Две минуты до полуночи

The Rolling Stones — Paint It Black

Понедельник прошел как-то мимо. С самого первого дня недели у Юры началось непростое время, именуемое как «целых два выступления в воскресенье». Все прошлые семь дней он жестко филонил, и значило это только одно: с сегодня надо начинать пахать вплоть до выходных. Пашу ждала менее тяжкая участь, и Музыченко даже ему завидовал. Даня разрешил аккордеонисту появиться в театре лишь к четвергу, да и то — чтобы помочь Вадиму и остальным реквизиторам хоть чем-нибудь. Эти выходные были для него отдыхом, ни в одной части спектакля он задействован не был. Весь день Юра провел на репетиции, испытывая невероятное желание сбежать из душного зала ради покурить. На улице сегодня была воистину хорошая погода — и небо голубое, и ветер отсутствовал, хоть и прохладно. Создана для гуляния, а не для заточения в стенах театра. Именно поэтому скрипач лишний раз в окно старался не смотреть, вздыхая всё тяжелее с каждым часом. В планах на вечер — поделиться с Серговной идеей Паши о проникновении медиума в сознание Архипова. Юра уже в голове составлял для девушки текст, имея желание донести эту идею как можно мягче, но, кажется, Личадеев, зависая на парах, всё равно оказался быстрее. В районе двух часов дня, когда перерыв между репетициями был не за горами, артист почувствовал, как телефон в кармане брюк завибрировал. А Никитина, сидящая напротив чуть поодаль, ближе к стенке, убирает свой гаджет в сторону. Ради приличия надо подождать немножко, а потом посмотреть, чтобы никто ничего не подумал. Хотя, кажется, все в труппе были великими слепыми, потому что молчали, хоть всё и видели. Анечка, 13:58 Паша мне всё рассказал. Идея неплохая, но трудно исполнимая. Нам нужна какая-то вещь Игоря личная. Гитару его родственники забрали еще в сентябре. Без вариантов. Личная вещь. Личная вещь. Юра тяжело вздохнул, прикладывая голову к зеркалу, наблюдая за ходом репетиции, а потом задумался. И вспомнил. Юра, 14:02 Есть такая. Паша нашел бумажник его. Он в кладовке лежит, в ящике запрятан. Не спрашивай, что, как, и почему. Анечка, 14:03 Тогда просто скажу, что дело в шляпе А ведь Юра действительно до этого момента и не думал свести эти две маленькие детали. Почему именно эту вещь нашел медиум? Искал ли он её, чувствуя что-то, или это произошло случайно? Ответов на эти вопросы тоже не было. Артист затолкал телефон поглубже в карман, увидев, что Даня смотрит на него ну очень внимательно, и крепко ухватился за шейку скрипки, рассматривая инструмент. Слабый отвлекающий маневр, но какой есть. Планы менялись с рекордной для одного дня скоростью. На перерыве Музыченко почти что прокрался в нужную кладовку, пытаясь вспомнить, в каком конкретно ящике-контейнере был оставлен бумажник. Вещь была обнаружена спустя десять минут и одну перерытую полку. Никак кошелек не поменялся — всё такой же, тёмный и кожаный. Юра осторожно проталкивает его в задний карман и натягивает сверху края чёрной рубашки, чтобы было не так заметно, что там что-то есть. Вопросов, конечно, мало у кого возникнет, даже если этот самый бумажник перед всеми на пол выпадет: никто и не помнит, как он вообще выглядит, идентичный любому мужскому, но осторожность лучше соблюдать. Репетиция кончилась к половине восьмого вечера. Вернулся Юра в гримерку убитый и усталый, но силы аккуратно уложить скрипку на стол в себе нашел и только потом уже плюхнулся на разложенный диван. Анечки в комнате не было, она пошла в кабинет заканчивать бумажную работу. Музыченко провел по волосам, забрасывая ноги на подлокотник, и потянулся. Он уже и забыл, что значит работать весь день, неделя отдыха расслабила его слишком сильно. Скрипач переворачивается на бок и вытаскивает из заднего кармана кошелек, укладывая его около подушки, а потом рука сама тянется к телефону. Не факт, что Серговна успела сообщить Паше последние новости. Пришла пора его обо всем оповестить и спросить кое-что еще. Юра, 19:38 Салам студентам! Дома уже?) Ну и молчи. Я вообще к тебе с