо, Энни Креста. – Мое имя он произносит горько, словно я уже умерла. В голосе нет и тени его обычной бравады. – Чертовски несправедливо.       - Да. – На большее меня не хватает, я прохожу мимо него и падаю на обитый бархатом диван, прижав к себе подушку в виде рыбки.       В это время входит Нерей. Они с ментором пожимают друг другу руки, и могу поклясться: земляк-трибут сейчас думает лишь о том, чтобы занять его место.       - Скоро уже отправляемся! – возбужденно кричит нам Калхвич. Кажется, в его бокале алкоголь, потому что он еще веселее, чем прежде. – Идите скорее прощаться.       Прощаться с кем? Моей семьи здесь нет. Здесь, по правде говоря, нет вообще никого, кроме телевизионщиков с камерами наперевес.       Финник понимает все лучше меня и идет к окну, приподнимает одну шторку и машет гурьбе операторов. Все они как один почти дерутся за то, чтобы снять его. Нерей встает рядом и тоже машет в камеры, которые жадно захватывают его.       Я по-прежнему сижу, прижав к груди подушку, но тут Одэйр оглядывается и низким голосом произносит:       - Разве ты не хочешь увидеть его в последний раз?       Не знаю, о чем он говорит – о море или о Четвертом, но я понимаю. Бреду к окну и встаю рядом с ментором, сквозь вспышки камер успевая разглядеть то, с чем я действительно хочу попрощаться – тонкую полоску моря, виднеющуюся вдали, и очертания моего дистрикта.       Рука Одэйра ложится на мое плечо, и операторы начинают бешено щелкать, снимая нас обоих. Ну вот, теперь я в объективах из-за Финника Одэйра.       - Как же мне помочь тебе выжить, Энни Креста, - говорит он рядом с моим ухом – так, чтобы никто, кроме меня, не услышал, - если ты уже себя похоронила?       Смысл его слов доходит до меня слишком поздно – поезд трогается, все отходят от окна, платформа дистрикта номер четыре остается позади, но я продолжаю смотреть на горизонт, который уносится все дальше.       Позволю ли я помочь себе выжить?