I'll be with you from dusk till dawn

Я болтаю ногами, потому что стул слишком высокий и поставить их на пол не получается. Пальцы Пульхерии копошатся в моих волосах, и эта сцена напоминает мне детство: когда мама заплетала мне косы и я была слишком маленькой для стульев у нас дома. Думаю о доме: Четвертый дистрикт, моя школа… Они кажутся такими далекими, словно никогда не существовали. Словно были частью бреда и галлюцинаций, которые преследовали меня на Арене. - Пульхерия, - зову я стилистку. – Я скоро поеду домой, в Четвертый дистрикт. Это правда? - Конечно, правда, дорогая. Вставляя в прядь волос еще одну шпильку, другой рукой она легко гладит меня по голове. - Долго еще? - Почти закончила, - отвечает Пульхерия, не поняв моего вопроса, но я не возражаю. На мне красивое синее платье, похожее на то, что я носила на интервью перед Играми. Оно пышное (даже слишком), чтобы скрыть худобу – за все несколько недель, что я провела в Тренировочном центре под аппаратами, которые должны были восстановить мое тело, мне едва ли удалось набрать пару килограмм.  - Ну вот. – Стилистка сияет натянутой улыбкой. – Все готово. Я позову твоего ментора, хорошо? Я киваю, и как только Пульхерия уходит, перевожу взгляд на свое отражение в зеркале прямо перед собой. Иногда кажется, что я – больше не я. Сейчас – особенно. Моя кожа натянутая, гладкая и блестящая, словно искусственная. Я хорошо помню свою кожу, покрытую грязью, язвами и синяками, потрескавшуюся от обезвоживания, голода и пережитого ужаса. Как она смогла превратиться в эту? - Эй, Энни. Переведя взгляд на дверь, я вижу, как Финник Одэйр оперся плечом на косяк и слегка посмеивается надо мной. - Чего не отзываешься? Задумалась? - Наверное. Я улыбаюсь, потому что рада видеть Финника. На самом деле, сейчас я вижу его каждый день, но это не мешает чему-то внутри меня трепетать каждый раз, едва он входит в комнату. Ментор одет с иголочки, в руках какие-то карточки – напоминание о том, что мне предстоит сегодня. - Выглядишь чудесно, - подойдя ко мне, говорит Одэйр. - Да, Пульхерия постаралась. Вкус у нее лучше, чем ты думаешь. - Ну… - Финник прочищает горло, словно смутился. – Не только. Просто ты очень красивая. К щекам вмиг приливает кровь, но увидев свое лицо в зеркале, я понимаю, что из-за слоя макияжа этого совсем не заметно. Может, так и лучше. Увидев Финника впервые после Арены, я не смогла сдержать чувств, и он ответил мне тем же. С тех пор все стало еще более неловким, чем было до Игр – если «до» никто из нас всерьез не ждал новой встречи, то «после» и Финник, и я всерьез застеснялись стать дороги друг другу. - Спасибо. А что за карточки у тебя? Следующий час ментор разбирает со мной вопросы на карточках, которые должны подготовить меня к первому после Игр интервью. Это будет сложно – еще и потому, что после долгих расспросов об Играх меня ждет просмотр двухчасового фильма о них. От одной мысли о том, чтобы увидеть все произошедшее снова, еще и снятое на камеры, захватывающие все подробности и детали, мне становится плохо. - Я не смогу на это ответить, - наконец кричу я, когда мы доходим до карточки с вопросами про Нерея. Только не про него. Нерей часто приходит ко мне во снах – обычно мы с ним сидим в пещере или стережем друг друга. Его образ не нужно долго звать, он возникает быстро, словно ждал совсем рядом. Нерей почти ничего не говорит, в отличие от других, которые приходят и сводят меня с ума гулом своих голосов. Этот гул заполняет всю голову и оглушает – я стараюсь заткнуть уши, лишь бы только не слышать голоса мертвецов, но это не помогает. - Эй, эй. – Заметив, как я дрожу, Финник роняет карточку и садится на корточки рядом с моим стулом. – Я тут. Слышишь меня? Голос Финника всегда помогает. Я иду на него, как на спасительный свет маяка в бескрайнем море, где легко утонуть. Море всегда было не опасно, я знала его, как свою родную стихию. И лишь из-за Голодных Игр каждый раз кажется, что от воспоминаний я могу захлебнуться. Одэйр держит меня за руку и продолжает говорить, и я просто следую за его голосом. - Нерея убили из-за меня на Голодных Играх, - говорю я. – Это правда? - Нет. Нет, Энни, это неправда. Когда в голове становится тихо, я замечаю, как близко ко мне стоит Финник – его лицо прямо у моего. Он тоже это замечает и опускает глаза, тяжело выдыхая – дыхание щекотит мне голую кожу на ключице. - Никого не убили из-за тебя. Никто не умер из-за тебя, - продолжает он. – Ты смогла выжить, поэтому и победила. Я долго молчу, думая о Нерее, о своей победе, о Финнике. О том, как это все невозможно – и все же отчего-то стало возможным. - Вопросы о Нерее все равно будут, - Финник дает мне карточку. – Он важная часть твоей истории, которую покажут в фильме. А также он твой союзник. - Что мне о нем сказать? Не хочу (не могу!) называть Нерея частью своей истории. Не смогу смотреть на него в фильме, зная, что будет дальше. Даже если вызубрить каждое слово, которое я о нем скажу, боюсь, на сцене я не смогу произнести ни звука. Оставшееся время Финник предлагает мне фразы, которые я повторяю за ним, как сойка-говорун, пока наконец не выбиваюсь из сил. - Когда я поеду домой, Финник? – Перед интервью мне приносят