важным вопросом — когда с Игорем разбираться будем? Вещь личную нашли. Медиум-хуедиум, 19:58 Я в душе был… Давно дома, часа три как. Погодка атас сегодня, гулял бы и гулял, так солнечно и тепло)) Юра, 19:59 заглохни бля и отвечай на поставленный вопрос Медиум-хуедиум, 20:00 Сегодня уже поздно. Можно завтра вечером, как вы свободны будете. В среду я учусь до десяти. В четверг тоже можно) Юра, 20:01 Нам чем быстрее тем лучше)) счет на дни идет. Давай тогда завтра, во сколько я ближе к делу напишу. После четырех однозначно Медиум-хуедиум, 20:03 забились) приеду. А что за вещь? Юра, 20:04 Да кошелек его ты нашел тогда в кладовке. Мы его с сентября найти не могли. Конкретно его искал или что-то общее? Медиум-хуедиум, 20:05 Нет, так совпало… я не знал, что и где я ищу. Это был просто осмотр на всякий пожарный. Юра, 20:06 Допустим) а чё ты в душе так долго мылся лол? Медиум-хуедиум, 20:07 Ну вот так вот))) голову мыл Юра, 20:08 Я тебя понял))) Медиум-хуедиум, 20:08 Пошел нахер! А вообще это скорее я пошел, а то у меня куча дз и я с тобой треплюсь без толку. Юра, 20:09 Вот и иди! До завтра. Медиум-хуедиум, 20:09 Ага Юра откинулся на подушку, заблокировав телефон и положив его на живот, улыбнувшись. Анечка обещала прийти в течение часа.

***

Во вторник компания, воссоединившись, собралась в квартире Анны Серговны на Дыбенко. Время близилось к шести вечера, Паша приехал минут двадцать назад, а Юра с Никитиной были в тепле и уюте уже час как. За окном шумел ливень, непривычный в Питере для конца февраля. Обещали похолодание, но что-то как-то не особо. Капли о подоконник стучали с такими звуками, что если не знать, что это, то надумать можно всякого разного страшного. Погода чудила жутко, особенно почему-то именно в те дни, когда были запланированы «касания» к чему-то мистическому. Так вот. О мистическом. В уже знакомой гостиной шторы были задернуты плотно — ни щелочки, сквозь которую фонарный свет с тёмной улицы мог бы просочиться в комнату. Дверь тоже была закрыта, а люстра в коридоре погашена. Источником света в комнате служила небольшая настольная лампа. А вот у самого стола сидел Личадеев, прижавшись к краю щекой. И не только к краю. И не только щекой. — М-м-м, шибари! — прошептал Юра шутливо, осматривая вмиг засмущавшегося медиума. Он закатил глаза, но никак не скрыл этим румянец, выступивший на щеках, и вздохнул. — Дурак, — ответил Паша просто, когда скрипач плотно затянул верёвку на его запястьях и отодвинулся. Руки были крепко привязаны к ножке стола. Достаточно крепко, чтобы выпутаться самому возможности не было. Верёвка, почти что канат, купленная в строительном магазине, смотрелась ну очень надежно. Всем присутствующим было видно, что Личадееву некомфортно в таком положении. Он сидел, уложив голову на край стола и сложив ноги около себя, максимально прижав к телу. Юра почему-то провел аналогию с Русалочкой. — Всё еще не понимаю, зачем это надо, — Музыченко отсел чуть дальше, складывая руки на вытянутые ноги, — извращения какие-то, ей-богу. — В голове у тебя одни извращения! — цокает Анечка откуда-то сзади, и настает пора Юры закатывать глаза. Действительно, чья бы корова мычала. — Ты в ответе за тех, кого ты привязал, — неясно, сказал Паша это в шутку или нет, но заострять внимание на этом явно больше не хотел, — а теперь слушай вводные. Докладываю всё, что знаю. Остальное — на Ане, — девушка кивает. Сидела она тоже недалеко от медиума, почти прямо позади скрипача, и пристально следила за всем происходящим в квартире, — план действий: проникаю в сознание Игоря и вижу всё произошедшее в тот вечер его глазами. Потом возвращаюсь. Зачем верёвка — да чтобы не убил я себя ненароком, вот зачем, — глаза Юры округлились. Об этом разговора не было, — это всё не так безопасно, каким кажется. — Не кажется, — уверяет его Музыченко и видит в ответ раздраженный взгляд. — Может быть, буду дергаться. Мало ли, что смогу сделать. Навредить там как-то. Я никогда раньше таким не занимался, — медиум вздыхает и устраивается