Две минуты до полуночи

Mujuice — На луне

— Сюда скоро весь театр переедет, что ли, я не пойму? — Мустаев, уперев руки в бока, стоял над мирно спавшим Пашей на диване в гримерке. Юра тяжело вздохнул, поворачивая голову. Сценарий, который ему вручил Рулев утром на следующие выходные, был доделан не до самого конца, поэтому эта ответственная миссия была возложена именно на его плечи. Почему сценарий был у Вадима, где, блять, сценарист и что вообще происходит — все вопросы, и ответов на них ни у кого не было. Начаться и продолжиться это утро еще лучше не могло. Будильник разбудил спящих в квартире на Дыбенко около девяти утра. Когда Музыченко распахнул глаза, пока Анечка пыталась вырубить звук, то вообще пожалел о том, что он работает где-то. С пробуждением было почти что закончено. Горячий кофе с непривычки немного обжег губы, но это помогло скрипачу быстрее прийти в себя. Никитина, кажется, после нескольких часов сна чувствовала себя практически замечательно. Сложнее всего было с Пашей. Ведьма сразу предупредила, что после вчерашнего ему нужны отдых и сон, но она не учла, что ночью тот явно не сны видел. Именно поэтому, когда девушка пошла будить медиума, тот очень отчаянно сопротивлялся и чуть ли не брыкался, пытаясь урвать хоть какие-то остатки сна. На это зрелище пришел посмотреть Юра, не выпуская кружку из рук. Растрепанный аккордеонист забился в угол дивана, сжавшись под одеялом, а Серговна изо всех пыталась содрать его с него. Личадеев не уступал, умудряясь держать его пальцами даже в полудреме. Проблема была решена почти что мирно — договором о том, что он сейчас встанет, соберется, поест, а остальное время доспит в театре на не менее мягком диване. Паша запротивился, но кивнул, когда понял, что ничего другого у него и не осталось. На этом история и пришла к своему логическому завершению. Удивленный Даня, решивший заглянуть в гримерку занятого Юры, обнаружил того, кого искал, но не думал найти именно здесь. Паша мирно посапывал на собранном диване, укрытый одеялом, бледный и уставший даже в спящем состоянии. Но Мустаева это, кажется, не останавливало. — Хороший мой, у тебя завтра выступление, ты забыл? — спрашивает он притворно-ласково, наклоняясь над аккордеонистом. Тот, кажется, действительно забыл. И про сегодняшние пары тоже, — тебя труппа обыскалась, обзвонилась! — пиздеж. Телефон Паши лежал около Юры на столе рядом со сценарием. Никаких входящих звонков за последние пару часов не было, — ты всех подводишь! — Ну не буди человека, Дань, — Музыченко устало вздохнул. Жужжание администратора бесило даже его, — у него всё там хорошо, роль пятиминутная, ну что за… — Это не повод спать в час дня, когда все остальные работают, — парирует Мустаев и сдергивает одеяло с Паши до ног. Ему просто повезло, что аккордеонист был одет в тот момент, иначе был бы неприятный сюрприз. Или очень даже приятный, — подъем, блять! Подъем, кому сказал! — он тормошит спящего. — Даниил, при всём моем уважении к тебе, ты — жертва собственных капризов, — сонно и хрипло раздается с дивана. Кажется, Паша открыл глаза, — даже имя «Даниил» звучит для тебя слишком гордо. Почему мама не назвала тебя Емелей? — Юра закусил губу, изо всех сил пытаясь не засмеяться. Мустаев, кажется, опешил, — благородно и звучно. Тебе подходит. — Сейчас я тебя назову так, что твоя мама вообще пожалеет, что ты из Казахстана уехал! — Даня, не выдержав, хватает Личадеева за шкирку и поднимает с дивана. Парень, видимо, оказывается не из легких, и администратор почти падает на пол, но сонного аккордеониста — глаз был открыт только один — на ровную поверхность усаживает, — аккордеон в зубы — и потопал на репу. — Одна нога здесь, другая там, — сонно осматривает гримерку Паша, почесав подбородок, а потом натыкается взглядом на край футляра, стоящего практически около него на полу, — от-ты дуся, я и забыл, что он тут… — Мне просить тебя второй раз? — Мустаев никуда уходить, кажется, и не собирался. Встал, корни пустил, кровь чужую пил — то есть занимался обыденностью, — а я могу! — Я как-нибудь попробую это пережить, — сонно вздыхает Паша и тянет лямки футляра на себя. Он скользит по полу со скрежетом. Видимо, сил его поднять не хватает. Или