Две минуты до полуночи

В силу жизни в Гатчине и разнообразия как раз-таки этой самой жизни Юра много где бывал. Реально много — список долго будет длиться. Но есть место, куда, на удивление, не ступала его нога. И это коммунальная квартира. У Музыченко не было ни одного друга, который жил бы в коммунальной квартире. Были какие-то знакомые знакомых, которых скрипач даже и не знал особо. И он смутно представлял себе жизнь подобным образом. Делить квартиру с кем-то… Ему, конечно, об этом посудить очень даже можно, в театре он жил не раз, но это было немножечко другое. Там — общее здание, временное жилье, смена обстоятельств. А тут жить всегда. Иметь кухню на две, а то и на три семьи, ванную, площадь. И это хорошо, если сожители попадаются адекватные. А если нет? Именно поэтому Музыченко было очень интересно посмотреть на такую жизнь хотя бы одним глазком. Поглядеть, как Паша тут устроился, как всё выглядит. И квартира не представляла из себя ничего необычного. Длинный коридор от входа, по разные стороны от которого раскиданы комнаты. В одну из них дверь плотно закрыта — видимо, той самой старушки. У входа в квартиру, когда дверь распахивается, Юра останавливается. Потому что Аня перед ним замирает как вкопанная, не давая пройти дальше. Паша же уже переступил порог и теперь мялся в коридоре, скинув с себя тапки, оставшись в одном пальто как будто на голое тело. — Чего такое? — спрашивает Музыченко, когда они встали в неловкой паузе у квартиры. Девушка так и не отмерла — смотрела куда-то, видимо, вперед, скрипач не видел. — Заебись у тебя тут тусовка, — говорит она недовольно и снова мнется, а потом всё-таки аккуратно переступает порог. Юра остается стоять в холодной парадной. Что, блять, значит тусовка? Тут же никого не должно быть, кроме Паши… — Какая есть, — Личадеев разводит руками и стягивает с себя чёрное пальто. Не голый. Под ним оказывается толстовка, которую он моментально натягивает ниже, скрывая линию трусов на ногах, — извините, — он смущается, — я сейчас оденусь. Я не подумал как-то. Юра хрипло хихикает и всё-таки неспешно заходит в квартиру. Вроде бы никого. Ощущений нет никаких. Светло, прохладно. Паша забирает пуховик у Анечки, тут же вешая его в шкаф, и жестом приглашает на кухню. Её видно издалека — дверь в комнату есть, а вот стекла в ней нет. Поэтому через него очень замечательно видно белые кружевные шторы, клетчатую клеенку на столе и пустую тарелку в крошках. Юра раздевается сам и идет мыть руки, потихоньку рассматривая интерьер всего, что попадается. Ванная — как ванная. Старая пиздец. Кафель в трещинах, старый кран, раковина с жёлтым пятном у стока и такая же картина на самой ванне. Но зато шторка красивая — с дельфинами. Если присмотреться, то легко можно обнаружить, что в квартире не один жилец. Слишком много шампуней и гелей на бортике ванны. Когда Музыченко появляется на кухне, имея желание пройти прямо так через пустующую дыру от стекла, Паша уже одет в джинсы, стоит у гарнитуры и варганит им чай на двоих. Даже не спрашивал. Или спрашивал, а Аня, помывшая руки первая, уже ответила за всех «да». Ведьма выглядела очень встревоженной — не такой, как в машине. Другая совсем. Переживает уже не о своём, а о чужом. Они оба с благодарностью кивают, когда перед ними опускаются две кружки с горячим чаем. Юра моментально хватается за свою, мельком еще раз оглядев кухню. Куча крошек на столе, пустая раковина, грязная плита, но чистая столешница с милыми досками для нарезки продуктов. Уютно, хоть и бедновато. — Что случилось? — спрашивает Серговна, сделав несколько глотков чая. Паша пожимает плечами вновь, окинув их двоих взглядом, — ты же знаешь, что ты тут не один в квартире? — Само, блять, собой, — устало вздыхает Паша и пересказывает им всё, что знал. Начиная с четверга. Перебои с электричеством, шаги по ночам. Отдельно рассказал то, что было вчера — в таких красках, что Юра заставлял себя слушать почти что силой. Рассказ завершается сегодняшним утром и днём. Как раз сегодня Паша блевал после вчера и чувствовал, что за ним внимательно смотрят. Зрелище не самое приятное, наверное, и медиум старался блевать более экспрессивно. Но нечто злое, что повисло будто везде, это ну совсем не пугало. Личадеев спал днём и слышал, как постоянно хлопает дверь на кухню. Он бы обязательно встал и дал пизды всему, что там хозяйничает, но сил не было. Если вставать, то только блевать. Выглядел аккордеонист не очень — но и это тоже понятно. Хотя, судя по волосам и едва ощутимой духоте в ванной, перед их приходом он всё-таки помылся. К вечеру силы вернулись, а вот то, что безобразничало, ушло в подполье. Было где-то, но больше не хулиганило. Это и пугало больше всего. С рассказа Юра охуел и даже закурил. Паша сначала начал ругаться, а потом махнул рукой. Всё равно хозяйки не будет еще некоторое время. Может быть, приедет её сестра через дней пять, но это пока еще под большим вопросом, — вот как-то так. Такая вот хуйня, — тот разводит руками и опирается на столешницу, забрав перед этим волосы за уши, — я не знаю, что это. Точнее, знаю, может быть, но как избавиться — вообще нет. — Легко, — ведьма делает еще несколько глотков, — было бы еще легче, если бы рассказал всё в четверг, — она смотрит на Пашу раздраженно, закинув ногу на ногу. Обращался взгляд не к Юре, но беспокойство он почувствовал в двойном размере. — Я не думал, что это будет такой пиздец, — медиум устало вздыхает и протирает лицо рукой, — правда. Хотел сам разобраться. Или не разбираться вообще. Но к странностям в квартире мое самочувствие прибавилось. Болит всё. Плохо себя чувствую. Я вялый постоянно был и есть. Скидывал всё на мой спуск в тот мир… — Это оно и есть, — Серговна кивает, — ты вернулся