удобнее. Было видно, что верёвка доставляет ему приличный дискомфорт, и всё, о чем думал Личадеев — лишь бы на аккордеоне играть мог, всё остальное переживет, — в конечном итоге вообще вырубиться могу. Короче, следите за мной пристально. — Прекрасный план, — Музыченко недовольно фыркает. Так и хочется добавить, что надёжный, как швейцарские часы, — а если ты не вернешься? — Вернусь! — уверенно и быстро отвечает ему Паша. И Юра понимает, что страшно тут не только ему. Но вслух ничего не говорит, — куда я денусь? — Трогать тебя нельзя. Тормошить, будить, — вступает в диалог Анечка, — если только надо тебя вытаскивать оттуда силой. Но это крайние случаи. Надеюсь, что до них не дойдет. Иначе вообще не факт, что вернешься именно ты. — Может, поищем другой способ? — вся эта идея нравилась скрипачу всё меньше. Точнее, уже совсем-совсем не нравилась, — это, понимаю, ну очень надежно, даже не сомневаюсь, но я бы рассмотрел что-то еще. — Самое время, — фыркает Паша, привязанный к столу, и Юре, уже замахнувшемуся ногой, ну очень хочется пнуть его, пока он такой беззащитный и лишенный опоры, — я тебя сам сейчас ударю! — Прекратить обоим! — Серговна тоже начинала раздражаться, — вам по десять лет, что ли? У нас времени на развлечения так много? — она не кричала, а просто выражала своё недовольство на повышенных тонах, но пристыженным Юра почувствовал себя моментально. А вот Паша — нет, — у нас есть дело. Все препирательства будут после! — её речь встретили тишиной, — вот и отлично. Так бы сразу, — Никитина цокнула и взяла с пола кошелек, лежавший до этого момента за её спиной. Музыченко отвел взгляд. Проклятая вещь, однозначно проклятая. Всё, что осталось от Архипова. Она резала глаза и сердце, — личная вещь — тебе в руку, — она подалась вперед и положила её в максимально раскрытые ладони. Веревка связывала запястья так, что разъединить их никак не получалось. Максимум — потрогать лицо, и то — собранными вместе. Паша перенимает бумажник и морщится, словно прислушивается к себе. — Ужасно, — говорит он после недолгого молчания, — мне даже держать его тяжело. Как будто давит, — Юре очень хочется выйти. Он не знает, про что говорил медиум — то ли физически тяжело, то ли ментально, но проще от этого никак не становилось, — ладно, — он тяжело вздыхает, — до встречи, что ли… — бормочет Личадеев и, сомкнув пальцы на кошельке, наклоняется вперед, прижимаясь щекой к ножке стола. Пальцы свободной руки легли на серёжку в ухе и чуть сместили её. Взгляд медиума замер, сфокусировавшись на одном месте где-то на стене. Юра даже обернулся — ничего там не было, — я как йог и точка, — раздалось со стороны Паши. Он облизнул губы и сместил серёжку еще сильнее, ища нужный угол. — Чего? — спрашивает скрипач недоверчиво. — Йоги, — повторяет Личадеев тупо. Губы его шевелились всё медленнее, — есть у них такая схема медитации. Смотрят на точку до тех пор, пока не смогут взглянуть на себя со стороны этой самой то… — Паша не договорил. Его тело заметно ослабло. Он привалился к столу, выпустив из пальцев серьгу, но оставив кошелек, — так просто сомкнулась рука, а глаза его медленно закрылись. Медиум как будто задремал посреди разговора. Выглядел он слишком беспечно для человека, который уже, скорее всего, был где-то не здесь. — Паш? — слабо позвал Юра со своего места больше просто для проверки. Никто не откликнулся, но новостью это не стало. Скрипач разворачивается к молчавшей Никитине, опираясь спиной на диван, — и что нам теперь делать? — Ждать, пока наш Колумб намотает кругов и вернется домой, — ухмыляется девушка, пожимая плечами, — и черт его знает, сколько он там будет путешествовать. Никогда не интересовалась, как в воспоминаниях течет время. Скоро всё узнаем сами. — Здорово, — кисло отзывается Музыченко и подтягивает ноги к себе. Всё, что им остается на данный момент — следить за безжизненным телом Паши, привалившегося на край стола, и ждать. Скрипач уверяет себя, что даже не видит, как вздымается его живот. Не дышит, что ли… — И… Как его