их слишком мало, а инструмент еще дотащить надо, — в репетиционный? — Именно, — кивает ему Даня и бросает взгляд на следящего за всем Юру. Тот примирительно вскидывает руки и возвращается к сценарию. Видимо, администратор не очень-то хотел, чтобы он становился свидетелем семейной драмы. Но случилось это против его воли. Еще буквально минуту за его спиной осуществлялась возня, а затем в гримерке стало совсем тихо — вместе с хлопком двери. Кажется, учапали на репетицию, оставляя Музыченко наедине с собой и своими мыслями. Вчерашнего дня как будто не было. Ни Паша, ни Анечка по поводу Игоря и того, что он им передал, не сказали ни слова. И Юра их прекрасно понимал на самом-то деле. Мусолить эту тему лишний раз не хотелось. Остался он в одиночестве с листами сценария и ноутбуком перед собой. Личадеева Мустаев утащил наверняка до самого вечера, а Серговна, вторя им, тоже пропала с радаров. Перед завтрашним концертом дел у неё было просто навалом — куча каких-то документов, учёт реквизита и проверка состояния рабочих помещений. Именно поэтому Юра девушку не трогал и трогать не собирался. Занята она была делами просто по уши. С другой стороны, проблемой была мама, состояние здоровья которой ухудшилось, и Аня сразу предупредила Юру, что после работы она домой. Музыченко предоставлялся выбор — ехать с ней или же остаться здесь, и пока парень не мог дать ей вразумительный ответ на данный вопрос. Через еще несколько часов, когда видеть эти белые листы стало ну просто невыносимо, Юра направился к кому-нибудь, кто сможет отвлечь его от этой рутинной работы. Выход нашелся сам собой. В мастерской Вадима — занятого сегодня — разместился Кикир с ноутбуком, который очень упорно имитировал рабочую деятельность. Рулев в данный момент времени сидел чуть поодаль с кучей одежды на завтра и перебирал её на брак, раскладывая по двум корзинам. Костюмы были новые — ткани с Колпино не зря тащились в душной электричке. У друзей Юра проводит всё оставшееся время, а после, ближе к ночи, пишет Серговне, что останется ночевать тут. Но только потому, что не один — эти двое тоже останутся в театре, а вместе всегда веселее и менее страшно. Вечер проходит очень размеренно — Музыченко дописывает сценарий почти что коллективным разумом между разговорами ни о чем, пока Анисимов наигрывает простые, очень ладно складывающиеся аккорды на бас-гитаре, а Вадим дошивает брак. Отправлять костюмы на завтра в пошивочный цех времени уже не было — костюмер как-то упустил этот момент, — поэтому теперь обязан был разбираться со всем этим сам. Но он не жаловался, а просто делал работу. В какой-то момент вечер перестает быть томным. Время около семи часов, когда, наверное, уже стемнело — окон в мастерской не было. В помещение через открытую дверь просовывается голова Мустаева, явно немного недовольная. Проникать целиком он явно отказывался. — Личадеева видели? — спрашивает он, протягивая слова, и вся компания отвечает ему дружным мотанием головой. Юра ухмыляется про себя. Кажется, Пашка влип в историю, — очень и очень жаль. Увидите — маякните. — Разумеется, — Музыченко кивнул, уже прикидывая мысленно, где можно будет спрятать аккордеониста, если тот прибежит с просьбой дать ему приют, — а что случилось? — Даня мнется на пороге и молчит несколько мгновений, будто не имея желания раскрывать профессиональные тайны. — Анечка бутербродов на нас наделала, — нехотя признается администратор после молчания, — чтобы мы с голоду не слегли. Я свои сразу для себя выделил и сказал, чтобы никто не трогал. Отошел ненадолго. Возвращаюсь — картина маслом. Колбасы на хлебе не было. — Времена нынче голодные, — уклончиво отвечает Вадим, отрываясь от пришивания банта на шляпу, — надо понять и простить человека. О тебе позаботился, хлеб оставил. Заслуживает уважения. — Очевидцы сообщили, что он её поглотил и скрылся с места преступления в неизвестном направлении, — продолжил Даня, вплывая в комнату по пояс, держась за косяк, — вот и хожу, ищу. — Он уже её съел, — отвечает Юра, едва сдерживая смех. Паша был уникумом, единственным и неповторимым. Жил он впроголодь, судя по всему. Если кто-то что-то себе заказывал, будь то выпивка или еда, тот всегда отказывался. Скрипач