неправильно и привел с собой новых друзей, — Музыченко аж замер от того, как зловеще прозвучала её фраза. И в эту же секунду в коридоре раздался щелчок — где-то включился свет. — Это нормально, — Паша махнул рукой, — тут так теперь постоянно. Безобразничает эта тварь со страшной силой. — Я на тебя порчу наведу, блять, Паша, ты доиграешься, — Никитина уложила голову на выставленную руку и прикрыла глаза, — за тобой на хвосте увязалось что-то из того мира. Поздравляю, ты принес с собой багаж, — ведьма вздохнула и вновь потянулась к кружке. Музыченко чувствовал себя третьим лишним, молча переводя взгляд с одного на другую, — надо вычищать. — Что именно? — это спрашивает уже Юра. Он очень удачно произнес это вслух — в коридоре раздался еще один щелчок. — Тебе повезло, — Никитина смотрит прямо на Пашу. Слабое везение, конечно, но какое есть, видимо, — причем несколько раз. Эта тварь в твоей квартире поселилась. Хочет до тебя добраться, но для начала ей надо окрепнуть. Присосалась здесь и питается тобою. Когда ослабнешь совсем — накроет с головой, — она сделала еще один крупный глоток чая, втянув его со свистом. Личадеев смотрел на неё внимательно и молчал, — повезло и в том, что напился вчера. Алкоголь же защищает. И если он в тебе — тоже, — Серговна улыбнулась, а вот Паша даже не попытался, — вот отсюда и грязь. Хотело тебя забрать, но ты прям как почуял приближающуюся жопу. Эта тварь здесь еще в четверг была. А тот трюк вчера с подъездом — просто обманка. Розыгрыш. Смешно же, правда? — ведьма вскинула брови и подняла голову наверх, всматриваясь в свет от лампы. Темноватый, — квартиру тебе очищать надо. Изгонять то, что здесь прописалось нелегально, помимо тебя и сожительницы твоей. — Как это сделать? — Музыченко ерзает на стуле, не отпуская рук с кружки. — Да не ваша забота, — та отмахивается, — либо сейчас, либо утром домой заеду, взять там кое-что надо. По мелочи. Пару оберегов и еще прочего. Приду и проведу парочку ритуалов — и квартира будет как новенькая, — Анечка смотрит на Пашу вновь, — тебе уехать отсюда надо будет. Желательно, как минимум, на два-три дня. Уехать всем, никто не должен будет появляться. — Класс, — Личадеев запрокидывает голову и мотает ею, — и куда мне деваться? — Ну, у меня поживешь, — пожимает плечами Юра, видя, как медиум моментально возвращает голову назад и смотрит на него как-то с интересом, — без проблем вообще. Хоть неделю, хоть две. — Трех дней будет достаточно, — Паша мнется, опуская взгляд в пол, а после кивает, — спасибо, — говорит он это как-то неуверенно, вздохнув. Но Юра ничего не спрашивает. Кивает в ответ и вновь присасывается к чашке. Ему не трудно впустить Пашку к себе. Они за такой короткий срок стали близкими друзьями — для него нет ничего сложного. Музыченко и менее знакомого бы пустил. Но с медиумом будет явно повеселее. Они молча пьют чай еще некоторое время. Паша топчется на одном месте, не зная, куда ему податься. Свободных мест на посидеть нет, но он и не хочет особо как-то. Юра предлагал — отказывается. Они так и сидели молча, наверное, минут десять точно, но после Личадеев всё-таки решается заговорить. — Я всегда его чувствую, — он вздыхает, — но никогда не вижу. Чувствую, но увидеть не могу. Это со вчера очень ощутимо прям началось. Но я его именно чувствую — и больше никак иначе, — тот переступает с ноги на ногу, — ни сережка не греется, ни еще что-то. Только внутри что-то ёкает. И кот бесится. — Ты его и не увидишь, — Аня кивает, — потому что он за спиной у тебя всегда. — Даже сейчас, — отвечает ей Паша тихо, а ведьма вновь кивает как-то грустно, — я чувствую, — Юра, шумно сглотнув, не отрывает от медиума взгляда. Никого за его спиной нет. Совсем никого. Только столешница с милой доской для резки хлеба с котиком на ней. И шкафчик над головой. Больше никого, — как выглядит хоть? — Чёрный, — Никитина отвечает после паузы, — у него нет чёткой формы — она какая-то резкая, будто куски отрывали с мясом. И глаза чернющие, как угольки. Выразительные очень. Но симпатичного мало, я так тебе скажу, — девушка ухмыляется. — Они так и выглядят. Ну, там, в ином мире. И за гранью тоже чаще всего, — медиум отрывается от несчастного стола со вздохом, — они все там такие, — ответа он не дожидается. Даже не хочет — по лицу его Юра видит, что тот, мягко говоря, расстроен, — я вещи тогда соберу пока, — Личадеев разворачивается и бредет в коридор. Скрипач провожает его взглядом, еще раз осторожно осмотрев всё вокруг в надежде увидеть хоть кого-то, но никого не было. Ждет некоторое время, а потом поднимается и идет следом, слыша, что Анечка тогда встала на ноги. Когда Юра оказывается у Паши в комнате, он засматривается, пытаясь отпечатать в памяти все детали. Ему правда интересно. Маленькая комната — мрачная, с тёмными обоями, с тёмными шторами. На кровати, прямо на одеяле, спит калачиком кот, спрятав нос в хвосте. Как оказалось, не спит. Внимательно смотрит на Музыченко, зашедшего в комнату без разрешения. Помимо кровати с котом в придачу в комнате оказывается небольшой шкаф и комод, из которого Паша уже набирал некоторое количество вещей в свой громадный бездонный рюкзак. Юра молча наблюдает за тем, как туда летит несколько футболок, какая-то толстовка, неопределенное количество трусов, столько же свернутых носков и заполненные ножны. Нож, кстати говоря, лежал в самом укромном месте — между трусами в самом нижнем ящике комода. Музыченко немного расстраивается. Он ожидал чего-то другого. Каких-то магических приблуд, досок спиритических, расчлененных животных. Но ничего этого не наблюдалось. — Всё в шкафу закрыто, — Паша улыбается широко, застегнув полностью забитый пузатый рюкзак. Туда сверху полетело еще парочку личных