То, чего никогда не было

Микеланджело повзрослел, когда ему было двадцать два года. Тогда он думал, что он многое повидал, многое умел, многое знал. Но на поверку оказалось, что даже в канализации можно жить, упиваясь счастливым неведением. Его ограждали братья, защищал отец. Микель-Анджело, так его могли называть. Смещение акцента на семью, на потребность выжить, на счастливый конец. Сломал ногу? Главное, что она на месте. Разлучили? Но теперь мы снова собрались. Бишоп? Охранная система Донни. Стокман? Эйприл. Драконы? Кейси и Раф. Шреддер? Шреддер. Думая об этом в ретроспективе, Майк никак не мог прийти к однозначному выводу. Что именно толкало Шреддера на все эти поступки? Для чего ему, могущественному созданию с другой планеты стало непременно нужно стереть в порошок каких-то четырех черепах. Но какими бы не были причины, он своего добился. Майк чувствовал себя уничтоженным. Что осталось от прежнего Майки? Разве что оранжевая повязка, которую он никак не хотел снимать, даже под угрозой получить пулю. Пусть. Пусть знают, что это уродливое нечто в цветной бандане не боится смерти. Но свое первое убийство Майки объяснял тем, что не хотел умирать. Они оба лишились оружия, и тогда черепаха наткнулся на пистолет. Майки долго не решался нажать на курок. А когда выстрелил, подошел и сделал это еще раз. И еще. Трудно было потом расцепить пальцы и Майк с горечью признал: никогда ему теперь не выпустить из рук огнестрел. Нунчаки он закопал рядом с могилой отца. Доктор Слон рассказывал, что некоторые солдаты, которые совершили убийство, испытывают если не желание, то потребность в его повторении, потребность причинять другим людям вред. Было ли такое с ним? Нет. Он убивал вынужденно, защищая себя или пытаясь защитить других. Он убивал случайно, обрушив несущие балки у здания. Он убивал, чтобы выместить гнев на тех, кто этого _заслуживал_. Майк всегда убивал врагов, тех, кто отнял его отца и забрал брата, тех, кто причинял боль Лео и Рафу. Майк орал в лицо тому, чью голову сдавливал в ладонях. Он знал, что эта тварь причастна если не прямо, то косвенно, к убийству тех, кто ему дорог и разграблению его родного города. Череп раскололся, как скорлупа грецкого ореха. На поверку мозги оказались почти жидкими и очень противными. Однажды Майка отбросило взрывом. Его нанизало на торчащую арматуру, как черепаший шашлык. Хорошо, что это была всего лишь рука. Теперь его часто спрашивают: как ты себя тогда чувствовал? На что это было похоже? Майк всегда пожимал плечами и уходил от ответа. Не потому что не мог сказать «это было тяжело» или «война меня изменила». Он мог. Но не мог донести это так, чтобы тот, кто спрашивает, увидел картинку своими глазами. Не мог выразить свои чувства теми словами, которые бы честно описывали происходящее. Он перестал испытывать потребность в общении. Не хотел смеяться или плакать. Он долго рыдал, когда пропал Донни, но не смог выжать из себя ни слезинки, когда Лео сказал, что хочет прекратить его поиски. Пища стала одинаковой на вкус. Теперь Майки давал консервы Кланк, прежде чем есть их самому: Кланк потому и тощая, что не ест, что попало. Иногда было сложно себя контролировать. Перестать рубить-стрелять-бить направо и налево, остановиться, а не загонять себя до того, что невозможно вздохнуть или не тащить в единственное более-менее безопасное место еще одну коробку с вещами ушедшего Донни, ПРОСТО ЧТОБЫ БЫЛО. Майк все время говорил, что ему не нужна помощь и не предлагал свою. Потому что в сущности, что он может? А потом объявился Д О Н Н И. Не тот зануда и засранец, который мог отбрить любую твою фразу и знал, когда ты пропускаешь прием витаминов, не тот наивный мальчишка, который хранил картинки с полуголыми мужиками в секретной папке и думал, что никто об этом не знает. Какое-то жалкое нечто, как кожа, которую ящерица сбрасывает с себя при линьке. Потухший, тощий, с вечно срывающимся голосом – нечто чужеродное. Иной раз Майк думал: для чего он объявился сейчас, когда все только примирились с его смертью? Этот… околдовал Рафа и Лео. Лео, конечно, наверняка бросился на него с объятиями и лобызаниями – старый маразматик, неужели у тебя нет глаз? Или твоя любимая присказка нихера не работает в случае с собственным братом?! Или Раф. Он-то уж запросто распознает правду. …Да трижды. Даже Эйприл. И Кейси. В горло тяжелым камнем легла обида. Этот х.