Две минуты до полуночи

«Молодец!» — написано в дневнике; Но ты не растешь победителем — Ты уже вырос никем! Тебя обманули родители, ты уже вырос никем

Конец недели, именуемый пятницей, никак не облегчил жизнь. Ну, по крайней мере, так, как он это делал у нормального человека. Юра же не считал себя нормальным человеком априори. И причин много — от работы в клоунаде до связи с паранормальщиной. При желании можно вообще объединить эти причины вместе — было у них достаточное количество общего. К пятнице был подведен итог опроса максимально подозрительных людей. И показал он… Большое ничего. Все присутствующие у кладовки в воскресенье либо искусно привирали, скрываясь от подозрительной троицы (скорее уже, двоицы), либо были совсем ни при чем. И Юра почему-то был убежден во втором варианте. Между делом, когда была парочка свободных минут, скрипач осторожно заводил эту тему с тем, с кем сталкивался случайно, — хоть у сцены, хоть в туалете. И неважно, что это был абсолютно левый человек этого театра. Разговор начинался очень издалека с «как дела?» и кончался «что думаешь по поводу Тани?». Ответ был у всех примерно одного рода — «жалко девчонку», только и всего. Искать виноватых здесь — это даже не игла в стоге сена, это песчинка в нескольких громадных грузовых вагонах щебня или опилок. Большая часть присутствующих в момент убийства была занята. Да и вообще, судя по всему, не большая, а почти вся. Еще одна странность, которую Юра осознал только к этой пятнице, — все убийства и нападения совершались после концертов. Никаких отклонений от этой схемы — всегда ночь после выступления или прямо в день. В таком случае подозрения падают на зрительный зал. Надо в это воскресенье обратить на это внимание посильнее. Может, постоять посмотреть лица знакомые. Ведь за два года работы в театре ты хочешь не хочешь запомнишь какие-то лица. Вот только в зал Музыченко смотрел каким-то невидящим взглядом, особо никого не цепляя из толпы. Кажется, пора начинать, пока у них есть небольшая отсрочка до следующей попытки убийства. Еще вопросы — по какому критерию выбираются жертвы? Как они отбираются? Разбирался Юра в этом слабо. Надо узнать у Паши, может, это натолкнет его на какие-то мысли. Паша, блять К приближающемуся вечеру пятницы Юра практически что отпустил себя. Угрызения совести, к четвергу почти задушившие, отпустили, дав возможность дышать и существовать дальше. Музыченко даже больше не злился — разве что на себя. Он оставил все попытки связаться с Пашей через переписку и звонки. Всё оставалось без ответа. Юра успокаивал себя, не давая распаляться, и просто удалял все свои сообщения. Будто их и не было. Будто последняя их переписка была в понедельник, когда Паша был выпивший. Можно сделать вид, что этой недели в их отношениях и не было. Всё хорошо — они просто заняты. Репетиция на сегодня была закончена около шести вечера — рановато, конечно, особенно для пятницы, но раз Мустаева нет, то балом правит чуть менее строгая Анечка. Да и зачем лишний раз калечить мозг повторением, если у них и так всё хорошо? На этих прогонах Юра настолько решил погрузиться в работу, что пропустил мимо себя всё — и желание покурить, и пообедать, и мысли о Паше, и самого Пашу. Появился медиум как-то слишком неожиданно. Когда Музыченко отыграл своё, в очередной раз поморщившись, — скрипка почему-то начинала сбоить последние дни — то увидел, как Личадеев разместился на третьем ряду, неизменно глядя в телефон. В проходе около стоял аккордеон, заботливо убранный в чехол. После вчера, когда, видимо, парень распалил себя еще сильнее, то забрал из гримерки все свои вещи: и шляпу у зеркала, и пачку сигарет рядом с ней, и инструмент от окна. Без этих мелочей, которые Музыченко до этого не замечал, в помещении стало ощутимо пусто. Сегодня им надо поговорить. Юра вертел от этого нос, как только мог, выстраивая в голове коварнейшие планы по тому, как раскусит аккордеониста, — чтобы ему еще обиднее стало, — но, кажется, время для этого настало. Если они так и продолжат бегать друг от друга, то ничем хорошим это не закончится. А еще надо покурить и поесть, чтобы чувствовать