вещей, а еще несколько оказалось в боковых карманах. Рюкзак, видимо, был хороший. Еще не трещал даже. Дешевый бы уже давно на лоскуты разорвался, — там прям отдельная полка есть под ключ. Там доски лежат эти несчастные, еще что-то. Лабуда всякая, короче, — тот жмет плечами. Юра мельком оборачивается — Анечка позади него бездумно ходила по квартире, постоянно во что-то всматриваясь. Музыченко делает шаг вперед и прижимается спиной к стенке. Так-то лучше. Теперь со спины никто точно не нападет. Правее комода оказывается зеркало, отвернутое к стене и накрытое какой-то тканью. Около него по сторонам висели какие-то картины. Тоже отвернутые к стенке. На этом комната кончается — закрытой балконной дверью с ночью за ним. Скромно и уютно. Уют создает лампа около кровати — единственный источник света в комнате. — Ах, да! — медиум пинает рюкзак ногой и распрямляется, — он пойдет с нами, — Паша разворачивается к Юре и кивком указывает на кота, продолжавшего сопеть на кровати. Музыченко не спорит. Он почти уверен, что медиум не оставит животное здесь. Юра бы тоже не оставил на его месте. Поэтому кивает в ответ, видя, как друг довольно приближается к кровати с котом на ней.

***

Как только они оказались на улице, то Юра сразу поблагодарил ночь за её существование. Время за полночь перевалило — людей на улицах быть не должно. Их двое — один с пустыми руками, а второй с набитым до краев рюкзаком и котом на руках. Трое, получается, не двое. Переноски у Паши не было. Муха сначала очень долго сопротивлялся и даже кусался, но медиум не оставил ему выбора. А еще рассказал, что даже вчера он к нему подойти боялся, шипел и молча следил за каждым движением, а сейчас позволил себя на руки взять. Чёрт знает этих котов… На Анечку он тоже зашипел, поджав хвост, и дело тут не в том, что за ней тоже кто-то увязался. Ведьма, рискуя собой, всё-таки погладила Муху, и тот моментально успокоился, прильнув к ласкающей руке. Может, это тоже как-то поспособствовало его успокоению, но как только кот оказался в руках хозяина, то тут же притих, заинтересованно смотря по сторонам. Дорога им предстояла вроде бы не очень долгая. Но Юра не сразу понял, что время позднее. Метро уже закрыто — последний поезд будет минут через тридцать. Они успеют дойти за это время до вестибюля и даже проехать немного, но тут же встрянут на пересадке. Добраться до «Кировского завода» они явно не смогут. Окажутся на «Технологическом институте» в ночи с котом на руках. Один — после похмелья, а второй — после тяжелого рабочего дня и выступления, протрезвевший от пива минут двадцать назад. Все взвесив и даже немного поспорив, ребята решили идти назад в театр. Муха на руках мерз, уже начиная трястись не то от холода, не то от страха. Такси — дороговато. Ночной тариф — еще дороже. А до театра идти близко. Даже Анечку можно не просить — она осталась в квартире, пообещав, что через минут десять выйдет и поедет домой. А дальше — как пойдет. Если силы будут, то вернется, если нет — завтра утром сделает. Когда Юра с Пашей неторопливо тронулись в сторону метро, то увидели через соседний скромный двор, как машина ведьмы направилась домой — совсем в ином направлении, чем надо им. Музыченко успокаивал себя тем, что прогулки на свежем воздухе полезны перед сном. Плохо, что они ночью. Хорошо, что на улице красиво. Юра несколько раз предлагал забрать с плеч Паши тяжеленный рюкзак, но тот шикал и говорил отстать. Вроде бы ему удобно, хоть и тяжело. Скрипач и Муху хотел забрать, понести сам хоть немного, но Личадеев и этого не дал сделать. — Своя ноша не тяжела, — улыбнувшись, пробормотал медиум, укладывая кота поудобнее, когда они приблизились к Ушаковскому мосту. У весенней Невы Муха затрясся еще сильнее, и Паша прижал его крепче, чмокнув в лоб. Животное не успокоилось, но хвостом доверчиво дернуло. И Юра на секунду задумался о том, что бы было, если бы он был котом. Наверное, ничего… Жил бы своей ленивой жизнью у хозяев, путешествовал до миски с едой и обратно в лежанку. Скукота. Стерилизовали бы его еще наверняка. Кошмар какой. Одни убытки. А звали бы его Юрчиком. Кот Юрчик. Или Юрец. Ничего так звучит, конечно. И ошейник у него был бы крутой — красный с именной бирочкой и номером телефона хозяев. Музыченко был бы капризным котом, мешающим хозяевам заниматься обычными делами. Но его всё равно бы любили за то, что он есть. Сказка, а не жизнь, правда? Шли они достаточно неторопливо — так, как и текла ночь вокруг. Людей на улице вообще не было. Вечер воскресенья, утром всем на работу. Даже машин не очень много — значительно меньше, чем час назад. И пробки уже нет, в которой они встали, когда ехали в Пашину коммуналку. Юра иногда останавливался, начиная приседать и разминать ноги, от холода превращающиеся в палки. Паша тоскливо вздыхал, прижимая к себе удивительно тёплого кота, и позволял себе лишь иногда сгибать ноги по очереди в колене, лишь бы не так холодно было. Во время очередной такой небольшой остановки, Личадеев засматривается на синюю табличку здания, возле которого они замерли. «Улица Лунных кошек». Забавно. Медиум смотрит на небо, выхватывая образ яркого полумесяца за облаками, а потом умильно улыбается притихшему Мухе на своих руках. Вроде бы почти подходит. Говорят, раньше таблички не было, а было маркером накалякано на стенке «Улица Лунных кошек». Причина неизвестна, но Паше настолько эта табличка понравилась еще полтора года назад, что он мысленно примкнул к теории о том, что это отсылка к творчеству Лавкрафта. Да и без этого он её полюбил. Было что-то загадочное и интересное в этом семьдесят седьмом доме по Каменноостровскому проезду. Юре тоже табличка нравится. Он даже достает едва живой телефон и фотографирует на