туфли, и ментор опускается рядом со мной, чтобы помочь их застегнуть. Услышав этот вопрос, Одэйр смотрит на меня снизу вверх – и мне чудится, будто его глаза тускнеют. - Скоро. Может быть два дня или три… Точно не знаю. – Его рука держит мою ступню, застегивая ремешок туфли, и от интимности этого прикосновения вверх по ноге скользит волна мурашек. – Нужно посетить пару больших вечеринок, и, наверное, всё. - Никогда не была на вечеринках, - морщусь я. - В них есть… что-то. Много еды, музыки, артистов. Иногда можно развлечься, если не обращать внимания на гостей. - Вряд ли получится не обращать на них внимания. – Я встаю и осторожно шагаю в туфлях, примеряясь к каблуку. - Это правда. Но я буду с тобой. – Чтобы я не упала, Финник подставляет мне локоть, и я за него хватаюсь. - А ты поедешь со мной в Четвертый?  Ответ Финника заглушает появившийся Калхвич, который не дает мне и рта открыть, поправляя платье и разбрызгивая вокруг меня аромат из дорогого хрустального флакончика. Я почти забыла, как в Капитолии любят создавать вокруг себя ароматы – приятные, но искусственные, как и все остальное. Втроем мы отправляемся на интервью, и я продолжаю держаться за локоть ментора – но перед входом отпускаю. Не хочу, чтобы это попало на камеры. Место под интервью выделили на площади перед президентским дворцом – чтобы уместить всех желающих посмотреть на меня. Снующие вокруг операторы и гости разделяют нас – Финник занимает место в зрительном зале рядом с Мэгз, а меня Калхвич провожает за кулисы. Стоя за сценой, я слышу гимн, крики и аплодисменты. Интересно, когда они все смотрели Голодные Игры со мной, то тоже аплодировали после гимна, оповещающего об убитых? Цезарь Фликерман приглашает на сцену Энни Кресту, победительницу 70-ых Голодных Игр. Калхвич помогает мне взойти на помост, потому что это – я. Из-за света, криков и музыки я не сразу понимаю, как оказываюсь рядом с Цезарем и осознаю это, лишь когда рука начинает уставать от взмахов толпе. Интервью протекает слишком долго, и я не слишком на нем блистаю – часто забываю ответы, молчу, путаю слова. Ведущий замечает это и заполняет мое молчание шутками, стараясь не акцентировать на том, какая я рассеянная – все и так это видят. Отделавшись от вопросов о Нерее и других трибутах заученными вместе с Финником фразами, я наконец откидываюсь на спинку своего кресла. Все погружается в темноту и озаряется светом экрана с смонтированным фильмом. Одэйр говорил, что если будет совсем тяжело – можно закрыть или отвести глаза. Но после первых же секунд фильма я понимаю, что не смогу – изображение поглощает меня целиком, и кажется, может просочиться даже через опущенные веки. Первые 40 минут фильма я мелькаю почти в каждом кадре – видимо, материала со мной было немного, и распорядители иногда замедляют кадры и растягивают их подольше. Сразу становится понятно, что фильм планировали снять по другой истории – кадров с Александрой и Аглаем множество, а сняты они с таких ракурсов, словно кто-то специально выставлял в лесу каждую позу. Чтобы добавить хоть что-то обо мне, создатели фильма вставили большие куски интервью с мамой и папой, моими школьными подругами и даже соседями. Видеть их лица на экране сразу после бойни детей на Арене – безумие. Затем показывают Финника Одэйра – его тоже попросили дать комментарий. После эпизода, где я кричу имя Финника, приняв за него парня-трибута, моего ментора показывают все чаще – его на встречах со спонсорами, за просмотром Игр, рядом с Мэгз. Видимо, нужно было чем-то заполнить те дни, которые я провалялась в пещере, надеясь умереть. Благодаря фильму я узнаю, что происходило все это время на Арене: как маленькая Зозим устроила поджог Рога, пока мы гонялись за Александрой, как Пенелопа один за другим плетет хитрые ловушки, которые убивают по меньшей мере троих трибутов. Одному везет больше остальных – он умирает от удушья сразу, в отличие от Аурики, попавшей в ту ужасную сеть. Землетрясение снимают как будто сверху: всю Арену видно, как на ладони, и совершенно жутко смотреть, как она рушится – я, вылезающая из пещеры, всего лишь песчинка в кадре. Фильм решают закончить на том, как Финник Одэйр встречает на крыше прибывший с Арены планолет, из которого меня выкатывают без сознания. Включается свет, толпа рукоплещет, кто-то плачет и бросает на сцену цветы. В полном смятении я принимаю протянутую руку Цезаря, встаю и снова машу толпе. В первом ряду замечаю своих менторов – Мэгз прикладывает платок к глазам. Под предводительством Калхвича я поднимаюсь по лестнице на один из сводов дворца президента – где меня уже ждут. Шестерка миротворцев – по трое с двух сторон – сопровождают Кориолана Сноу, который ожидает меня. Калхвич рядом со мной аж хрипит от восторга, но остается стоять поодаль, чтобы не попадать на камеры. Мою коронацию как победителя транслируют на всю площадь и, очевидно, всему Панему. Улыбнувшись, президент Сноу надевает на меня тяжелую корону, после чего, придерживая под руку, подводит ближе к краю балкона и взмахивает публике. Проносится волна аплодисментов. Улыбка президента не веет ни радостью, ни добродушием. Яркий запах розы разносится шлейфом, когда он уходит, оставляя меня махать толпе.