назад возвращать-то? — Вернется к нам сам. Просто ждем. — А если нет? — Юра всё никак не мог угомониться. — Мы решаем проблемы по мере их поступления, — сказала Анечка как отрезала, и скрипач был вынужден недовольно отвернуться, сверля взглядом задремавшего (?) Пашу. Минуты превратились в секунды — вот настолько время застопорилось. Юра не знал, чем себя занять. Смотреть на спящего Личадеева, конечно, может быть и интересно, он очень даже мил, но не всё же время. Минутная стрелка на часах пробежала полчаса, и Музыченко готов был драть на себе волосы от безделья. Продвижений никаких не было. Уходить куда-то он боялся, залезать в телефон — тоже. Вдруг пропустит что важное. Паша наказал им следить за ним. Но в туалет, а потом выпить чаю хочется сильнее, чем сидеть на одном месте и бдеть. В комнате было практически тихо. Тик-так. Тик-так. Глаза у Юры стали закрываться сами собой. Он изо всех сил пытался это контролировать, но сон от сидения на одном месте был сильнее. До определенного момента. Музыченко вздрогнул, услышав странный звук. Когда он повторился почти сразу же за первым, скрипач открыл глаза, не понимая, что происходит. Паша продолжать сидеть, привязанный за руки к столу. Вот только дышал он как-то странно, прерывисто. По его ногам прошла судорога, и звук повторился снова — хрип. Медиум ощутимо дернулся, пытаясь вырвать руки из захвата. Ничего не вышло. Он потянул снова, уже более резко, а затем захрипел совсем громко, дергаясь. Личадеев приоткрыл рот, отодвинув от себя ноги, и попытался втянуть воздух. Ничего не получилось, и из горла раздался протяжный хрип, смешанный с болезненным стоном. Верёвка затрещала от неаккуратного движения рук. Аккордеонист пытался выбраться из захвата, хрипя и дергаясь. Кошелек выпал на пол. Определенно, определенно, блять, Паше было нечем дышать. Хватал он воздух жадно, хрипя всё громче. — Он задыхается? — спросил Юра у Анечки, замерев на месте. Глупый вопрос какой-то. Разве сам не видит? Его парализовало от шока, смешанного с ужасом. Что им делать? Что им, блять, делать? — Видимо, — ответила ему Серговна, вздыхая, — он проживает всё то, что пережил Игорь в момент смерти. — А раньше, блять, сказать про это нельзя было? — Музыченко повернулся к ней, приоткрывая рот от шока, — что делать? Он умрет! — Не умрет! — шикнула на него девушка. По ней было видно, что от всей картины кайфа она не ловила, но и в панику не впадала. Или просто пыталась сохранять спокойствие ради Юры рядом, — это не он! Он не здесь! Это просто как будто кошмар, вот и всё. Скоро очнется. Надо… В комнате раздался болезненный крик — Паша дернулся, насколько это ему позволяли привязанные руки, а ноги его задрожали, будто искали под собой опору. Музыченко знал, что это когда тебе не хватает воздуха. Крик утонул в хрипе — протяжном и сильном. Еще один сменил первый — дышать было однозначно просто нечем. Медиум запрокинул голову, пытаясь поймать ртом хоть каплю воздуха. По ногам прошла очередная судорога, более сильная, а потом перешла и на тело. Руки в верёвках затряслись сильнее, а хрипы стали короткими и прерывистыми. — Ладно, развязывай! — бормочет Серговна над ухом, а потом бросается вперед. Почти в эту же секунду на щеку Паше прилетает мощная пощечина, но тот никак не реагирует — видимо, всё еще не здесь. Юра, пытаясь унять дрожь в пальцах, распутывает узлы на своем творении. Еще через несколько мгновений, когда дрожал медиум, будто от озноба, верёвка была развязана совсем. На запястьях остались заметные красные и немного опухшие полосы. Личадеев рухнул на пол, содрогаясь и кашляя, не открывая глаз. Ведьма облегченно вздохнула. Тот перевернулся на бок, слабыми руками щупая пол под собой, и продолжал кашлять, будто у него в глотке что-то застряло. — Почему… Нету… — бормочет Паша путано и сипло между приступами кашля и поджимает к себе ноги, собираясь в позу эмбриона. Его трясло — очень и очень ощутимо. Словно холодно или лихорадило. Руки не слушаются, и ими Личадеев обнимает себя, наконец открывая