память. В кадр после влезает медиум с Мухой на руках, улыбаясь так лучезарно, что скрипач запечатляет и это. — Мне Альтаир еще днем звонил, — внезапно говорит Личадеев, выдыхая изо рта белый клубочек пара, когда они преодолели второй по пути мост. Всё еще холодно. Но красиво! Все вокруг в снегу, Нева во льду. Зима поздняя, но красивая. Уже, кстати говоря, весна. Вот только настроение совсем не весеннее. Через недельки две всё растает, пойдут дожди и сырость. — Зачем? — Юра грел руки в карманах. Холодно — и уже не очень весело. Руки еще можно спрятать, а вот ноги в джинсах уже потихонечку тряслись. Хоть они и минут тридцать идут только. Ветер ночью дул ледяной, а небо хмурилось облаками — наверное, скоро начнется метель. — Там Соне всё-таки экспертизу провели, — медиум распахнул пальто и накрыл им Муху хотя бы частично. Кот то ли реально замерз, то ли делал вид, чтобы его пожалели. Коты коварные, поэтому возможны оба варианта. Животное постоянно оглядывалось по сторонам и нюхало свежий ночной воздух. Музыченко в этом себе тоже не отказывал — вдыхал мороз полной грудью, наслаждаясь моментом, пусть и очень холодным, — и пазуху вскрыли. Всё то же самое. — Вода? — Вода, — кивает Личадеев, пожав плечами, — я и не сомневался, конечно, но вдруг. Юра тоже не сомневался с самого начала. Но то, что Альтаир про них не забывает, — приятно. Хоть что-то хорошее в этой ситуации. Если их всех убьют, то тот явно будет знать, чьих рук дело. Если есть у этого существа руки, конечно же. Ночь была очень холодной. Это Музыченко понял тоже почти с начала, но к сороковой минуте окоченевшие ноги и пальцы вне кармана убедили в этом окончательно. Они втроем — Юра, Паша и кот — уже почти дошли до точки назначения. Вон, там прямо по улице «Петроградская» уже видится. Удачно они остановились — по левую руку магазин «Калейдоскоп напитков мира» — алкогольный. Можно, при желании, даже не заходить туда и прибавить шаг — так получится дойти до театра минут за восемь. Но скрипач не хотел — да и не мог, устал он как-то. Они уже даже почти не общались между собой, когда подходили к метро. Тратить остатки тепла ну совсем не хотелось. Градусы были не очень низкие, в районе десятки с копейками, но ледяной ветер, предвещающий вот-вот начинающуюся метель, прибавлял если не еще одну десятку, то пять-шесть точно. Когда они оказываются в театре, как раз почти через десять минут, то моментально идут греться. Пройтись пешком от коммуналки Паши до торгового комплекса была классная затея, Юра теперь хоть знал, какой путь друг проделывает, но к концу их путешествия руки с ногами замерзли так, что хотелось побыстрее забежать в тепло. Именно это они и сделали, когда добрели наконец до театра. В «Лицедеях» было пусто, темно, одиноко, но тепло. Теплее, чем на улице, и теплее, чем у Паши в квартире. Музыченко ставит в гримерке чайник, пока медиум раздвигает диван. Он как-то не спрашивает про то, где будет спать, а молча и нагло сразу же обозначает, где именно. Скрипач не против — пусть стелет, что и где хочет. Даже спрашивать ничего не будет. Кот тут же устраивается на стуле, забавно потянувшись. Засыпает он, свернувшись в калач, практически моментально. И Музыченко даже умиляется. У него никогда котов не было, только собаки. И такое странное своевольное поведение ему в новинку. В гримерке было тепло и душно, поэтому коту здесь очень понравилось — вырубился моментом. — Можно же тут лечь тоже? — все-таки спрашивает Личадеев как-то виновато, когда получает в руки простынь. Кивает на моментальное согласие и лезет её заправлять на другую сторону. Юра хочет подлезть помочь, но останавливается с другого края и расправляет оставшуюся часть простыни, бесстыдно и нагло подвинув медиума за ноги, которые он тут разложил. Скрипач разгибается и слышит в почти полной тишине комнаты урчание — однозначно пустого живота. Чайник уже почти кипит. Шумно, конечно, но спутать урчание с ним сложно, — я не ел ничего сегодня еще. Мне хуево было, — честно признается Паша, возвращаясь в нормальное положение. Простынь застелена, осталось кинуть пару подушек и достать одеяло. Наверное, даже два. Юра поднимается на ноги, а потом берет из ящика запасные ключи и выходит в коридор. Музыченко возвращается через минуты две-три к уже полностью готовому дивану. И почти готовому Паше — тот сидит на нем, как школьник, сложив руки на коленках, оставшийся в одной толстовке и трусах. Опять. Но кстати, Юре тоже не мешало бы раздеться — в гримерке душновато. Настолько, что медиум даже окошко на верхнее проветривание открыл, закрыв после шторой. Пусть воздух гуляет по комнате. Принес ему Юра скромный набор пионера — маленькие булочки в пакете и двух с половиной процентный кефир. Он тут же вручает это удивленному Личадееву, слыша тихое «спасибо», и потихоньку раздевается сам. — Тебе можно после алкоголя-то кефир? — спрашивает Музыченко минутой позже, когда он остается в трусах и в футболке. Юра равнялся на Пашу рядом — если тому комфортно в трусах рядом, то и он так будет сидеть. К тому же, медиум как-то просил не акцентировать внимание на том, что он, ну, какой-то не такой. Вот так и получается, — плохо не будет? — Явно не хуже, чем сейчас, — отвечает Паша не очень разборчиво, вгрызаясь в когда-то тёплую булочку без начинки. К кефиру он не притрагивается. Ставит пока что рядом, — но я не особо его пью вообще. — Почему? — какой-то глупый вопрос, но раз у них вяжется диалог, то почему бы и нет. — Какать хочется, — максимально открыто признается Личадеев и доедает первую небольшую булочку. Юра смеется и тоже запускает руку в пакет, лежащий между ними, — я и без него неплохо справляюсь. Музыченко кивает и тоже приступает к свой булочке. Они так и сидели — в