очень не хотел связывать это с починкой двери в его квартиру, но связывалось оно само, — а съеденного изо рта не вынешь. Ну, в бывалом виде. Так что советую тебе вернуться и присматривать за хлебом. Вернуться твой любимый пожиратель мог в любой момент, — Мустаев кивнул, а потом, никуда не уходя, ткнул пальцем в Музыченко. — А ты вообще молчи! С тобой мы еще поговорим! — он злобно зыркнул на скрипача, — по поводу того, почему Паша спал у тебя в гримерке, — на этой ноте администратор, захлопнув дверь, оставил компанию наедине. Анисимов, проведя пальцами по гитаре, замер и тоже посмотрел на Юру. — Личадеев? — он нахмурился, — патлатый такой, с аккордеоном таскается в очках дурацких? — Именно он, — Музыченко ну очень хотелось добавить, что очки у него ничего такие, но решил промолчать. Кажется, Кикирон и так расстроился. — И… Как вы вообще общаться стали, если он спал у тебя в гримерке? — он как-то кисло вздохнул. Юра совсем забыл про то, что Пашу здесь знали ну очень слабо. Для всех он был новеньким актером ну очень дальнего плана ну очень эпизодических ролей без слов, только с музыкой, помощником всех, кому нужна была помощь. Никто с ним толком и не общался, кроме Димки Вечеринина. — Да как-то само получилось, — Юра замялся. Ну не скажешь же Сашке прямо, что тот жизнь ему спас от неведомого чудища. И что он — медиум. И что Анечка — ведьма. Сам Музыченко привыкал к этой мысли не один день, увидев всё своими глазами, а что уж говорить тогда про Кикира, — покурили вместе в курилке разок, потом еще, ну и еще, после в коридоре столкнулись… Как-то так и вышло. Закорешились немного. Утром пришел сонный, ну я его и положил у себя до репетиции. — Ясно, — явно обиженно ответил Анисимов и вернулся к гитаре, изолировавшись от остального мира. Рулев, сидящий позади него, пожал плечами, мол, забей, и вернулся к пошиву. Юра тяжело вздохнул — так, чтобы друг услышал, — и залез в телефон. Обида между всеми сошла на нет через несколько часов, когда время приблизилось к полуночи. Театр опустел — от стен отталкивалась тишина. Друзья, разделавшись со всеми делами, играли в карты прямо на полу. На столе в мастерской стояла открытая бутылка виски. Припрятана она была от Мустаева Вадимом после новогоднего корпоратива среди коробок с одеждой и красками. В мастерскую он захаживал редко, а если и захаживал, то на полки с реквизитом не лез. Алкоголь друзья пили из пластиковых стаканчиков, тоже спрятанных на особый случай. В уютной и маленькой мастерской, наверное, найти можно было абсолютно всё — в том числе и колоду карт, которой прямо сейчас друзья занимались, и древнюю «Монополию», и «Уно». Против «Монополии» Вадим был ну очень против, а Саша, посмеиваясь над ним, предлагал уже наконец доиграть в дурака и приступить к экономической стратегии. Костюмер не был ни экономистом, ни стратегом. Да о чем вообще можно говорить — Рулев с рубля требовал два сдачи, а сто менял по двести. Точные науки ему были противопоказаны. Он даже в карты до прихода в «Лицедеев» играть не умел, но Музыченко — тот еще лис и шулер — обучил его всему, что знал, в том числе и основам покера. В Гатчине и не таких выращивали! Совершать рейдерские захваты казино Вадим пока не планировал, но уже задумывался над тем, где эти знания ему можно будет применить в будущем. Винтик-шпунтик он тот еще был по жизни и поэтому всё время уверял себя, что это ему обязательно пригодится, как и весь хлам в мастерской. Ну пригождается же в самые странные моменты жизни! После полуночи за очередной партией «Уно» и стаканом чистого виски Сашка окончательно прощает Юру за общение с Пашей. Он понимал, что эту неделю тот прообщался с аккордеонистом больше, чем с ним самим, но обиду больше не таил. Разве только за то, что скрипач обыграл его и в дурака, и в другие полуночные игры. Они заснули ближе к утру. Бутылка от виски была сдана в утиль куда подальше, чтобы её никто не обнаружил, в том числе и Даня. Он и так в последние дни был какой-то нервный. Когда Юра открыл глаза, кстати говоря, почти что синхронно с Анисимовым, то время было уже около четырех дня. До концерта оставалось каких-то пару часов. Проспали они весь день. Никто на них не ругался, скорее всего, только