глаза, когда кашель заканчивается. Он хрипло дышит, смотря куда-то перед собой, а потом прикрывает рот рукой, морщась. — Блевать будешь? — спрашивает у него Серговна, на что тот жмет плечами, — ясно. Давай, на диван его, — Юре дважды говорить не надо. Они приподнимают Пашу над полом и укладывают на более мягкую поверхность, чем жесткий паркет. Личадеев вновь кашляет, но уже более слабо, и сворачивается в клубок, подминая под щеку край подушки, — допустим, что не будешь. Если что — предупреждай, — тот закивал. Выглядел медиум не очень. Юра, вздохнув, придвинулся ближе, всматриваясь в бледное лицо с испариной на лбу. Страх потихоньку отступал. Всё в порядке. Паша вернулся. Может, и не очень здоровым, но вернулся. Скорее всего, его самочувствие нормально — после такого ясен хер, что и не такого бледного поймаешь, — Ну… Ты увидел что-то? — Разрешите проспойлерить, — хмыкает Паша, кашляя, — ничего дельного, — Музыченко замер. Вот только, блять, не говорите, что аккордеонист провернул это всё просто так. Артист прямо сейчас на месте себе шею свернет, если так, — но всё же кое-что. Я… Видел его, но при этом себя. В отражении был он, а на деле — я. Руки мои, ноги мои. Всё мое, родное, — снова кашляет, закрываясь кулаком. Трясти его не переставало, — это был туалет. Наш, в «Лицедеях», мужской. Игорь умывался, — более хрипло, — и всё было нормально. Свет горел, никого постороннего не видно. Но в какой-то момент что-то будто промелькнуло сзади. Я не видел, но чувствовал. Архипов, вероятно, ощущал то же. Видел я всего его глазами, поэтому никого и не заметил. Вмиг в туалете стало холодно, — Паша сжался, а Юра слышал, как стучали его зубы. Видимо, действительно холодно, — просто невероятно. Как будто меня в ледяную воду окунули. Точнее, его. И он начал задыхаться. Сначала едва ощутимо — будто просто кашлять хочется, а потом воздуха становилось всё меньше. Ему было страшно. Ужасно, блять, страшно. Он чувствовал, что он не один, — медиум закашлялся, — я не могу описать точнее. Это не я был, а он. И кто-то еще. Точнее, что-то. Перед тем, как рухнуть на пол, я обратил внимание на воду. Она… Блять, она была чёрной. Как будто грязная, с тиной. Туалет у нас не из золота, конечно, но чтобы такое… — Паша хрипло рассмеялся. Как-то истерично. — Прям… Черная? — спрашивает Никитина, и Паша ей закивал, — из-под крана? В раковине? — и снова, — класс. — У Архипова остановилось сердце. От страха, блять. И от нехватки кислорода. Что случилось скорее — я не знаю, — Личадеев сглотнул и обнял подушку свободно лежащей рукой. — Да уж. Это хоть что-то, — кивает ему Музыченко. Себя в руках держать было уже попроще. Воспоминания об Архипове не так сильно резали сердце. Но резали, — ладно. Спасибо тебе большое. Ты… Молодец, правда. Это очень здорово, — но этих слов медиум уже не слышал. Глаза его были закрыты, а дыхание выровнялось буквально за секунду. Он отрубился, но уже от усталости, прямо как у стола минут сорок назад, — отдыхай, ты заслужил, — скрипач ухмыляется и поднимается на ноги. В комнате с его пробуждением ощутимо стало спокойнее. — Раз, два — это не только слова, — сипло шепчет Паша в подушку в ответ, кажется, даже не услышав благодарность в свой адрес, — три, четыре — меня нету в этом мире, — чего, бля? Юра удивленно расширил глаза. Парня трясло, вжимался он в кровать изо всех сил. Серговна, наклоняясь, натягивает на него одеяло до шеи, а затем осторожно кладет руку ему на лоб, присвистывая. — Ясно, — она добро ухмыляется, — у него горячка, — на лбу медиума вновь выступила испарина, — пусть малой откисает и отсыпается, это лучшее лекарство, — скрипач хмыкнул на слова Серговны. После небольшого путешествия Паша захворал, вновь лишившись сил. Неужели это отнимает столько сил? Хотя, наверное, после столкновения с ненормальным такие последствия нормальные. Ненормальное нормально, — пойдем на кухню, не будем его будить. Музыченко на это только кивнул и тенью выскользнул из комнаты вслед за Анечкой, оставляя спящего Пашу в одиночестве.

