I'll be with you from dusk till dawn

      Как и ожидалось, мама уже успела начать волноваться. Когда я с разбегу влетаю в дом, оказавшись в нашей маленькой кухне, она стоит над раковиной и намыливает мои ботинки.       - Прости! – пищу я, прежде чем она успевает что-то сказать. – Ванна готова?       Мама недовольно вздыхает, но машет рукой в сторону туалета, где для меня приготовлена бочка горячей воды, по правде, уже остывшая. Ванной это сложно назвать – я встаю за занавеску и тяну за шнур, наклоняя на себя бочку и старательно вымывая соль из спутанных прядей. Мы живем неплохо по меркам Четвертого дистрикта, но даже мы не можем позволить себе иметь настоящий душ. Вода смывает с меня остатки моря и утекает в сетчатую дыру у моих ног.       В Четвертом нет достаточно древесины, чтобы строить жилища, поэтому наши дома сконструированы из лома кирпича и известняка и имеют из-за этого шаровидную форму, без крыши. Наверное, это еще больше делает наш район похожим на коралловый риф. Стены домов не пропускают приходящие с моря ветра и обильные осадки, которые неизменно случаются несколько раз в месяц, а зимой и вовсе заставляют запереться дома. Поэтому мы моемся без опаски – известняковый пол не прогниет от влаги.       Пока я моюсь, мама раскладывает на стуле мое платье – зеленое с поясом, который завязывается на спине в красивый бант, и ставит рядом чистые ботинки, которые раньше были ее обувью. Они слишком красивые, чтобы носить их каждый день, поэтому мама берегла их в своей юности, а теперь я надеваю их на праздники. Или на Жатву.       Папа, скорее всего, все еще на рынке – он уходит пораньше утром, чтобы заглянуть на пристань и поймать немного свежей рыбы, а после продать ее и мамины плетеные корзины. Наша семья торгует этим, сколько я себя помню – папа ловит рыбу на баржах, которая предназначается для Капитолия, но у него достаточно ума и ловкости, чтобы после работы или в свободные утренние часы наловить рыбы для продажи и для нас самих. Мама плетет из соломы корзины, сумки и шляпы, которые быстро раскупают; мой пояс – тоже ее работа. В сухие сплетенные нити она вставила несколько ракушек, и теперь я с ним не расстаюсь.       Вытираюсь простыней и надеваю чистое белье, а затем и платье, чулки и ботинки. Сказать по правде, в чулках в это время года невыносимо жарко, но спорить не получится. Мама помогает расчесать волосы и собрать в узел на затылке, а вокруг головы вяжет сложенный в ленту платок бледно-зеленого цвета. Пальцы у нее немного дрожат.       - Мам? – я ловлю ее руку и сжимаю.       - Ничего, детка. – Она мягко убирает руку и отворачивается, чтобы вернуться в кухню. – Принеси лучше воды для чая, папа скоро вернется.       Я послушно выхожу во двор, к бочке дождевой воды и зачерпываю ее ведром. Из-за того, что соленой воды у нас в достатке, пресная – на вес золота, и все стараются не открывать кран понапрасну, если прошлой ночью прошел дождь. Мысли снова уносятся к тому, о чем я так старательно пыталась не думать все утро на пляже. Вероятно, мама думала о том же самом, глядя, как я красиво наряжаюсь, прежде чем меня вызовут на плаху.       Даже если удача будет не на твоей стороне, найдется желающая занять твое место.       Голос Финника Одэйра очень кстати всплывает в голове, потому что я едва не роняю ведро, погрузившись в свои мысли. Через секунду его у меня отбирают чьи-то ловкие пальцы.       - Привет, рыбка.       - Привет, пап, - облегченно вздыхаю я, пока он быстро целует меня в макушку и следует в дом.       На кухне уже стоит запах жареной рыбы, и у меня текут слюнки. Конечно, мы почти ничего не едим, кроме рыбы, но это не так уж плохо. В других дистриктах даже это – непозволительная роскошь.       - Сегодня получше, - отец снимает кожаный ремень с привязанным к нему мешочком заработанных денег и кладет на стол, а рядом буханку хлеба и маленький сверток с маслом. – Обменял за хорошую рыбину, все покупают побольше для праздничного ужина.       Мама тут же нарезает хлеб и наполняет чайник принесенной водой, а я раскладываю рыбу по тарелкам. С приходом отца мама веселеет – он не думает о плохом, хотя напряжен больше обычного. Как и все.       Едим быстро и почти в полной тишине, хотя папа, жуя бутерброд с маслом и запивая его чаем, успевает рассказать последние новости с рынка. Перед уходом мама ставит в печь кадку с тестом, чтобы поднялось на пирог к нашему возвращению - пироги мы видим только на праздники, но и день сегодня особенный. Пирог, конечно, будет с рыбой.       Только если вернемся мы все.       