себя менее паршиво. Желательно, в другой последовательности. К горлу подкатывал ком тошноты не то от голода, не то от волнения. Юра не разбирался. Курил в одиночестве, пиная носком ботинка камешки, прилетевшие с обочины, и дрожал от холода уже меньше. Либо привык, либо из-за пасмурной погоды стало потеплее. После репетиции Паша тут же умчался, не давая себя поймать, и Музыченко был готов волосы на себе драть. Неужели он опять не успел? Но потом вспомнил, что еще утром Вадим просил позвать Личадеева на помощь. Начать украшать зал надо было уже завтра, а готово было далеко не всё. — Сам позовешь, — буркнул Юра. Эта просьба мешала ему концентрироваться на работе. Он только нашел путь, как забыться, а еще и этот лезет под руку, — придет сегодня, наверное, — Рулев внимательно смотрит на него несколько секунд, склонив голову, а потом всё-таки решается спросить. — Вы поссорились? — Нет, — тут же отвечает Музыченко. Он ни с кем не ссорился. Или ссорился, но просто не хотел этого. Вадик не настаивает. Раз нет — так нет. По скрипачу видно, что он немного не в том состоянии, чтобы спорить, поэтому просто осторожно просит номер аккордеониста. Юра, сцепив зубы, открывает телефон и диктует цифры. Именно в этот момент ему пришла идея почистить переписку хотя бы до понедельника. Если не помирятся — удалить совсем. О таком раскладе Музыченко думать не хотел. Что им, блять, тогда делать в этом случае? Как существовать по разные стороны баррикад, сражаясь за одно и то же? Именно поэтому скрипач никуда не торопился. Он знал, что реквизиторы будут работать еще часа два точно, свободного времени на поесть и собраться с мыслями у него — вагон и краденная тележка. Серговна на эту тему продолжала ничего не говорить. Либо выжидала момента, либо решила не лезть. И Юра был благодарен ей за это — хотя бы она мозги не пилит. А надо бы. Пинок под зад никогда не бывает лишним, особенно если ты ведешь себя, как придурок. Жевал Музыченко макароны с котлетой в кабинете у Серговны лениво и просто ради того, чтобы желудок перестал урчать, а не ради вкуса. Тревожный для него звоночек. Анечка сидела по другую сторону стола и молча заполняла документы. Иногда бросала на артиста осуждающие, но молчаливые взгляды. Музыченко это устраивало. Хотя бы тихо. Если бы рот не был занят едой, то он бы всё высказал. Но Никитина момент подобрала удачно. Когда скрипач доел, отставив от себя с тихим вздохом и «спасибо» пустой контейнер, дверь распахнулась. Кто-то имел желание вломиться сюда даже без стука. И он его исполнил. Никитина приподняла голову от документов, а Юра обернулся, взяв в руку чашку с кофе. На пороге застыл Рулев, взявшись за ручку и наклонившись в саму комнату только от пояса и выше. — Ань, у тебя ж аптечка есть? — спрашивает он негромко, но резко — Музыченко, глядя на друга, сумел распознать в нем волнение, — нам срочно. — Да, — кивает ему девушка и откатывается от стола. Она быстро встает и направляется к шкафу у окна, — а зачем? — Аня открывает ящик и тут же вытаскивает небольшую закрытую коробку с нарисованным маркером красным крестом, а потом направляется к двери. Юра коробку помнит — он и Кикир лично этот крест на ней рисовали пьяные еще год назад, если не больше. — Да Паше нужно, — отмахивается Рулев и благодарит кивком, перенимая у Серговны аптечку. Он тут же скрывается в коридоре — слышны только шаги, напоминающие, скорее, бег, нежели ходьбу. Аня оборачивается на Юру — тот уже неотрывно смотрел на неё. Не сговариваясь, они бросаются за Вадимом по направлению к мастерской. Макароны у Музыченко встали поперек горла, а какие-то неспокойные мысли — в голове. Особо паники никакой не было — скорее, просто беспокойство. И усиленное чувство вины. Но оказалось всё гораздо хуже, чем Юра себе представлял. «Человеку плохо» — понятие растяжимое. Можно блевать после ёрша, можно подтирать простудные сопли, можно сжимать зубы от разбитой коленки. Это всё подходит под описание плохого самочувствия. Когда скрипач зашел в мастерскую, обогнав Аню, то увидел не самую приятную картину. Людей в помещении было достаточно — и почти все реквизиторы — человек