I'll be with you from dusk till dawn

Поезд, который увозит Энни, издает гудок, оповещающий о скором отправлении. Я вижу ее лицо в окне – Креста улыбается и машет операторам, которые обступили вагон и снимают ее и меня. Кукольные глаза встречаются с моими. Улыбаюсь уголками губ и тоже делаю прощальный жест рукой. Энни продолжает смотреть на меня, пока поезд медленно трогается и увозит ее из Капитолия. Вспышки и операторский свет почти сразу гаснут, и я замечаю, что вечер уже совсем перетек в ночь. Над перроном видно звездное небо, хотя рассмотреть звезды в небе над столицей – большая удача. Я удаляюсь с вокзала, оставляя операторов собирать свое оборудование, когда кто-то зовет меня по имени. - Торопитесь на вечеринку? – выбравшись из кучки репортеров, ко мне идет Кальма Крон. - Не хочу опоздать, - показав зубы, шире нужного улыбаюсь я. - Конечно. – Несуразная фигура Кальмы уже скрыта пышной тканью ее наряда для сегодняшнего мероприятия, кончики ногтей украшают золотые бабочки. – Вас там сегодня особенно ждут – наконец-то не будете проводить все вечера в компании вашей подопечной. Я делаю вид, что подобное высказывание об Энни пропустил мимо ушей и уже открываю рот, чтобы поскорее завершить разговор, но рука Кальмы ложится на мою и крепко сжимает, а сама она наклоняется вперед, понижая голос. - Я никому не сказала о вашей маленькой шалости, мистер Одэйр, - она пытается шептать мне на ухо, но из-за разницы в росте дышит в плечо. - Но среди команды разработчиков Игр ходят слухи… Слишком уж гладко ваша девочка прошла через Игры, да? Кто-то может начать задавать мне вопросы. Даже президент… - Она тронулась умом, - также понизив голос, напомнил я. – Это вы называете «гладко»? - Пожалуй… - Кальма кривит губы и отступает обратно. – Потерять рассудок не лучше, чем лишиться руки или ноги, вы правы. Но я говорю вам прямо, мистер Одэйр: многие заметили, что Энни Кресте «повезло». Не знаю, правда, как вы это сделали… и с кем. И не буду узнавать, мне неинтересно. Но будьте осторожны – кто-то может попросить больше, чем я, за свое молчание. Не в первый раз мне приходится ослепительно улыбаться вместо ответа на вопросы о том, с кем я спал ради того, чтобы что-то уладить. - А вы ничего не просите, Кальма? – делаю вид, что флиртую и надеюсь только, что она слишком верна своему мужу. - Совсем ничего, - почти грустно говорит она. – Просто предупреждаю… по доброте душевной. Лучше вам забыть об Энни Кресте и не давать кому-то поводов сомневаться в ее победе. Завидев вас вместе… ментор и трибут… ментор и победитель… вам же не нужно такое внимание? - Внимания мне достаточно. Спасибо, Кальма. Удовлетворительным кивком правая рука распорядителя Игр оканчивает наш разговор и отпускает меня. - Тогда увидимся на празднике. Прежде чем уйти, Кальма касается губами своей ладони в поцелуе, после чего хлопает меня по щеке (застываю, чтобы не отшатнуться от этого жеста) и оставляет на ней след ярко-алой помады. Вечеринка пролетает быстро и в то же время тянется, словно бесконечность, из которой не выбраться. Я напиваюсь. Все напиваются. Музыка эхом отдается от стен, заглушая тайные разговоры, жаркие признания и непристойности. Я уже не отличаю одну вечеринку от другой – лица не меняются, меняются только дни. Не помню, в чьей кровати просыпаюсь – опять, опять и опять. Даже кровати не отличаются – в Капитолии любят шелковое постельное белье, оно мне противно. Дома, в Четвертом, у мамы всегда льняные подушки. Чужие языки проникают в мой рот, я не