полутемной гримерке в абсолютно пустом и тихом театре вдвоем, слушая лишь вой вновь начавшейся метели за окном и хруст корок от мучных изделий. Юра следил за пылью, летающей в свете ламп, и методично жевал, наслаждаясь тишиной и покоем. И через некоторое время сам же её нарушил. — Моя мечта со старших классов, — говорит он негромко. Паша отлипает от пола и заинтересованно поворачивает голову к другу, вымученно проглотив булочку. Слишком домашний и простой — волосы эти слегка разлохмаченные, толстовка чуть великоватая. Шляпа на столе лежала, почти сливаясь со своим зеркальным двойником, — стать музыкантом известным, ездить в тур по городам. А в райдере прописать себе свежую газету и кефир. Однопроцентный, — Паша информацию переваривает не сразу. Молчит. — А зачем? — Да клёво же, — улыбается Музыченко, — прикинь, как извернуться надо. Группа — крендели ебаные, просят себе херню такую, — улыбается и медиум через несколько секунд, кивнув. Кажется, всё-таки прикинул. Юре не нравится молчание между ними. Точнее, нет, с Пашей и молчать хорошо, само собой, но сейчас скрипачу до ужаса хотелось поговорить. Он весь день сидел отдельно от всех, нахохлившись, как воробей. А теперь, когда время уже за час ночи перевалило давно, надо было утолить жажду социализации. И поэтому в скором времени вновь заводит свою любимую тему. — Расскажешь что-нибудь интересное? — Например? — Паша, объевшись булочек, всё-таки решил запить их кефиром и теперь довольно жмурился, уложив руку на набитый живот, — про что конкретно? — Да про что-нибудь, — Юра пожимает плечами и выхватывает взглядом чайник. Так и не попили. Зря ставили только, — мне всегда интересно было, что за кошмары тебе снятся, — медиум страдал от них регулярно. Он рассказывал, что ему всегда снятся странные сны. Кошмары же захаживают по ночам раз в несколько дней стабильно. И бывают они самыми разными — чаще всего он даже не помнит их особо. Тревожный сон и тревожный. Но иногда бывает прям пиздец. И благодаря им они узнали об очень многих вещах раньше остальных, — как это выглядит? Всегда что-то одинаковое? — Не-а, — тот мотает головой и забирается на диван с ногами, подминая одну под себя. Сидел он так регулярно. Видимо, удобно, — это тоже странно объяснить достаточно. Как будто… — Паша замялся, подбирая слова, — не знаю. Я сразу понимаю, что это будет — обычный сон или плохой. Плохой искажен. И чувствуешь себя странно. Тебе прям тревожно, — медиум задумывается, как будто что-то вспоминает, — это прям реально сразу понятно. Цвет у сна чаще всего какой-то не такой. Слишком яркий или, наоборот, слишком блёклый. Чаще второе. И обычно это какое-то место… Ну… Странное, — Личадеев натягивает на руки рукава толстовки, а Юра кивает в ответ, внимая, — это не что-то знакомое. Но — что самое худшее — знакомо, как пиздец, — тот ухмыляется, — как чувство дежавю. Ты однозначно видел это где-то. И «это» может быть чем угодно. И выглядит всегда странно. Пространство может быть искажено. Потолки слишком низкие, а само помещение бескрайнее. Столько мест, откуда на тебя что-то может смотреть. И смотрит, конечно же. Или прям наоборот бывает — слишком светло. Но спокойно никогда не бывает. Чувство тревожности. Может, и легкая, иногда тяжелая, но там она просто везде, — Личадеев мотает головой и нервно собирает края толстовки пальцами, — и я никогда там не один. Никого быть не может в поле зрения, но я никогда не один. Как и в жизни, в принципе, — медиум вздыхает, усаживаясь поудобнее, и вновь делает глоток кефира. Музыченко от него тактично отказался. — Иногда я жалею, что кто-то тянет меня за язык, — вздыхает Юра, когда Паша заканчивает. Еще один такой рассказ — и ночь точно будет бессонная. А поспать нормально хочется невероятно. И медиум это, видимо, чувствует. — Спать будем? — Будем, — кивает ему скрипач, — я только в душ по-быстрому хоть как-нибудь, а то сдохну скоро. И ложимся, — ответом служит кивок головы и сёрбанье кефиром, о котором Личадеев не так давно нелестно отзывался, — я у стенки лягу, ладно? — Для тебя это принципиально? — спрашивает Юра, поднимаясь на ноги. — Ага, — Паша кивает, облизнув кефирные усы, — а вдруг меня волчок за бочок укусит? А там есть за что кусать, — медиум вскидывает брови, улыбаясь. Музыченко цокает и на этой ноте оставляет парня в одиночестве. Юра возвращается минут через десять. Паша к тому моменту уже лежал у стенки на боку, натянув одеяло до груди, и искусно делал вид, что спит. Муха тоже спал, развалившись на стуле, грозясь ночью с него упасть. Но, кажется, коту так комфортно. Пусть спит. Ночью, скорее всего, всё равно на диван придет. А пока пусть спит, зарывшись в джинсы хозяина. Музыченко медлит немного, а потом, решив всё-таки остаться в футболке, гасит свет и ложится на прохладную простынь. Одеяло оказывается таким же холодным, и скрипач недовольно стонет. Медиум около него засопел, укладываясь поудобнее. — Не спишь? — спрашивает Юра. — Не-а, — тот отвечает хрипло, укладываясь на спину, — а что такое? У тебя все еще нехватка общения? — Да, — честно говорит ему Музыченко, — и я тут подумал еще на досуге кое о чем… — он замолкает, переведя взгляд на Пашу. Тот хмурится непонятливо, но молчит, видимо, ожидая ответа от друга, — серенький волчок! — Юра кидается вперед, рывком просовывая руку под одеяло. Паша почти что визжит, как поросенок, когда в бок достаточно болезненно вцепляются чужие пальцы. Скрипач хохочет от смешного звука, который издал медиум, и продолжает «кусать» друга за бок. Тот хнычет и пытается скинуть с себя руку, уже даже пустив в ход ноги под одеялом, брыкаясь. Но пальцы щипают за кожу, несмотря на попытки помешать волчку закончить своё грязное дело. — Больно, Юр! — вопит тот, сжимая