потому, что сегодня был день выступления. Все те, кто мог спускать собак, были мертвецки заняты. Вон, даже Рулев, планировавший продолжать тусить после пяти утра, поднялся еще до полудня и, естественно, с этих самых часов трудился как пчёлка Майя. Мысленно оглядываясь назад, Музыченко испытывал сильнейшее чувство удовлетворения. Эти два дня пролетели просто с бешеной скоростью и так спокойно, что скрипач не мог даже ничего выделить особенного. Самое главное было не это — Юра за двое суток даже стал забывать об этом всем. Об Игоре, о мистике, о прочей ереси, которая уже вот неделю накрепко вцепилась в его спокойное и размеренное существование. Скрипач почувствовал прежний вкус жизни — без знаний того, что у этой самой жизни есть не самая приятная глазу изнанка. Это был как омут отвлечения от обыденности — затянуло так сильно, что как-то все события прошли мимо. И концерт этот, который Музыченко полностью просидел в мастерской вместе с Кикиром за просмотром каких-то дурацких видео на ютубе. Часы пролетали мимо абсолютно незаметно и из-за этого очень-очень коварно. А вот тем, что он точно не пропустил, являлось празднование удачного выступления. Ну как такое можно пропустить? Да никак. От выпивки не отказываются, даже если она за твой счет, и поэтому скрипач смело заказывает себе три-четыре бутылки пива у ребят из труппы, посланных в продуктовый гонцами. А жизнь-то, кажется, налаживается. И Серговна довольная — она успела в сроки по всем своим делам и поэтому тоже не отказывает себе в выпивке. Сегодня можно. Сегодня у них всё хорошо. Как будто и не было этой всей недели. Будто сейчас то самое воскресенье. Юра чувствовал себя героем легендарного «Дня сурка». На этом самом праздновании Музыченко и выпал из того забытья, в котором он провел последние дни. Как-то опустился с небес на землю, что ли. Легкое чувство эйфории все еще держалось где-то в ногах и под ребрами, улучшая настроение. Юра осмотрел помещение, когда первая бутылка им была закончена. В руках он держал сразу две — одну открытую, видимо, как показатель своего максимума на сегодня. Взгляд Музыченко скользнул по присутствующим. Много кто. Кажется, выпить приехали и те, кто сегодня в спектакле не участвовал. Но искал взгляд Юры конкретно Пашу среди этой пьющей толпы. Последний раз он его видел перед концертом — гримировала того Аня Смирнова, о чем-то постоянно расспрашивая о своем, о девичьем, и скрипач решил парочке не мешать. Поговорит с медиумом он после, как выступление будет закончено. Но после этого самого выступления Паша пропал. На начале праздника жизни он не появился, даже когда Юра сам его позвал. Телефон молчал до сих пор. Самый надежный вариант поиска — смотреть около Мустаева. Вдруг пришел всё-таки и просто не подходит. Но администратор спокойно себе пил пиво рядом со Смирнухой и дредастой девочкой, смеялся громко и очень отчетливо. Личадеева рядом с ним не наблюдалось и близко, и далеко. Это было как-то странно. «Голубки разругались окончательно?», — насмешливо подумалось Юре, когда он направился к Дане. Но замер на полпути. Спрашивать у того, где может быть аккордеонист, перехотелось по непонятной причине. Либо уже уехал домой, либо сидит где-то. Скорее всего, первый вариант. На смски, отправленные Музыченко, тот не отвечал. Не видел либо просто не хотел отвечать. Первое для Паши характерно не было, а вот второе — очень даже. Юра вздыхает, окидывая взглядом помещение последний раз, и выходит в тускло освещенный холл. Анечка провожает его взглядом и едва заметно кивает, кажется, зная, куда направляется скрипач. Спустившись на второй этаж, Музыченко не представлял, куда ему нужно повернуть, чтобы отыскать Пашу — если тот вообще был здесь, — и поэтому просто решил идти по наитию. В гримерке было пусто. У туалетов парень подождал пару минут, но никаких звуков не услышал — ни крана, ни сушилки. Погода для курения была не самая подходящая. Из окон Юра видел, что там крупными хлопьями летает снег, кусает колючими зубами щеки и задувает в щели на куртке. Сегодня в Питере резко похолодало, как и обещал прогноз погоды. Когда у Музыченко закончились идеи, куда мог деться, наверное, уже друг, то он заметил, что дверь на сцену была