сопротивляюсь – знаю, что будет, если попытаюсь. Не думать об Энни, не думать об Энни, не думать об Энни… Что бы она сказала, увидев меня таким? Каждый новый день я зачеркиваю в календаре, ведя отсчет до того, как мне позволят покинуть Капитолий. Точной даты не знаю – у товара нет выбора, если его выставили на полку. Могу лишь предполагать, что обсасывать тему последних Голодных Игр горожанам наскучит через пару недель, а значит, и обо мне на время забудут. Моя популярность предсказуемо взлетает до и после каждых Игр – между этими событиями есть шанс, что я смогу побыть дома пару месяцев. Но побыть дома – не значит побыть в безопасности. Надеюсь лишь, что смогу дать безопасность Энни. Не хочу, чтобы она узнала – но не смогу врать, что я действительно такой любитель вечеринок, как это пытаются показать в прессе. Не могу придумать, что ей сказать, когда вернусь. Может быть, тогда не возвращаться? Моя капитолийская квартира выглядит очень красиво – даже лучше, чем дом в Четвертом, окруженный морем и скалистыми утесами. Но находиться в ней невыносимо – словно меня душат, а я позволяю. По правде, так и есть. Заходя в нее, спотыкаюсь о коробку с подарком от очередного покровителя – хотя я сотни раз просил ничего не дарить. Но им так хочется откупиться от своего греха, что день изо дня под моей дверью оставляют кучи ненужных мне вещей. Опустившись на диван, звоню маме – впервые за месяц. Она всегда снимает трубку сразу, словно сидит у телефона круглыми сутками. - Милый! – взволнованно-радостно кричит она на том конце провода. - Да, мам, это я. - Ох, что же так долго? Я совсем забыла твой голос. Сглотнув ком в горле, я смотрю на календарь. - Как там море? - Тебя ждет, как и я, - повторяет мама нашу любимую присказку. – Когда приедешь? - Думаю, м… в следующем месяце. Есть кое-какие дела. Как твое здоровье? - Чудесно! Ты знаешь, напротив нас теперь живет семья той девочки… - Энни, - тут же повторяю я то самое имя. - Да, Креста. Мы с ее мамой дружим теперь и видимся каждый день. Она тоже… не очень хорошо себя чувствует. Да и сама Энни… ну, в общем, ты знаешь. Я им помогаю, они мне. Добро исцеляет. Моя мама всегда любила высокопарные речи. Я еле сдерживаюсь, чтобы не зацепиться за слова об Энни и не продолжить этот разговор. - Здорово. Я рад. Передавай им привет. Ну, я еще позвоню… Ночью мне снится дом, мама и Энни Креста по соседству. Просыпаться страшно, ведь в реальности ничего этого нет. В реальности все это так далеко, словно я никогда больше их не увижу. Да и если увижу – захочет ли Энни взглянуть на меня? На парня из ее родного дистрикта, которого не отпускает Капитолий. Который знает, что за каждую ночь с ним – торгуются. Что его тело ему не принадлежит… разве могу я предложить ей свои руку и сердце, если они не мои? Чем дальше я живу – если можно назвать это жизнью – тем больше я знаю, что люблю ее. Знаю, но не хочу, чтобы знали другие, но отчаянно желаю, чтобы узнала она. Это все, что я могу дать ей – знание, что я люблю ее, люблю больше всех на свете, что ни один мой день не проходит без мыслей о ней. Что так сильно по ней скучаю, что зациклил рекламу с ней на своем телевизоре и смотрю ее, выучивая наизусть каждую черту ее удивительного лица. Когда пять недель спустя поезд останавливается напротив вокзала Четвертого дистрикта, я прыгаю через лестницу, ведущую из вагона на перрон и бегу. Деревня Победителей далеко и меня бы наверняка отвезли бы туда под сопровождением, но я спешу не к матери – мне нужен дом по соседству.