пять-шесть, и Соня, и Смирнова, и Кикир, и Вадик. Анисимов сидел на диване у стены и поддерживал Пашу за плечо. Второй рукой он поддерживал ему лоб, чтобы голова не повисла безвольно, ударившись подбородком о грудь. Рулев, сидевший перед ним на корточках, одной рукой прижимал к его носу громадный кусок ваты, уже окрасившийся в красный. Не помогало — крови было слишком много, она протекала насквозь и капала на пол мелкими-мелкими каплями, хоть и редко. Еще на полу рядом стоял открытый нашатырный спирт. Ситуация спорная — то ли кровь останавливать надо, то ли в сознание приводить. Лица у Паши не было видно — всё закрывали волосы, выскочившие из-за ушей. Но, судя по открытому нашатырному спирту и тому, как сильно Кикир его держит, медиум действительно был где-то не здесь. — Э-э-э… — вырывается из Юры неоднозначное междометие. В ту же секунду парень был моментально подвинут Анечкой, которая, судя по резкости, знала, что делать. Она не спрашивает, что случилось, — просто поддерживает парня с другого бока, а потом осматривает помещение. Чуть подальше стояла Соня, удивленно-расстроенная, прижав ко рту руку. Остальные работники мялись по мастерской, не зная, куда себя деть. Вроде бездействовать плохо, но чем тут еще можно помочь? Только лишать человека воздуха. Которого и так нет. — Воздух нужен, — Аня приподнимает голову Паши, чтобы убедиться, что тот без сознания. Кровь будто бы и не шла из носа, но когда Вадим подтер ноздри ватой, то из каждой тут же выкатилось еще несколько толстых капель, пачкая губы. Вату пришлось вернуть на место. Окон в мастерской не было. — Ближайшее — в гримерке моей, — рот у Юры работал явно быстрее, чем голова. Артист даже не успел осознать сказанную на автомате фразу. И только спустя несколько секунд смог оценить. Он прав. Спускаться на первый этаж ну слишком долго. Ближайшие места, где были окна, — гримерки. Никитина кивает Кикиру — тот понимает её без слов. Они приподнимают Пашу, поддерживая с обеих сторон. Свободной рукой Анечка забирает вату у Вадика и продолжает держать её у медиума под носом. Тот вообще не реагировал ни на что — глаза закрытые, открываться не собирались. Юра реагирует почти моментально — бросается вперед и подхватывает безвольное тело руками, заменяя Серговну. Та кивает и отходит на шаг, вручив Музыченко уже чистый комок ваты, оторванный наспех руками Вадима. Музыченко, блять, страшно видеть его таким, такое количество крови — наверное, он с таким вообще не сталкивался. За двадцать четыре года кровь из носа у него шла только в драках при разбитой сопелке. И больше никак. А тут просто так. Или же не совсем. Да и вида крови он тоже боялся достаточно сильно. Несмотря на страх, скрипач сжимает зубы и собирается с силами. Сейчас точно не время для паники. Саша и Юра тащат тело Паши, обмякшее в их руках как будто еще сильнее за время пути, до гримерки. Ноги медиум волочить не хочет и не может, поэтому просто висит тряпкой, поддерживаемой за оба бока. Как только они все оказываются в помещении, Анисимов оставляет тело на Юру, а сам несется к окну. Распахнув его и моментально впустив в комнату холод, Саша отходит и возвращается к дивану, но помощь уже никому не требуется. Юра уложил Пашу на мягкую поверхность — хотя, скорее, просто кинул, отчего тут же поморщился. Как-то бестактно к человеку без сознания. Но Личадеев был уже в себе. Приземлился на диван он на рефлекторно выставленные руки. Хоть и слабые, подрагивающие. Музыченко тут же опускается рядом и прижимает вату к носу, но несколько капель уже успело упасть на подлокотник. Медиуму повезло, что он пришел в себя, иначе, помимо крови из носа, было бы еще из разбитого лба — голова у него была аккурат над твердым подлокотником. Юра не хотел, чтобы вышло именно так, он просто немного не рассчитал силу и расстояние в полутьме. Он возвращается к двери и включает потолочный свет. За окном уже было темно. Паша открывает глаза и пустым взглядом осматривает присутствующих, подтягивая к себе ноги. Поза компрометирующая, особенно если посмотреть со стороны двери, но сейчас не до этого. — Саш, — Юра прижимает вату сильнее и отворачивается. Смотреть