немного приоткрыта. Артист ухмыляется, подходя к ней, и ногой открывает её еще сильнее. Не продумал, конечно, немного… Вторая бутылка пива в руках была совершенно лишней. Но Юра пообещал себе, что если найдет там Личадеева, то предназначаться она будет именно ему. Как только скрипач прошелся за тёмной кулисой, всматриваясь в сцену из-за угла, то улыбнулся. Где же еще, если не здесь, действительно. Паша лежал на авансцене, практически спустив ноги вниз, — свисали только пятки в кроссовках у рампы. Даже из-за кулисы Юра видел, что в одно ухо точно у него воткнут наушник. Телефон валялся рядом. Аккордеонист чему-то улыбался едва заметно, шевеля губами. Видимо, словам, звучавшим у него в ушах. То есть его там ищут, он не пьет ни с кем и всё свободное время тут проводит? Чудо, а не человек. После выступления он уже переоделся в свою обычную одежду — штаны какие-то дурацкие — у Юры в глазах рябило, но Паше они шли — ярко-желтые, тёмная футболка. Грим с лица смыл не до конца — белила заметно выделялись на скулах, контрастируя с остальным цветом лица. Зал был абсолютно пустым. Свободные кресла в тусклом освещении, просторный зал с хорошей акустикой. Зал этот нравился скрипачу даже таким. Было в нем что-то магическое и волшебное, свойственное, наверное, каждому театру на самом-то деле. Но любил Юра именно «Лицедеев». Музыченко ступает на сцену и идет к нему осторожно, чтобы не напугать. Второго уха не было видно в силу перспективы, и не было понятно, слышит медиум шаги или нет. Но, видимо, слышит. Или чувствует удары ног о сцену. Паша выдергивает наушник из уха и приподнимается на локтях, видимо, всё же чуть-чуть перепугавшись. Выглядел он забавно даже так — растрепанные волосы, прядки которых уже запутались в надетых на макушку головы желтых очках, остатки грима на лице. Завидев Юру, он только ухмыляется и усаживается по-нормальному, протянув руку к телефону, чтобы остановить играющую музыку. — Я паникер, — говорит Личадеев, словно оправдываясь, когда скрипач приземляется на сцену в метре от него, чуть не расплескав пиво из открытой бутылки, — я решил проследить за будкой, вдруг намылится кто. Но никого не было, — он вздохнул, но как-то не расстроенно, — такой я дурак, конечно… — Не спорю, — хохочет Юра и протягивает аккордеонисту закрытую бутылку. Тот приподнимает брови, опираясь на выставленные назад руки, — я планировал их себе, но давай выпьем вместе, что ли. А то в пятницу у нас обломалось пиво у обоих, — Паша на это расплывается в улыбке. Они оба хотели выпить, да только вызов призрака им помешал. — Да, точно, — он кивает, улыбаясь сильнее, и забирает из рук Юры бутылку. Паша, помедлив немного, подается вперед и вцепляется в крышку от пива зубами. Видимо, имея желание его так открыть. Открывашка осталась в репетиционном вместе со всеми. Подниматься туда ну очень лень. — Зубы не жалко? — хмыкает Юра, видя, как тот подцепляет резьбу клыком и несколькими премолярами, — стоматологи нынче дорогие… — в эту же секунду раздался хлопок. Крышку Паша отплевывает в сторону, а после облизывает губы. Часть пива осталась на них, — но уже поздно. — Пожалуй, — Личадеев улыбается и приподнимает открытую бутылку, — за что пить будем? За мир во всем мире? — Юра смеется, вскидывая брови. Самое то для первого тоста. — Чтобы побыстрее всё это кончилось. И кончилось хорошо, — выдавливает из себя скрипач, успокоившись, и подставляет пиво вперед. Бутылки «Бада» со звоном стукнулись друг о друга, и Юра сделал из своей сразу несколько глотков. Паша выпил столько же, — что слушал? — Всякое разное, — он опирается на руку сильнее, немного прогибаясь в спине, но пиво из рук не выпускает. Музыченко кажется, что выглядит вся эта конструкция ненадёжно, — «Ялта, август, и мы с тобою влюблены…» — Боже, какая бессмертная классика! — Юра делает еще глоток и усаживается на бок, выставив руку в пол. Этой песне уже столько лет, но с каждым годом она становилась всё ярче и насыщеннее. Прямо как вино. — Я фанат, — признается Паша, пожимая плечами. Чего конкретно, — классики или Стрыкало — скрипач спрашивать не стал. Просто кивнул, соглашаясь с ним, и сделал очередной глоток. Аккордеонист пил ощутимо медленнее, и парень решил сбавить