К моменту, когда нужно выходить из дома, я уже почти не думаю о том, куда направляюсь. Раньше я шла на Жатву, держась обеими руками за маму и папу, но сейчас я слишком взрослая для этого. Хотя их присутствие и сейчас внушает спокойствие.       Люди стайками стекаются к площади у Дома правосудия. Идут семьями, никто не сбивается в группы со своими знакомыми. Я знаю, что каждый втайне молится, чтобы сегодня был выбран ребенок соседа, хотя никто не скажет об этом вслух. В толпе замечаю Дельту Фишерман, мою давнюю подругу, с тремя младшими братьями (кажется, самому младшему из них недавно исполнилось одиннадцать), и коротко ей киваю. Она кивает в ответ и быстрым шагом спускается по дороге с Рифа.       Как хорошо, что у меня нет братьев и сестер.       Мы долго стоим в очереди на запись, после чего отец коротко целует меня в лоб, и они с мамой рука об руку уходят в сторону. Мне жестом указывают на толпу семнадцатилетних подростков, но я и без того знаю, куда вставать. Бреду к одногодкам мимо кучек поменьше, замечая знакомые лица – братья и сестры знакомых, соседи и просто малыши из первых классов. Те, для кого это первая Жатва.       Здороваюсь с друзьями по школьной скамье и дальше стою молча, рассматривая площадь. Почти никто не разговаривает, даже маленькие стоят смирно, на лицах – напряжение. Впереди меня – юноши и девушки, для которых эта Жатва последняя. Первый ряд занят профессионалами. Они ведь готовились к этому все свои восемнадцать лет – чтобы сегодня встать на место чьего-то ребенка, которому повезет остаться в живых.       Я уже почти начинаю скучать, когда на сцену поднимается мэр. Звучит гимн, все обращаются в слух. На экране за спиной мэра и сопроводителя нашего дистрикта – Калхвича Коутса, немолодого мужчины в пиджаке из перьев и с неестественно длинными, закрученными в разные стороны усами, - сияет флаг Панема. Мэр говорит свою обычную речь, после чего мы смотрим короткий ролик, снятый специально для этих Игр. Мелькают лица прошлогодних трибутов, и я отворачиваюсь.       Когда экран гаснет, на сцену поднимаются наши победители – первой, конечно, Мэгз, как самая старшая. Рон Стаффорд, победивший всего два года назад, подает ей руку, и старушка улыбается. Следом идут Мусида и Лайбри, а за ними, куда без него, Финник Одэйр. При его появлении на сцене по толпе проходит волна едва слышного шепота. Стаффорд замыкает шествие, вид у него не слишком радостный. Похоже, парню остается только мечтать о той славе, которая достается Одэйру.       Толпа рукоплещет победителям, и наконец трое из пяти отходят назад, чтобы усесться в большие кресла неподалеку от мэра. К микрофону подходит Калхвич, а по обе стороны от него остаются лишь Финник и Мэгз. Они – нынешние менторы.       Я не отвожу взгляд от Одэйра, даже когда сопроводитель, исполнив пару принятых гробовым молчанием толпы шуток, подходит к барабану с женскими именами. Конечности у меня немеют, пока барабан крутится, создавая белый водоворот из листков внутри.       А потом мир вдруг расширяется и схлопывается до размера булавочной головки. До бумажки в руках Калхвича Коутса.       Я в своем самом страшном кошмаре, и толпа расступается передо мной, словно перед носом лодки, разрезающей морскую гладь.       - Энни Креста!       Все звуки вокруг исчезают, но кажется, я успеваю услышать чей-то сдавленный вскрик. Женский. Моей мамы. В ушах звенит от тишины, я хочу закрыть их руками, но вместо этого сжимаю пальцы в кулаки и делаю шаг к сцене.       Вот сейчас, еще секунда, еще один миг и над площадью раздастся звонкий голос какой-нибудь девушки из первого ряда. Она поднимется на сцену, и весь дистрикт будет ей аплодировать, благодарить за мое спасение, хотя действия девушки продиктованы совсем не этим.       Но вместо этого на сцену поднимаюсь я. Шаги даются тяжело, я делаю их осторожно, ожидая, что вот сейчас мой путь преградит доброволец. Сейчас.       Кажется, проходит вечность, пока я добредаю до дощатых ступеней. Не поднимая взгляда, смотрю на свои ботинки – мамины ботинки. Где-то в толпе слышен сдавленный истеричный плач. Каждая ступенька – испытание, но вот я наконец на сцене и вижу его.       Лицо Финника Одэйра окаменело, но в глазах можно прочесть целую бурю. Злость? Боль? Удивление? Меня трясет. Калхвич одобрительно хлопает меня по плечу и по привычке провозглашает:       - Есть среди вас добровольцы?       Сейчас. Вот сейчас. Сейчас это закончится.       Ответом сопроводителю служит немая тишина. Я поднимаю глаза на первый ряд профессионалов, и сердце пропускает один удар. Среди них только мальчики.       Да, Финник Одэйр, сегодня удача не на моей стороне и никто не желает занять мое место.