на медиума не хочется — скорее всего, Личадеев не хочет этого и сам. Слишком слабый и жалкий, дрожащий и уставший, — будь так добр вернуться в мастерскую. Там накапало тоже, вытереть надо. — Так там ребят много, — удивленно отвечает ему Кикир. Юра сжимает зубы, — уже вытерли. — Пожалуйста, — просит он друга, вздыхая. — Метнусь кабанчиком, — лаконично бормочет Анисимов, кивнув. С первого раза намёк Музыченко он не понял. Как только за Сашей закрылась дверь, скрипач подается назад. Обессиленный Паша почти что скатывается с дивана. Юра догадался, что хочет он поближе к окну, чтобы подышать полной грудью. Он практически подтаскивает медиума к распахнутой фрамуге силой. Личадеев кашляет, забирая у него вату, а потом наклоняется в окно, прижавшись щекой к раме. Задышал глубоко и часто, оперевшись дрожащей рукой о подоконник. Юра пододвинул к нему поближе стул, чтобы если тот захотел продолжить сеанс медитации, то делал это хотя бы сидя. Паша убирает от носа вату — вместе с ней от ноздри тянется толстый кровавый сгусток, напоминающий какой-то сосуд или веревку. С едой Музыченко прощается чуть ли не в ту же секунду, но сдержать себя в итоге умудряется. Медиум откашливается, а после тоже сдерживает рвотный позыв, перекинувшись через окно сильнее и вернув вату к носу другой стороной. Артист аккуратно приближается и собирает его волосы, заправляя их за уши. Аккордеонист слабо кивнул. — Ты как? — выдавливает из себя скрипач, сглотнув слюну. Выглядела вся ситуация более чем страшно. И что из всего этого страшнее — непонятно. — Угадай, — хрипит Паша и снова кашляет, но уже более спокойно. Рука становится ощутимее сильной — дрожать перестает. Музыченко осматривает его с ног до головы. — Доигрался? — с непонятно откуда возникшим раздражением спрашивает у того Юра, сложив руки на груди и отойдя на шаг назад. Всё непонятное сложилось в одно большое ясно. Вот Паша выглядит неважно, вот снова, а после опять. Музыченко не мог не заметить уже засохшую кровавую каплю на мочке уха — именно там, где висела сережка, — ты этого хотел? — скрипач хотел уже обвинить друга в том, что он обещал им этого не делать. Но потом понял, что ничего он им и не обещал. Кровь из носа потихоньку начала останавливаться, но Юра все равно открывает ящик стола и выкладывает оттуда на подоконник запакованную маленькую пачку салфеток, — вот так хотел, чтобы было? — Ради всего святого, отъебись от меня хотя бы сейчас, — просит Паша из окна истерично, но при этом слабо, — и так хуево… — Ты продолжаешь это только потому, что делаешь это мне назло, — просто отвечает он ему. Дважды Музыченко просить не надо. Он разворачивается и направляется в коридор, не забыв перед этим громко хлопнуть дверью. Долбоеб, блять. Его предупреждали. Его просили. Так нет — надо погеройствовать и показать всем, какой он крутой, сколько он всего может. Да еще и специально делает Юре пакости, чтоб бесился посильнее. Музыченко мысленно поблагодарил за то, что Паша отогнал его от себя. Спас он себя от мощной пощечины или еще чего похуже. Но почти лежачих не бьют, так что скрипач немного подождал бы, а потом всё-таки раздал разок для профилактики отрезвляющую пиздюлину. Когда Юра, почти горя от злости, направлялся курить, то путь ему преградил Кикир, появившийся будто из ниоткуда. Или это просто от своего раздражения мир скрипача сузился до конечной точки — ничего более он не видел. — Что с ним за хуета? — спрашивает Саша, останавливая друга тычком в грудь. Юра замирает, как бык перед тореадором, — что, блять, здесь со всеми происходит? — Лучше не спрашивай, — кисло отвечает Музыченко и огибает друга, с ноги открывая дверь на лестницу. Эта самая дверь спустя секунду чуть не прилетела Кикиру по лбу, но тот успел выставить руку вперед и перехватить её. До выхода они спускаются молча. Распаленный Юра не чувствует холода, когда оказывается в курилке около мусорки. А вот Саша, кажется, мерзнет дичайше. Несмотря на это, он все равно плетется за Музыченко, но от сигареты тактично отказывается. Только зря потратит и не докурит, от холода сбежав раньше, — полный, блять, пиздец. Как меня это