обороты. Он уже выпил в репетиционном, а этот вообще трезвый как стекло. — Чего с нами бухать не пошел? — спрашивает Юра, отставив бутылку на пол. Ответом послужили опять поднятые плечи, — мы же всегда собираемся. Даже не знаю, что случиться должно, чтобы труппа не хотела пить. — Говорю же, хотел последить за будкой, — улыбается Личадеев, видимо, словам друга, — или просто не нашел себе другого оправдания, — он чуть вздрогнул. Выставленная назад рука начала давать сбой, затекая, и совсем скоро парень мог шлепнуться на поверхность сцены прямо на спину, — не знаю. Настроение такой кайф сегодня. Прям посидеть подумать. Помечтать о чем-то, — он улыбается шире, но уже Музыченко, и тот ну просто не может не ответить тем же. Слишком счастливо выглядел Паша, — вот и не пошел. Последние два дня были прям супер-класс. Отдых от этого всего капитальный. Даже дышать легче. — Я тоже это ощутил в полной мере, — Юра кивает. Два дня жизни для себя без мистики и призраков. Наверное, это им всем встанет боком чуть позже. Но это будет потом, поэтому сейчас совершенно плевать, — какие, кстати, у нас дальнейшие планы? Что-то вы молчите оба с Анечкой, аж страшно. Понимаю, заняты были, но всё же. — Боже, ну за что? — притворно хнычет Паша, делая из бутылки сразу несколько глотков, — я только про это всё забыл, — тоскливо вздыхает и переставляет руку чуть ближе. Кажется, становится совсем неудобно, — а если серьёзно, то конечно, оставлять всё это так я не хочу. Хочу всё узнать, — Юра кивает ему и подносит ко рту бутылку, — есть у меня идея одна. И была два дня еще, когда ничего с вызовом не получилось, — скрипач не считал, что то, что случилось, было из разряда «не получилось». — Мне уже страшно, — честно отзывается скрипач, закрывая глаза, когда пиво греет горло. — И правильно, — Личадеев кивает и меняет выставленнную руку, перекладывая бутылку, — если он отказывается нам говорить о том, что видел, мы можем посмотреть на это всё сами. Я, точнее, могу. — Звучит хуево, — Юра едва удерживается от вздоха. На что еще способен медиум — даже страшно, — хоть и интересно. — Можно попробовать «вселиться» в его тело, ну, в воспоминания, — Паша делает большой глоток, морщась, — и посмотреть на всё его глазами. Всё, что случилось в тот вечер. Просто поделить сознание с ним на двоих. Прокрутить память, как плёнку диафильма. — А на деле все еще хуже, — Музыченко всё же вздыхает, — это… Очень странно. — Пожалуй, — ему кивают, — но рабочая схема. Так мы точно узнаем всё, что он видел. Хоть тень. Хоть свет погасший. Может, будет хотя бы одна зацепка. Может, тот человек, кто занимается этими всеми вызовами, был там в тот момент. — Может быть… — скрипач жмет плечами, — мне даже как-то неудобно. Ты постоянно делаешь что-то, а я просто сижу. — Тогда можешь расслабиться, — аккордеонист расплывается в улыбке и наклоняет голову, разминая шею, — в этот раз мне понадобится ваша помощь, я думаю. Помимо обычной поддержки из зрительного зала. — Может, лучше не стоит? — Боишься? — поддел его Паша. — Если только за тебя, — фыркает Музыченко. Ну не показывать же на самом деле, что ему, мягко говоря, не по себе от этой затеи. — За себя я сам буду бояться, — хохочет Личадеев, делая глоток пива, а затем улыбается, — отбой. — Ладно… — звучит как-то поражённо, — тогда расскажешь, как это сделать? — Юра склоняет голову набок и чуть трясет бутылку. Осталось две трети. Пиво как будто нескончаемое, но сейчас это даже плюс. Пока в туалет не захочется. Паша жмурится, глядя на скрипача, как довольный кот, и тому становится как-то даже неуютно. — Так не хочется, — честно признается медиум после небольшого молчания, делая еще глоток, — сегодня такой хороший день. Нет желания вести этот разговор сейчас. И я, кстати говоря, даже не всё знаю до конца, что делать надо. Я не делал так никогда. Может, Серговна чем поможет. А сейчас копаться — только момент портить. Давай ближе к делу тогда, если ты не против. — Наверное, ты прав, — Юра ухмыльнулся и кивнул. Так тихо и спокойно. Ну зачем всё усложнять? Он спросил, какой план действий. План есть. Остальное как-нибудь после, — тогда предлагаю поменять тему. — С удовольствием! Буквально минуту они сидели в тишине, изредка