зубы, и Музыченко вновь смеется, ослабляя хватку. Всё, баста. Отступление. Курим трубку мира. Скрипач сопит носом и вновь укладывается на спину, возвращая руку в положение вдоль тела. Паша рядом потирает ущипленный бок, хныча и сетуя на жизнь себе под нос, и Юре вновь хочется рассмеяться с его забавной детской обиженности. — Не дуйся. — Не дуюсь, — кивает ему Паша и укладывается на «укушенный» бок, чтобы больше за него никто не вздумал хвататься, — весь сон сбил с меня, пиздец. Что ты за человек… — Ну тогда разговаривать давай, — моментально предлагает Музыченко, не испытывая ни одного угрызения совести. Или просто совести нет, — так оба уснем быстрее. — Про что? — Личадеев, вздыхая, поправляет скомканное одеяло. — Что-то актуальное и веселое. Не про лунных кошек же. — Всё актуальное не очень весёлое, — медиум, кажется, всё еще обиженный, разговаривает как-то натянуто. Но носа не воротит, — хотя лунные кошки всегда в тренде. А так… Могу поделиться мыслями. — Это можно, — Юра довольно кивает. Мысли у Паши не всегда гениальные, но явно лучше, чем свои собственные. — У меня что-то в голове не укладывается это всё, — аккордеонист морщится, потерев бок под одеялом, и укладывается на спину, подвинув подушку под собой. Вертятся, как хомяки в колесе, улечься не могут оба, — где-то нить логики обрывается. Соня рассказывала, что она с кем-то общалась. Он с ней говорил. Это однозначно человек, — Музыченко кивает вновь. Вроде бы всё так, — а вот это всё… То, что приходило к тебе. К Игорю. Это точно не человек, — Паша вздыхает и делает жест руками, соединяя руки вместе, — вот этого нет, понимаешь? Я не вижу причинно-следственной связи. Человек — не человек. Человек — не человек. Не бывает такого, чтобы у кого-то был свой ручной песик-убийца, который приходил к тебе и к другим. И с волосами этими проклятыми. Тут уже проще, конечно, но всё равно… Не стыкуется у меня что-то. — А призрак так не может? — задает вопрос Юра, не желая узнавать на него ответ. — Не может, — кисло отвечает Личадеев, закусив губу, — так — не может. Это две разные формы паранормальной активности. Неживое не может полноценно общаться с живым, а живое — точнее, бывшее живое, потому что ныне мертвое, — не может таким образом воздействовать на реальность. Явно не так. — То есть это что-то вообще не связанное друг с другом?.. — у Музыченко внутри всё как-то резко холодеет. Это звучит невероятно страшно. Слова друга будто в ледяную воду его самого швырнули, привязав якорь к одной из ног. Чтоб не выплыл. — Да связано, ясен хуй, — успокаивает его Паша, но как-то неуверенно, — я просто не понимаю, что, как, почему, как именно это связано. Тут явно что-то… — и замолкает, сжав губы. Тут же стало тихо — только ветер где-то тихонько провыл что-то своё, и Муха засопел сильнее. — Паш? — Юра поворачивает к нему голову, пытаясь в полутьме рассмотреть взгляд друга, лежащего рядом. Смотрел тот куда-то в потолок. Замолчал медиум так резко, оборвав свою же фразу, что Музыченко тут же стало не по себе, — ты чего? — тот вздыхает так тяжело, что скрипач хмурится, вновь пытаясь во мраке разглядеть что-то в его лице. — Ничего, — Паша вымученно улыбается, натянув одеяло повыше, и вновь замолкает на некоторое время, — я заебался, блять. Просто пиздец. Ты не представляешь себе даже, как именно. — Может быть. Но догадываюсь, — Юра кивает, — всё хорошо будет, — какое хорошее утешение! — надо просто подождать. — Подождать, блять, — Личадеев кривит губы, — я занимаюсь всем, блять, кроме наших ебаных проблем. Хоть жди, хоть не жди. Я бы давным-давно мог со всем разобраться, если бы хотел. Пролезть еще куда-то. Найти возможность силой выбить что-то из кого-то. Так нет. Сидим и ждем нахуй, — тот скалится, — я ничтожество ебаное, Юр. — Бля, ну вот не надо тут! — Музыченко устало вздыхает и откидывает голову на подушку. Ну вот только этого им не хватало. Истерики на ночь глядя — самый сок, — ты сделал больше всего из нас. — И от этого же хуже, блять! — Паша сжимает пальцы на крае одеяла с силой, — я устал. Я просто устал. Я не хочу всего этого. Я не хочу никаких способностей. И мистики никакой не хочу. Я хочу жить обычной жизнью, радоваться тому, что у меня есть, а не трястись от страха по ночам. Почему это просто не может закончиться и оставить меня в покое? — тот говорит последнюю фразу уже шепотом, прикрыв глаза, а затем начинает говорить вновь, но уже в полный голос, — я пиздецки устал. Я устал от того, что происходит, от того, что мы не знаем, что нам делать, от того, что мы никогда не можем чувствовать себя в безопасности, — Юра замирает, даже не зная, что ответить другу на это. Это его же страшнейшие переживания, от которых он предпочитает отказываться, чтобы не портить жизнь еще сильнее. Оказывается, не он один так думает, — мне страшно, блять, Юр! — Паша в упор на Музыченко не смотрит. Пилит мутным взглядом потолок, поджимая губы, но к скрипачу не поворачивается, — потому что я не знаю, что нам делать. Я боюсь. И за тебя, и за Аню, и за Кикира, и за остальных. И за себя тоже, — выдавливает он всё-таки нехотя, хрипло выдохнув через нос, — мы одни, блять, совершенно. Никто нам не поможет, понимаешь? И только нам с этим разбираться. А мы нихуя не знаем. Куда бы ни подались — везде нахуй шлют, — он замолкает и понижает голос, вновь закрывая глаза. Скрипач видит, как у него дрогнули губы, — мне пиздецки страшно. Юра по-прежнему не знает, что ему можно ответить. Лежит ни живой ни мертвый. Пытается собственные мысли заглушить. Паша — один из самых сильных людей рядом с ним. Он никогда не показывал свою слабость, всегда лез вперед так бесстрашно, что дух захватывает. Что тогда говорить о храбрящемся Музыченко, если даже медиуму