все заебало, кто бы знал! — скрипач с разбегу дает пизды мусорке ногой — та, не рассчитанная на такую силу, отлетает в сторону, как футбольный мячик. Окурки из неё разлетаются еще дальше, — сука! — Успокойся-успокойся! — Саша выставляет руки и ловит друга за плечи, — всё, тихо! Давай-давай, покури, успокойся! — сигарету Юра зажигать не торопится, поэтому Кикир, воспользовавшись заминкой, зачерпывает снега с асфальта — странно, почему не убрали? — и впечатывает ему прямо в лицо. Небольшой остаток он сыпет за шиворот. Музыченко кричит и дергается, сводя лопатки вместе, — не успокоишься — еще получишь. Ясно? — Хуясно, — отвечает ему Юра, скуля от холода, а потом всё же зажигает сигарету дрожащими пальцами. Приступ истерии закончился — стало полегче. А когда дым оказывается во рту, так вообще отпускает с концами, — пиздец. — Пиздец, — соглашается Анисимов, клацнув зубами. Про что он конкретно — неясно, — норм? — Норм, — вторит Музыченко и мрачно курит — максимально быстро. Злость ушла, вернулись ощущения. В том числе и то, что на улице вроде как зима. Они молчат еще около минуты. За это время Саша навернул несколько кругов вокруг друга, а скрипач успел скурить ровно половину сигареты. Идет на рекорд. На улице смеркалось. Из-за облаков заката не было видно, но в Питере уже наступил период сумерек, — что у вас там случилось? — Если б я знал, — Анисимов пожимает плечами и натягивает рукава клетчатой рубашки на пальцы. Юре в футболке поделать было нечего, — всё было нормально. Мы херней занимались, кто чем. Кто работал, кто сидел просто. В основном работали, конечно. Разговаривали, обсуждали что-то. А потом я смотрю на Пашу — он носом шмыгнул, и прям кровь потекла. И почти в ту же секунду на пол рухнул с дивана. Звук был приличный, думал, всё, пизда парню, башкой приложился неплохо так. Но живой вроде, ушибся просто, — Юра кивает, про себя продолжая материть Личадеева. Он совсем не думает ни о себе, ни о других, — теперь твоя очередь. А у вас там что случилось? — ухмыляется Саша, продолжая отплясывать. Юра увидел, что на его волосах уже появился лёгкий-лёгкий иней. Ледяная корочка сцепила легкие кудри. — Ничего особенного, — мнется скрипач и обхватывает губами сигарету. Треть, — поругались мы просто на пустом месте, разбесил он меня, — как же хорошо, что ложь можно выдавливать из себя, маскируя еще не ушедшей злостью, — херню нес. Сначала за собой не следит, особенно когда за него переживают, а потом еще удивляется, почему на него ругаются, — ну, а тут лжи уже поменьше. Кикир ничего не ответил, но, кажется, задумался о чем-то своём. Сигарета закончилась, — всё, отбой! — Юра кидает бычок в снег и срывается с места. — Самые холодные полторы минуты моей жизни, — скулит Саша перед тем, как друзья оказываются в тепле около раздевалки напротив входа в театр. Юре было уже глубоко плевать на то, что их план с отсутствием подозрений провалился. Пусть все знают, насрать совершенно, — ладно… — когда они поднимаются на второй этаж и замирают у двери, он поворачивается к скрипачу и продолжает натягивать рукава рубашки на пальцы, — я пошел тогда. Работы еще дохера. Ты тоже… Отдохни иди. Чайку попей, полежи. Подрочи, бля. Хоть что-нибудь. — Ага, — бездумно кивает ему Юра, толком даже не услышав его слов, а потом подается вперед и приобнимает друга. Кикир опешил, но отталкивать не стал, — спасибо, братан. Спасибо, — после этого Музыченко, выдавив улыбку, заходит на второй этаж и направляется к туалетам. Надо умыться, желательно тёплой водой, согреть руки, привести себя в относительный порядок. Всё случившиеся не выходило у него из головы, когда Юра умывался, глядя на себя в зеркало. Он сам скоро начнет сознание терять, если не перестанет вести такой образ жизни. Постоянные нервы и недосып не красят никого. Когда парень еще раз умылся, согрев каждый палец отдельно, а после — и запястья, то Музыченко начинает анализировать ситуацию. Ситуация паршивая. Если у него и был какой-то шанс наладить всё с Пашей банальным «ну я это, устал, извини, предлагаю пакт мира, дружбы, банки «Хейнекена», давай обнимемся и пойдем в закат», то сейчас такой