***

С утра среды после вторничного ливня постепенно стала возвращаться зима — как и обещали. Температура опустилась до минус восьми, а к выходным вообще обещала поприветствовать отметку с цифрой «20» лично. Ночью выпал снег, скрывая под собой коварные ледяные лужи, замерзшие еще до полуночи. В ближайшие дни ожидался «людопад» из-за этого безобразия — никто никогда не смотрит под ноги, когда опаздывает по суперважным делам. Для Анечки утро началось сумбурно, но Юра этого не помнил: слишком крепко он спал. Девушка проснулась еще около половины восьмого. Будить её Паша постеснялся, поэтому изо всех сил хлопнул дверью, чтобы та услышала и проснулась. Ведьма действительно проснулась и осыпала Личадеева такими проклятиями, что если бы действовали — уже бы лежал в сугробе в соседнем дворе, рысцой от холода убегая в сторону метро. Не рассчитывал, что погодка удивит заморозками. А домой перед институтом заехать всё равно надо. После этого Никитина вернулась в кровать, но заснуть ей так и не удалось. Еще через полтора часа проснулся уже Музыченко под трель будильника. Пора было вставать и собирать себя по кускам, чтобы ехать на репетицию. Спал он приближенно к «отвратительному». Всю ночь снилась какая-то ересь. В том числе и самый-самый любимый сон. Радовало одно — его Юра не запомнил, просто проснулся с мыслью о том, что ему это определённо снилось. Не было ни руки, ни воды, ни привычной картины — просто какая-то гнетущая пустота где-то внутри, которая по ощущениям еще хуже, чем всё вместе взятое. Утро продолжалось уже лучше: вкусная яичница, запах кофе, «Градусы» на всю квартиру из телефона девушки. Её, кстати говоря, девушку, Юра прижал к столешнице, урывая поцелуй. Кофе сбежал под «Грязные стёкла», и скрипач уже мысленно готовился получать нагоняй за двоих от вышепоставленных за совместное опоздание. Работа в театре кипела такая, будто всю предыдущую неделю ленилась вся труппа, а не только Музыченко. Творилась невероятная суета. Скрипач даже испугался, когда направлялся к гримерке. Непривычно много человек, все куда-то бегают со сделанным наспех реквизитом, сонные и злые — как минимум у половины болела голова на снег. Но это всё лишь типичный рабочий день «Лицедеев». Шумно, ярко — как всегда. Основная репетиция сегодня проводилась в общем зрительном зале. Репетиционный зал оккупировали человек шесть-восемь, и Мустаев, слава богам, сидел именно с ними. Эти самые люди в репетиционном вызвались на такое мероприятие, как «больничная клоунада». Чаще всего это было как обычная профессия, но их театр был официальным представителем этого движения, поэтому иногда устраивал подобные мероприятия, чаще благотворительные. Юра такое не особо любил. И дело не в деньгах. Каким бы кремнем ни казался, видеть больных детей, умирающих и слабых, ему было невероятно тяжело. Еще тяжелее было их смешить и видеть улыбку в ответ — такую же слабую и угасающую. Поэтому Музыченко предпочитал не посещать такие организованные выезды, если совсем не припрут насильно. Пусть лучше занимается тот, кто хотя бы может без слёз на таких детей смотреть. К таким скрипач себя не относил. А еще частенько думал о том, что он вообще здесь забыл. Из настоящих мечт — сняться в кино. Классном, с интересным сюжетом, сыграть главную роль. Но игра в кино и на сцене очень различаются. В кино актёр статичен, а на сцене все — и эмоции, и движения — актёрами передается более ярко и насыщенно. Чаще всего это делается для того, чтобы прочувствовать игру мог каждый зритель и на первом, и на последнем ряду. В кино же картина подаётся с одного угла, поэтому в «гротеске» не нуждается. Хотя жанр клоунады сам по себе и есть ярчайшее представление