страшно, хотя не должно? Личадеев со свистом втягивает воздух и рывком разворачивается на другой бок, отворачиваясь от Юры совсем. Он натягивает одеяло почти уха, отодвигаясь ближе к стенке, и Музыченко понимает, что, кажется, их разговор на сегодня закончен. Паша сам показал, насколько он этого хочет. Но оставлять его, наверное, будет как-то не по-дружески. А простым «всё будет хорошо» он вряд ли поможет. Это всё равно что говорить человеку «не грусти», когда он грустит. Какая-никакая поддержка, но звучит хуево. Юра, почти неслышно вздыхая, обводит взглядом фигуру Паши рядом под одеялом и замечает, что плечо у того дрогнуло. И может, он бы и не воспринял это никак, но после услышал тихий всхлип, который Личадеев однозначно попытался скрыть. Не получилось. — Паш… — Юра моментально разворачивается на бок, придвигаясь к другу ближе, но тот тоже отодвинулся, практически вплотную прижавшись к стеночке, — Паша! — Музыченко не знал, что делать, что говорить, как успокаивать, надо ли вообще. И расплакался парень как-то вообще с нихуя… Ну, почти… — Паша, блин! Личадеев не ответил. Шмыгнул только носом еще раз и подтянул одеяло к лицу, чтобы утереть им щеки. Скрипач мнется еще несколько секунд, а потом протягивает руку вперед и гладит Пашу по плечу, чтобы хоть как-то обозначить свое участие. Медиум никак особо не реагирует. Шмыгает еще раз, но уже более тихо, плечо от чужой руки не убирает. Юра наглаживает медленно и аккуратно, а после придвигается еще ближе. Бежать Паше некуда, он и так уже вплотную к стенке придвинулся, так что остается только терпеть и принимать чужую заботу. — Это сочувствие, Паша. Не жалость, — предупреждает Музыченко сразу, чтобы тот не дулся, но тот, кажется, и не собирается. Или собирается. Паша не реагирует на его фразу никак. Даже не шмыгает больше, — эу… Пашенька… — медиум по-прежнему молчит, уткнувшись носом в стенку. Юре кажется, что он скоро в одеяле дыру протрет, но гладить друга все равно не перестает. Он бы и вплотную к нему прижался, как тот — к стене, но Личадеев, скорее всего, оттолкнет, ощетинившись, как кот. Кстати о котах. Тот, кажется, спал самым безмятежным сном из всех возможных, абсолютно безучастно относясь к происходящему. Музыченко вздыхает и сжимает его плечо, чуть тряхнув, — а Пашка — плакса. — Я не плакса! — моментально раздается от стены. Сигнал найден. Вот как надо было. — Еще какая плакса. — Неправда! — Плакса. — Нет! — Плакса! — Хорошо, — Паша, поджав губы, поворачивает к нему голову, скидывая одеяло вниз до груди. В его глазах в полутьме Юра видит открытое раздражение, — плакса. Дальше что? — скрипач замирает. Действительно, а дальше что? — Ничего, — отвечает Музыченко честно и расплывается в широчайшей улыбке, максимально тёплой, которая у него только имеется. Паша смотрит на него молча, а потом, не выдержав, тоже поднимает уголки губ в ответ, вновь укладываясь на спину. Вот так бы сразу! И слёз никаких. Личадеев уже не плакал — но и не улыбался тоже. Улегся, подтянув одеяло до плеч, и вновь пялился в потолок. — Расскажешь? — спрашивает он буквально через полминуты. — О чем? — О чем-нибудь, — медиум жмёт плечами и утирает нос, — меня просто заебало немного, что только я подноготную выкладываю, — Паша вздыхает, но на Юру по-прежнему не смотрит, — я о тебе совсем ничего не знаю. Ты не рассказываешь. — Да мне нечего… — задумывается Музыченко. У него скучная жизнь без горячих подробностей. О такой даже на застолье не расскажешь, все потеряют интерес через минуты две. — Не верю! — медиум мотает головой и укладывается поудобнее, поправив подушку под головой, — не бывает так. Я хочу узнать хоть что-то. Мне неудобно, что говорю только я. Пожалуйся на жизнь, что ли. Расскажи, как в школе учился. Ну пожалуйста, — просит он более жалостливо, а Юра раздраженно цокает. — Ладно-ладно, не начинай, — скрипач отодвигается подальше, почти на самый край дивана, и натягивает одеяло до шеи. Как-то прохладно в комнате стало. Ебаное отопление с перебоями, чтоб вас всех там затопило кипятком, кто отвечает за это в зимнее время года, — даже не знаю, что конкретно. Ладно. Я… из Гатчины. — Удивительно, — хмыкает Личадеев. — Если сейчас будешь так отвечать — вообще рассказывать не буду, — Паша от этого моментально замолкает и делает сосредоточенное лицо, — так вот. Из Гатчины. Рос я… да обычным пацаном. После школы на трубах собирались, играли всякую поебень. Меня в музыку всегда тянуло. Лет с тринадцати в компании рокеров-говнарей тусил. Потом по жбану получил, умнее стал, — Юра улыбнулся от воспоминаний, — в музыкалке учился. Скрипку обожал. Я сам захотел пойти учиться — меня родители отдали. Вот так всё просто. — И так тоже бывает, — задумчиво отвечает Паша, но больше рассказ не прерывает. — В целом, реально ничего особенного. В школе учился… Да хуево я учился, — признается Юра с улыбкой, — в аттестате все тройки у меня. Кроме одного предмета. Угадаешь? — Музыка? — тыкает Личадеев наугад, почти даже не думая. — Ага, — кивает скрипач и укладывает руку под подушку, — прям точно попал. По музыке пятерка была. У меня всё было типично. Учился плохо, дразнил остальных ребят в школе, хотел вырасти поскорее. — Издевался над немощными? — спрашивает Паша таким тоном, что Юре моментально расхотелось отвечать на этот вопрос. И рассказывать что-либо в принципе. — Ну да, — выдавливает из себя Музыченко, — я хулиганом был. А в школе — еще и задирой. Много чего было, — Юра вздыхает, сжимая зубы, — и дрался. И просто бил. И издевался. Я очень плохо себя вел. Так нельзя делать. И поступать так ни с кем нельзя. Вот только понял я это поздновато, когда нам это аукнулось пиздец. Это не самые лучшие истории моей жизни. — Я рад, что ты поделился хотя бы этим, — кивает