делая глотки пива из бутылок. Было тихо. — Хорошо сидим, — нарушает тишину Музыченко, на что Паша хихикает, — как дела? — Нормально, — ему кивают. Вновь становится тихо. — А у меня спрашивать не будешь? — насмешливо. — Не-а, — улыбается Личадеев и пьет, — ну ладно-ладно. Как у тебя дела? — после недолгого молчания. — Да вроде тоже нормально… — Вот и поговорили! — подводит итог аккордеонист, и они оба смеются. Смех эхом отлетает от стен пустого зала. В звукарской рубке свет тоже не горел. Тихо, как будто вымерли все. Но все просто пили этажом выше, создавая иллюзию мезозоя в «Лицедеях». — Расскажи чего-нибудь интересное, — Юра добро ухмыляется, — уверен, у тебя есть что. — Наш разговор опять скатывается в мистику, — Личадеев тоскливо вздыхает, — я-то думал, мы договорились. Но, наверное, без неё совсем не получится у нас, — делает еще один глоток и машинально облизывает верхнюю губу, — не знаю. Надо подумать… — Что-нибудь страшненькое. Страшно-интересное. Про призраков каких-нибудь, — скрипач сам не понимает, почему хочет узнать что-то такое. Наслушается сейчас, а потом спать будет при свете. Но интерес, как всегда, перевешивает страх. Почти как килограмм ваты и центнер железа. Железо, казалось бы, тяжелее, но в данном случае перевесит именно вата. Суть задачки в самом вопросе, — ты же баловался вызовом кого-то в юности? — А сейчас я типа не юный, да? — Паша хохочет и ставит руку ближе. Затекать начинает и она, — вот спасибо. Я-то думал, что мои девятнадцать — юности расцвет, а выходит, что на пенсию скоро. — Тебя приветствует человек на пенсии, — артист салютует пальцами, — двадцать четыре года, присматриваю себе гроб. — Старый, блять, пердун, — продолжает смеяться медиум, почти падая на сцену, но удерживается, сгибая руку в локте, а Юра шутливо замахивается на него бутылкой, — ай, блин, да не надо! — тот отмахивается и отползает сантиметров на двадцать, фыркнув и успокоившись, — блин, чего бы рассказать тебе такого. Не знаю даже, — он задумывается и делает глоток, — о, короче! Вспомнил! — Весь во внимании. — Я тогда… — Паша замолкает и отводит взгляд, будто пытаясь что-то вспомнить. Или придумать, — в интернете тогда нашел статью интересную про «ночных гостей». Лет тринадцать мне было. Заинтересовался жутко, так заинтриговало это меня, кошмар просто. Ну и решил приступить к исполнению фактически мечты моей. Ни с чем особым паранормальным не был я еще знаком, — Юре уже стало не по себе, — проблема заключалась в том, что дома я должен был быть абсолютно один. Подходящего момента ждал я долго. В какой-то день, — точнее, ночь — звезды сошлись, остался я один. Отец уехал… — парень снова замялся, — по работе, у мамы тоже смена была, а брат старший к девушке умотал. Ну и я решил всё устраивать. Ритуал там был гигантский просто. Лечь спать надо было до полуночи, а встать незадолго до трех, — услышав такие цифры, Музыченко не удивился, а просто кивнул, — и идти готовиться к приходу «гостей». В полной темноте из комнаты вышел и начал в квартире свет везде зажигать по очереди. После дверь входную чуть-чуть приоткрыл. Из подъезда дуло прилично, обосраться к тому моменту я успел примерно так же, — скрипач ухмыльнулся, — и пошел на кухню. Взял лист бумаги, пальцы резать стал. Надо было написать кровью своей что-то типа «приглашение на встречу» и расписаться. Договор, подписанный кровью, — дело страшное, — Паша помотал головой, — чем думал — не знаю. Интересно было. Оставил лист на столе и накрывать на стол стал. Конфетки достал, чай всем налил, приборы разложил чайные. На трех человек, — медиум улыбнулся так, будто сам себя сумасшедшим считал в это мгновение. Если бы Юра не был свидетелем всего остального на этой неделе, то тоже не поверил бы, — ну и всё. Свет погасил, дверь входную закрыл, стал в остальной квартире свет гасить. Самое главное — ровно до трех успеть. Перед тем, как к себе в комнату зайти, прошептал, мол, «заходите, всё готово». Ну и ушел. Дверь закрыл на всякий случай на замок, свет погасил, лег, накрылся. Я знал, что ни в коем случае нельзя выходить на кухню до первых лучей солнца, свет у себя тоже включать нельзя. Притаиться и лежать по-тихому. Сначала ничего не было, — медиум сделал