возможности точно не будет. Они оба натворили дел друг перед другом. Юре вновь стало стыдно за то, что он вспылил, но… Они ведь с Аней действительно предупреждали парня. Неужели он сам не понимает, насколько это опасно. Делать это опять перед всеми. А если бы среди тех, кто был в мастерской, оказался тот, кто замешан в этом всём? Он ведь тут же все понял и почувствовал. Наверное. Ему так Анечка рассказывала. Так что, взвесив все за и против, Музыченко пришел к выводу, что сегодня грешен только в своем гневе на этого дурака. Мало того, что на рожон снова лезет, когда силёнок не хватает, так еще и назло это делает, чтобы обиду свою показать. И теперь уже неясно, кто из них больший придурок. И именно поэтому теперь срулить с ситуации точно не выйдет. Да уж. Недовольство — универсальная валюта, на которую все можно купить, если торговаться подольше. Юра вышел из туалета, так и не выплывая из своих мыслей, и увидел, что в одну из кладовок — напротив опечатанной — дверь открыта. Оттуда раздавались звуки непонятной возни. Музыченко замер на месте. Вариантов тут целое море. А если это кто-то, кто… Скрипач напрягается, а потом решает, что терять ему нехер. Он подходит к кладовке, стараясь не шуметь, и заглядывает внутрь, как оказывается на пороге. Чуть подальше стояла Соня — она разбирала какие-то громадные коробки и вещи в них, расфасовывая по полкам. Эта кладовка использовалась мало — у них была основная, ныне закрытая, а здесь полки практически пустовали. Заметив Музыченко в дверях, она улыбнулась и распрямилась, поставив в руки бока. — Я хотела позвать кого-то крепкого, но крепкое нашло меня само! — хихикает она, и Юра поднимает брови, тоже вскинув уголки губ, — поможешь? Тут доставили утром говна всякого, разгрести надо, по контейнерам и полкам разместить, — Факеева заглянула в коробку и поджала губы, — а что-то выкинуть. — Без проблем, — соглашается Юра просто, делая к девушке несколько шагов. Хоть какой-то способ отвлечься от происходящего, заодно и потрындеть. Ну чем не приятное времяпрепровождение. И, кстати говоря, парень только сейчас заметил, что Соня картавила. Намного сильнее, чем Мустаев, она практически проглатывала эту букву, — что конкретно делать? — Ну… — девушка осмотрела коробки, — ты и сам видишь, думаю, что их четыре. Две мне, две тебе. Разобрать каждую, вытащить всё, проверить состояние вещей. Что неплохое — на полки уложить, поганое — в утиль. Выкидывать только в том случае, если совсем нельзя использовать, — скрипач заметил её картавость и теперь начал понимать, что она по-максимуму пытается скрыть слова с буквой «р», — всё остальное сохраняем. Что в утиль — пока на пол. Если нас двое, то быстро всё сделаем. — Хорошо, — кивает ей Юра и распахивает первую коробку. Ничего криминального — какие-то вещи, тряпки, подручные инструменты, из которых потом можно собрать что-то годное. В углу коробки даже обнаруживается велосипедное колесо. А что, пригодиться в театре может всё, что угодно. Они молчаливо приступают к работе. Заводить разговор Соня не спешит, и Музыченко не настаивает. Монотонная работа тоже неплохо проветривает мозги. Первые минут десять в небольшой кладовке было неуютно, но после скрипач привык. Оценивал он всё пришедшее почти что ювелирным взглядом. Всё, что цело, осторожно складировалось на полки, либо в коробки поменьше, стоящие на полу. Им привезли даже каких-то жутковатых фарфоровых кукол. Юра поморщился. Если бы он тут был один, то трижды подумал, стоит ли оставлять такое безобразие. Зная, что такое рядом, в помещение заходить не хочется. Еще через минут пятнадцать-двадцать с первой коробкой было закончено. Юра зашвыривает в неё все то, что не прошло проверку, и только потом приступает ко второй. Девушка рядом с ним работала с такой уже некоторое время — ну, она и начала раньше. Молчаливая, но шумная работа кипит еще несколько минут, а затем Соня всё же решает нарушить тишину. — Как там Паша? — спрашивает она так внезапно, что Юра дергается. Блять, и эта тоже с Личадеевым лезет. Да что ж всем так про него интересно. — Нормально, — пожимает плечами Музыченко и утирает пот со