гротеска. Паши сегодня однозначно не будет, медиума можно не ждать, он учится и закрывает все свои многочисленные хвосты. Остается не так много развлечений: репетировать вполсилы, пока не пришел Даня, репетировать нормально, когда он объявится, забежать к Кикирону после обеда, если он вообще здесь, чтобы тот не дулся на него лишний раз, ну а потом продолжать заниматься своими делами. Расследование пришло в тупик — они опять остались ни с чем. Даже обсудить нечего — ответов на вопросы не было. Вызывать кого-то еще? Вряд ли скажут что-то новое. Следить за кем-то? Да людей здесь столько, что вдесятером не уследишь. Никаких зацепок. Всё, что у них есть — удушье, чёрная вода в раковине, кашель и фраза Паши «почему… нету…», сказанная так отчаянно, что она с силой отпечаталась у Юры в голове. Надо бы расспросить об этом у него поподробнее. И снова никакой наводки на того, кто мог бы этим всем заниматься. Под подозрением был каждый — даже те несколько бабушек-уборщиц, приходящих пару раз в неделю и убирающих все помещения, кроме гримерок, по максимуму. Тогда почему бы, если это кто-то из актеров, не прятать в гримерке? Наверное, дело в том, что у большей половины она общая — у новичков или тех, кто всё еще пока без образования, кто имеет мало ролей и в целом имеет мало регалий в этом театре. Так что, можно считать, что среди них Юра ухватил себе сладчайший кусок пирога. Так вот. Тогда сужается круг опытных актеров, становится процентов на тридцать меньше. И добавляются остальные работники: реквизиторы, звукооператор, уборщики, в конце концов. Каждый, кто мог оказаться здесь хоть после спектаклей, хоть после чего еще. Достаточный процент зрителей был постоянным — друзья и преданные фанаты, так что их тоже исключать нельзя. У Юры от этого всего голова шла кругом. Сидя на сцене в кругу своих коллег-друзей, он не мог спокойно дышать. Кто-то из них — потенциальный убийца. В том числе и самого Музыченко. Когда улыбающейся Никитиной был объявлен пятнадцатиминутный перерыв, скрипач тут же подорвался курить, оставляя скрипку прямо на сцене — никто не возьмет. Серговна из зала уходить не собирается, а вот все остальные разошлись, поэтому она за всем присмотрит. Курить хотелось просто дико. Юра, спускаясь по лестнице, нащупал пачку в кармане пуховика. Зажигалка, судя по всему, тоже была где-то там же. Анечка хранила молчание по поводу того, что рассказал им Паша. Наверняка думала и пыталась что-то совместить в своей голове, но пока что без результата. На улице летал снег, всё вокруг стало похоже на белый фон. Аж глаза резало. Когда Юра вывернул к выходу, то увидел на ступеньках Кикира, курящего себе меж ног, согнувшись в пояснице. Скучал тот, судя по всему, со страшной силой. — Доброго дня всем измотанным! — говорит ему Музыченко, видя, как друг поднимает голову, улыбаясь, а потом осторожно присаживается рядом. Ступеньки, конечно, холодные до ужаса, но пара минут погоды не сделает, — скучаешь? — Скоро сдохну, — честно признается Саша и затягивается, — я прям что-то заебался. Неделя тянется ужасно медленно, но при этом ничего толком не происходит. — Время года гадское, — Юра тоже закурил. Конец февраля всегда был мокрым и холодным — он вгонял в апатию и бессилие постоянной серостью. Весна никогда не приходила в Питер рано, — и всё какое-то одноцветное. Не только погода, — тот только кивает. Дальнейшее курение некоторое время продолжается в тишине. — Все нормально? — неожиданно спрашивает Кикир буквально через минуту, не поднимая от асфальта глаз, и Юре тоже почему-то не хочется на него смотреть. Было в тоне друга что-то такое… Да и вопрос задан как-то совершенно не в тему. — А почему ты