большой глоток, — я даже расстроился. Ну, думаю, развели меня, как идиота. Накрывал это всё, старался. А потом, блять, услышал, — в абсолютно пустом зале голос Паши отдавался эхом. От всей этой истории Юре было не по себе, мягко говоря, — клянусь, услышал. Не поверил сначала! Разговаривают. Шепотом, неразличимо почти… Я прям пересрал. Три голоса разных с кухни слышу, сидят там, общаются. Слышу — фантиками шуршат, кружками гремят, чай пьют. Кто-то некультурный даже сёрбает. Ну прямо реально как будто в гостях. Я лежал под одеялом своим ни живой ни мертвый. Мне пиздец страшно было, я трясся весь, руки дрожали. Кое-как дождался рассвета, прям чтобы солнышко взошло, посветлее в квартире стало. Меня в холодный пот бросало. Врубил музыку, свет везде включать стал, вооружился ботинком каким-то из прихожей. На кухню заглянул — никого. У меня сердце удар пропустило. Чашки все пустые были, конфетница тоже. Одни фантики валялись — в ней и около чашек. Сожрали, блять, всё! — Юра не выдержал и хохотнул — до того лицо у Паши смешное было, — все конфеты мои съели! Я просто в шоке был. Убрал за ними, помыл всё, выкинул. Лист тот сжег сразу, мало ли. Мама мне потом не верила, что я съел абсолютно все конфеты. Признавайся, говорит, кого домой ночью звал. А мне даже ответить было нечего, — аккордеонист хмыкнул, помотав головой, и отпил из бутылки, — так и началось приключение нашего юного героя. — Блять, как же это всё… Страшно, — Музыченко мотает головой. Если бы такое случилось с ним в его тринадцать лет, наверное, коньки бы он отбросил прям на месте. Либо заикался бы до сегодняшних дней, — как с этим всем вообще можно смириться? С тем, что ты такой. И это всё видел. — Думаю, ты и сам знаешь, что жизнь — не конфетка в яркой обертке, как та, что была в конфетнице в ту ночь, а очень строгий баланс радостей и гадостей. Если расставить всё по местам, особенно когда время для этого придет, то гадостей становится меньше, — Личадеев грустно усмехнулся, — но, боюсь, не в нашем случае. — Вечер мудрости, — Юра шуточно наклоняет голову перед Пашей в знак уважения, но на это аккордеонист лишь цокает, закатывая глаза. — Может, я и младше, но это не значит, что за спиной опыта у меня нет, — тот обиженно фыркает и делает очередной глоток пива. — Опытный ты мой, какой бы ты совет мог мне дать в этом всём? — скрипач устраивается на сцене поудобнее. Алкоголь уже немного вдарил в голову — хотелось сидеть и разговаривать, разговаривать, разговаривать обо всем, какие темы они только смогут вспомнить. — Честно? — медиум ухмыляется, решив играть в игру со всей серьёзностью, — держаться от всего этого подальше. От меня, от потустороннего. От всего, что вызывает истерический смех и полное недоверие у обычного человека. У нормального человека, я бы даже так сказал. — Думаешь, выгорит? — Юра улыбается и отпивает из бутылки. Самое время для таких советов. Где твои слова, аккордеонист, были неделей ранее? — Нет, — Паша тоже улыбался, — ты открыл в это дверь и впустил это в свою жизнь, хоть и неосознанно. Выпроваживать уже поздно. Само не уйдет, даже если попросишь, — он пожимает плечами и делает крупный глоток. — Прямо как Мустаев, — они оба громко смеются, — есть у них что-то общее явно. Но мысленно Музыченко кивает сам себе, соглашаясь с Пашей полностью. Эти два дня Юра прожил так, будто всего случившегося не было. Ни смертей, ни сущностей, ни вызова Игоря, ни чего-либо мистического. Артист даже скучал по этому всему, скрывать от себя смысла не было. Ну, по спокойной жизни. Но это всё уже начато, он сам решил идти вместе с ведьмой и медиумом по этому пути. К чему он приведет — неясно. Но скрипач почему-то сомневался в себе, что пока он не готов к этому. Он хочет быть готовым, а значит, половина дела уже сделана. Нормальной жизни у него уже никогда не будет. И не могло быть с того самого дня, когда Паша наглым образом ворвался в его квартиру. С той ночи Юра узнал слишком много, чтобы просто делать вид, что этого всего не существует. Оставалось только одно — принимать эту реальность как за свою и пытаться прожить в ней, смиряясь со всеми обстоятельствами. Они так и сидели на этой пустой сцене и пили, разговаривая до самой полуночи.