лба. Жарко. Душно, — погода, наверное. Меняется каждый день, кошмар просто. — Это да, — уклончиво отвечает ему Соня. Кажется, разговор был заведен только ради разговора. Что сказать еще — она не особо знала, — как-то его так резко срубило. Вроде всё нормально было. Он так часто… Ну, часто у него такое бывает? — Не знаю. Оклемается, — успокаивает её Юра и вытаскивает из коробки сложенный зонт. Открывать его лень — выглядит он новым, поэтому парень укладывает его в один из контейнеров на полу, а потом заталкивает его ногой под полку, — он крепкий парень. Подумаешь, кровь из носа. Всё хорошо будет, — Факеева не находит, что ответить, поэтому Музыченко решает сменить тему. — Кстати, а где Смирнуха? Я её не видел сегодня. — О, — девушка тут же становится веселее, — так она с сегодняшнего дня тоже в отпуске, как Мустаев. Уехала домой к семье на недельку-две где-то. — Мы теряем бойцов, — со вздохом отвечает Юра и оставляет на полу порванный кусок тюля, — просто постоянно. Даже страшно представить, что будет через несколько недель. — Да… — разговор снова зашел в тупик. Остальная часть работы доделывалась в молчании. С Соней было комфортно и в тишине. Когда в кладовке остались только пустые коробки — одна из них с мусором, то они оба разгибаются, принимая нормальное положение. — Огромное спасибо! — Факеева улыбается и отпинывает ногой мешающийся теннисный мяч. Он закатывается за стеллаж, — если бы не ты, я вообще концы с концами не свела. Это всё оставить надо тут, завтра выкинем. Юра кивает девушке на её благодарность и фразу в целом, улыбнувшись, а затем выходит в коридор. Скрипач потягивается, разминая затекшую спину. Соня захлопывает дверь кладовки и натягивает на плечо рюкзак. Они идут вместе молча до лестниц. — Ты к Диме? — Ага, — она кивает, — сидит ждет меня там, — Факеева отвела взгляд, заметно для глаза расстроившись, — пойду я. Спасибо еще раз за помощь! — Обращайся, — Музыченко улыбается девушке на прощание, а потом направляется к гримеркам. Мысленно Юра просит о том, чтобы никаких Павлов Личадеевых там не было. Пусть он уже давным-давно дома, сидит, чай пьет, с призраками общается. Ну пожалуйста. Перед дверью скрипач немного тормозит, а потом всё же решается войти. Надежды оправдались. В помещении горел верхний свет, раздражая глаза, и артист морщится. На стуле около стола сидела Анечка и читала книгу. Названия Юра не видит, но, кажется, это никакая не энциклопедия, а самая простая литература. Это даже хорошо. — Привет, — здоровается Юра устало и почти с разбегу плюхается на уже застеленный диван, доставая телефон из кармана. Восемь вечера. Время детское. Но в сон клонит конкретно так. Или это день такой насыщенный, или организм уже не выдерживает. — Привет, — хмыкает в ответ Аня, судя по звуку, откладывает от себя книгу ближе к зеркалу. Диван ощутимо прогнулся. Юра быстрым движением, не используя руки, стягивает с ног ботинки ступнями, и двигается ближе к стенке. Девушка полу-ложится рядом и вздыхает. Юра на неё не смотрит, но чувствует, что сейчас что-то будет. И поэтому просто молчит и ждет, отсрочивая это на максимальное время. Но Никитина оказывается быстрее всех ожиданий, — надо поговорить. — Это я уже понял, — Музыченко вздыхает и приподнимается, принимая похожее с Серговной положение, — на тему? — Будто ты и тему не знаешь, — она фыркает и складывает руки в замок на животе, — про вас с Пашей, про что еще. Других тем на повестке дня у нас нет, — Юра выжидающе молчит. Чем быстрее начнется сеанс психотерапии — тем лучше, — я всё понимаю, конечно, Юр… — Серговна тоскливо улыбается, — но ты не думаешь о том, чтобы поговорить с ним? Не начать ругаться, не кричать, не беситься, а сесть и поговорить, как… — Как нормальные люди, — заканчивает за неё скрипач. Вот только, судя по всему, они совсем не нормальные, — думаю. В процессе как раз. — Он гордый. Да и ты не лучше, — продолжает Анечка, всё еще улыбаясь. Яркий потолочный свет резал глаза. Девушка встает и гасит его, оставляя только зеркало, а потом ложится обратно, — вы люди творческие, истерики у вас в порядке вещей, я понимаю и это. Паша… — ведьма хмыкает, — дурак, блять, полный. Но