й возвращается из поднебесной Шреддера – на секунду, из логова Бишопа – спустя десять лет, нисколечки невредимый, а сумасшедший здесь Майк? Вините во всем старину Микеланджело, но потом не плачьте, когда придется снимать себя с распятия. Война кончилась также внезапно, как и началась. Но Майк не испытал облегчения. Даже когда подданные Шреддера объявили капитуляцию и был назначен роспуск правительства, для Майки все только началось. Вместо того чтобы убивать бездумно, он стал делать это методично, добираясь до цели и помогая делать то же самое своим соратникам. Благодаря совместным усилиям они пленили Караи. Только для того чтобы Лео забрал эту шлюху _подальше_. Доктор Слон потом скажет, что, учитывая произошедшее между ними до войны, у него на то были причины, но Майк только отмахнется – ему-то что. Теперь это не его проблемы. Все черты прежнего Донателло будто смазались, без прищура на него можно было смотреть только через толстое стекло. Так Майк и поступил, когда тот (опять) пришел для того чтобы «поговорить». Майк зашипел и вырвал у него руку. Нет уж, спасибо, жрать ногами он не научится. Но оказалось, даже эта подделка под человека способна на что-то полезное. Так Майк познакомился с доктором. Суфриер Грос-Питон не настаивал, чтобы Майк обращался к нему по имени и не требовал с него платы за свои услуги. А еще у него были гигантские уродливые ноги, настолько бесполезные, что даже не всякое инвалидное кресло их выдерживало, и, пожалуй, на первых порах Майка в нем привлекло только это. В плане, как он жив-то остался? Слово за слово – и теперь, кажется, Майк будет таскаться к нему дважды в неделю до конца своих дней. А может быть, и на выходных. Потому что он понятия не имеет, что такое «Звездный путь» и Майк намерен это исправить. Иногда Майк думает, что все, чем он сейчас занят – чушь собачья. Как он может жарить панкейки, когда еще не все пособники Шреддера кормят рыб своими гнилыми тушами? Доктор Слон размешивает сахар в кофе и говорит: - Одна из самых глобальных задач для тебя, Микеланджело, состоит сейчас в том, чтобы заново научиться жить. То, что произошло с тобой ужасно и также ужасно то, что случилось в городе, но установление порядка не должно мешать твоему личному благополучию. Ты не обязан принимать на себя ответственность за весь Нью-Йорк. И все же попробуй арабику. На порядок лучше растворимого. Очень непривычно видеть Эйприл в белой блузке и пальто. Ей все некогда: разговаривает с врачами, принимает детей, нанимает людей, собирает какие-то документы. Приют расположили в здоровенном коттедже с большим участком, ранее оборудованном под нужды Шреддера (Спасибо, железный п.дор, за благоустройство). Вообще, Майки не думал, что в Нью-Йорке есть строения, похожие на владения лэндлордов в Англии. - Ты теперь английский пэр, а, Кейси? - Еще бы! – крякает тот и утирает пот со лба. С тех пор как у него снова появились ноги, он все никак не может усесться. Возможно, этот Донни не такой уж говнюк. – Я что, так постарел? Никак не могу выиграть. А может, эти парни просто мастера баскетбола? – последний вопль вызывает смешки. Здесь все разного возраста: и совсем мелкие, и ребята постарше, и даже подростки. Белые, черные, латиносы, азиаты. Всех собрали. И что странно, никто еще друг друга не прирезал. - Йоу, а что это за новый чел, тренер? – интересуется темнокожий мальчик без двух передних зубов. - Я однорукий бандит, парень. И я закину столько мячей тебе в кольцо, что ты будешь молить о пощаде, - пацан нахально улыбается и подбрасывает оранжевый, как апельсин, мяч в руке. - А ты сначала отними! И Микеланджело вступает в игру.