спрашиваешь? — практически выдавливает из себя скрипач и подносит сигарету ко рту. Странному вопросу — странный ответ. Снег всё еще шел на улице, сыпал большими белыми-белыми хлопьями. Даже дорогие еще чистые, не превратились в грязь. Красота. — Да просто, — он ощутимо замялся, — ты другой какой-то. Не знаю… Я прям в воскресенье это очень хорошо увидел и почувствовал. Странный. Вот и подумал, что что-то не так. — Да нет, — протягивает Юра как-то неуверенно. Ну вот что он может ему на это сказать? Всю правду? Очень здорово! А что потом? Саша скептиком не был, но вероятность того, что он поверит во все эти сказки, крайне мала, — я устал просто. Заебался от рутины, отдых нужен нормальный. Поехать куда-нибудь, про работу забыть, про театр. Пивка попить, на мир и девчонок посмотреть. Кайф, — скрипач вздохнул. Обменял бы все что угодно на такую роскошь. А на деле — старый театр, постоянные репетиции и призрак, идущий по пятам. — Это да, — хрипло хмыкает друг и затягивается, — а почему ты сюда переехал? — задает вопрос Анисимов в лоб, всё еще не поднимая глаз. Музыченко сделал ощутимую паузу — если напрячься, то можно услышать, как в его голове вертелись шестеренки, — ну, в театр. Почему ты из квартиры уехал? — интересно, как долго Саша молчал и держал это в себе? Еще один хороший вопрос. Отговорка «заебался ездить»? Слабая. Ехать меньше часа при любой обстановке с транспортом, это не Москва с её полутора часами дороги только в метро. Но ничего другого на ум не приходит. — Да я ж говорю, братан, рутина! — Юра выбирает самую честную интонацию из всех, которая была у него в запасе. Не зря на актерский поступал. Как будто это всё было сделано шесть лет назад ради одного — лишь бы сейчас Кикир поверил, — решил хоть что-то поменять. Квартиру я свою видеть уже не могу, вот и решил временно переехать. Скоро уже назад буду паковать манатки, жить в театре не круто, — ага, щаззз! Уже собрал и выехал. В ближайшее время в ту квартиру вход строго запрещен. Ровно до того момента, пока виновник всего этого не будет найден, а призрак — устранен. — Забей, — Анисимов устало вздыхает, махнув рукой, — совсем крыша едет. Это всё моя паранойя… — он ухмыляется и тушит сигарету о ступеньку около своей ноги, — тоже заебался пиздец что-то… — но облегчения на его лице не наблюдается. Юра приобнимает того за плечо, похлопав по руке. Кажется, Сашка ему поверил. На душе в ту же секунду повис неприятный груз вранья. Скрипач ненавидел врать. Ненавидел ложь. Ненавидел, когда люди лгут. Иногда, само собой, бывает стратегическое отступление, проявляющееся именно в маленькой лжи, но рано или поздно она становится частью твоей жизни. И никуда уже тогда не деться. Юра знал, что от этого его отделяет не так много, и поэтому старался держаться. Завраться — как нехер делать. Большую часть своей жизни из-за семьи он жил с ложью рядом, и как-то так повелось еще с детства — не лгать. А если лгать, то безобидно и по-минимуму, как будто по талонам. Пару разиков в год — и лимит исчерпан. Ко всем существующим проблемам добавляется еще одна не менее серьёзная. Внутреннее чутьё Юре подсказывало быть осторожнее. Кикирон был из тех людей, кто во всем ищет смысл и тайные заговоры. Если его забеспокоило поведение друга — он не отцепится. Слишком много всего подозрительного. И с Пашей он общаться начал слишком резко, и в театр переехал, забрав все свои вещи, и рассеяннее стал. Все эти вещи были совсем не характерны для скрипача, и, скорее всего, если бы он мог смотреть на себя со стороны, тоже забеспокоился бы. Музыченко докурил и поднялся на ноги, утягивая Анисимова за собой. Снег все еще продолжал идти, напоминая о том, какое сейчас время года.