и ты не безвинный, — пауза, — В чем проблема? — В том, что я мудак, — отвечает Музыченко и кривит губы. — Это мне тоже понятно, — Никитина даже не спорит, — надо тогда что-то делать, если тебя это беспокоит. Неужели ты не хочешь общаться с ним, как раньше? — Бля, Ань… — Юра не знает, кто тянет его за язык. Но этот момент в полутёмной комнате кажется настолько искренним, что он хочет тоже быть именно таким, — я… Я не хочу его терять, — честно произносит скрипач, пытаясь принять то, что он сказал, — и не потому что я все ещё в долгу перед ним… Я тебе ничего не должен! — Мне его не хватает. Ощутимо не хватает, — Музыченко устало вздыхает, закрывая глаза. Он не рассчитывал говорить девушке такие вещи, в которых сам был до конца не уверен. Но, кажется, сомнений больше не было, — я не могу это объяснить. Я будто дружу с ним не две недели, а двадцать лет. — Ты к нему привязался, это нормально, — Анечка смягчается, повернув к нему голову. — Тебе с ним комфортно и интересно. Это всё тоже понятно. Но пока вы не поговорите — ничего дельного из нынешней ситуации не выйдет. Вы как дети маленькие. Как два барана. Стоите и упираетесь рогами друг в друга, когда вы спокойно можете разойтись в разные стороны и уступить друг другу дорогу. — Сомнительная аллегория. — Я знаю, что ты хочешь его подловить на лжи, — резко произносит Серговна, смотря прямо на Юру. Тот поднимать взгляд не собирается. Рассматривает джинсы, собравшиеся складками у колен. — Не хочу, — отвечает он моментально. В гримерке становится тихо на несколько мгновений, — ну ладно. Хочу. — А еще чего хочешь? — Аня задумывается, — о! Я знаю! Ухудшить ситуацию, не так ли? Именно этого ты и добьешься, если так сделаешь. Уж не хочу лезть в ваши личные ссоры, но если ты его в чем-то обвиняешь, — Юра проклинает род Серговны за то, что она ведьма, и при желании может немножко влезть в курс дела, — то будь так добр сразу высказывать все свои претензии, чтобы человек не ходил и не гадал, за что его динамят. — Ты с Пашей такой же воспитательный диалог провела? — задает вопрос Юра, обдумывая всё сказанное девушкой. — Почти. — То есть и он получил по шапке за то, что опять лез за грань? — ухмыляется Музыченко. — Ты думаешь вообще не о том, — одергивает его Никитина, и на этом они замолкают. Разговор себя изжил. Вот так вот. Пиздюлину хотел дать он медиуму, а в итоге получил сам. Хоть и моральную. Юра таки поднимает взгляд от своих ног и осматривает комнату. На полу под столом обнаруживается футляр от аккордеона. Аня проследила за взглядом парня, — Вадим принес. Паша оставил в мастерской, а когда спохватились, он уже домой учапал, — Музыченко кивает, а потом подается вперед и целует девушку в губы. Задерживается так на несколько секунд, чувствуя, как она хоть и слабо, но отвечает, а потом подается назад. — Спасибо. За всё, — он улыбается, а девушка ему кивает, но при еще одной попытке поцеловать упирается ему рукой в грудь. — Предлагаю сегодня лечь пораньше. Мы и так совсем перестали спать, — Анечка по-доброму ухмыляется, — так что давай оба в душ. А всё остальное будет после. Юра не возражает. Он немного неаккуратно перелазит через девушку, становясь на ноги, и берет телефон с дивана, укладывая его на стол. Около зеркала, помимо книги, которую читала Аня, лежали еще и открытые салфетки. Видимо, Паша себе еще нос тут вытирал сидел. Музыченко вздыхает и машинально открывает ящик, забрасывая их туда, где они и лежали рядом со всякими мелкими вещами — пачкой сигарет на чёрный день, упаковкой презервативов, неработающей старой банковской картой, кошельком покойного Игоря и несколькими напечатанными фотографиями. Юра захлопывает ящик «воспоминаний» и нажимает на кнопку телефона, чтобы посмотреть время. Но взгляд приводит его совсем к другому. Не успев толком прочитать то, что написано, — выхватив лишь пару слов, скрипач хватает гаджет в руки и вводит пароль. Сообщение было от Паши. Музыченко убеждается в этом, когда начинает его читать. Медиум-хуедиум, 20:23 Я днём напал на след, как поисковая собака Блять Сегодня в театре сто процентов был тот, кто этим всем занимается