медиум, намекая на продолжение. — С Кикироном в музыкалке сошлись, — скрипач виртуозно съезжает с темы. Ему бы в «Формуле-1» участвовать, был бы гением в своем роде, — как-то прям совпали душа в душу. Так и задружились. В группе одной играли, после школы пивко потягивали за гаражами на трубах. Гатчина маленькая, там прям вообще больше негде, — Юра улыбается, — работать начал рано. Тоже охуенные истории. И официантом был, и газеты разносил, и в стриптиз-клубе работал. Кошмар, короче. На жизнь тоже старался зарабатывать. Выступления в пивнухах и клубах скорее убытки приносили, чем копеечку. А вкладываться надо было. Музыкалку окончил. Изначально сам пошел на скрипку, это было мое желание целиком и полностью. Хотел поступать в музыкальное училище, но не срослось, — Музыченко вздохнул, окунаясь в воспоминания, — потом поступил в универ уже в самом Питере. Дважды чуть не спился, — Юра хихикает, хоть ситуация и не очень веселая. — Расскажешь? — голос Паши раздается приглушенно — скрипач смотрит на него и видит, что тот лежит щекой в подушке, чуть приоткрыв глаза. Засыпает постепенно, — у тебя голос-колыбельная прям. — Расскажу, — кивает Музыченко, умиляясь словам друга. Ему еще никто не делал таких комплиментов. Конечно, сама суть рассказа очень сомнительная, но раз тот хочет. — Только без подробностей, — медиум зевает в кулак и вновь смотрит на Юру, чуть приподняв веки, — меня только к вечеру похмелье отпустило, не хочу пока об этом думать, чтобы не блевать. — Окей, — скрипач пожимает плечами. Паше он немного завидовал. Ему самому спать совершенно не хотелось — слишком много мыслей и переживаний на повестке ночи. А вот у Личадеева прошлая ночь была веселенькой, поэтому его и рубит, — история простая, как варёная картошка. Я ездил на курсы в музыкальное училище, оно само в Питере. Катался, естественно, из Гатчины на электричке после школы. Еще в десятом классе начал. Сначала каждый день себе на обратную дорогу покупал пивко с закуской. Иногда и по пути пил, но это редко. После одиннадцатого класса в универ поступил, который тоже, как это ни странно, в Питере. Путь аналогичный. «Гатчина-Балтийская — Санкт-Петербург-Балтийский». Проезд на десять рублей подорожал с тех времен. Как сейчас помню, — Юра аж глаза закрывает, начав вспоминать недавнюю юность, — билетик ценой в девяносто три рубля, в шесть-тридцать сесть в электричку, в семь-тридцать пять сойти на Балтийском вокзале. Каждый раз с пивком и пачкой сушеных желтых полосатиков. И туда, и обратно. Ну вот как-то и прижилось. Больше пить негде было, я ж с родителями жил. На третьем курсе окончательно в Питер перебрался — и тут уже началось. Пиво сменилось высокоградусными напитками всех вкусов и хмелей. Вот и всё, в принципе, — Паша продолжает смотреть, сопя носом, но молчит, слушая про чужой начинающийся алкоголизм, — у меня прям очень жесткие проблемы были. Учился я так себе, а с водкой еще хуже стал. Думал, отчислят, но нет. Спивался я конкретно, но перед выпуском в руки себя взял. Затем сюда пришел, опять эта хуета началась. На мне уже не было ответственности, мне казалось, что работа — не так важно, я смогу совмещать с алкоголем, — Юра почесал плечо, так внезапно зачесавшееся в ночной тишине, и вздохнул, — я прям не просыхал. Это ни с чем не сравнится. Меня Анечка с Кикиром вытаскивали из этого болота. — А у тебя и сейчас проблемы вроде есть с этим, — Паша зевнул, прикрыв глаза. — Есть, — Музыченко не отрицал, — конечно. Но это не то, что было раньше. К такому я уже точно не вернусь. Это не жизнь была. Я был в дупло каждый вечер. И даже чаще — мог уйти в запой на несколько дней. Пить было не с кем, всегда в одно рыло вливал. А сейчас прям напиваюсь я только по праздникам или с кем-то, если повод есть. Но не с кем чаще всего, поэтому держусь, иногда позволяя себе быть в состоянии подвыпившего от пивка. Но не нахуяриваться, естественно. Сашка бросил, с Аней не напьешься толком. Один ты, алкоголик, у меня остался. — Приятно слышать, — медиум, судя по голосу, улыбается, натянув одеяло до подбородка, — но план «не спиваться» у тебя сомнительный. Бросать совсем не думал? — Когда-нибудь обязательно, — Юра кивает, — обязательно. Короче, я сам в себе разобраться не могу, не удивляйся моей нелогичности. Но пока что нет, не брошу. Проблем нет никаких ни со здоровьем, ни с поведением. Ну, давно не было. Держусь. — Молодец, — искренне благодарит его Паша. Какая же ирония, пиздец. Как будто не он наебашился прошлой ночью, — и Аня с Сашей молодцы. Все молодцы, — Музыченко, хихикнув, вновь кивает, а потом замирает. Ему в голову пришла мысль — резкая, как пуля в висок. — Бля… — Юра поднимается на кровати рывком. Его осенило. От такого резкого движения аккордеонист дергается и, приподняв веки, укладывается на спину, — слушай, а какое число сегодня? — Паша рядом немного медлит, не понимая причину такого резкого подъема. — Вроде бы пятнадцатое, — Личадеев хмурится, закрывая глаза, — точно. Вчера было четырнадцатое. Я весь день бездумно в телефон глядел, там было написано «воскресенье, четырнадцатое марта». А что такое? — Бля, Пашкин, я долбоеб! — Музыченко вновь падет на кровать, хватаясь за голову, — ты даже не представляешь, какой… — Это я уже понял, — тот хмыкает, — а можно немного конкретики? — Да у Ани день рождения сегодня, блять, — как он мог забыть… Помнил же еще даже неделю назад. Улетучилось из головы совсем незаметно, — она сегодня дома останется, отдыхать будет. А у меня нихуя — ни подарка, ни совести. — Ну с подарком будет явно легче разобраться. Придумаем чего-нибудь, — Личадеев зевает в кулак и укладывается на бок, заворачиваясь в одеяло. Срубило его как-то быстро. То рыдает, то носом клюет. Эмоции скачут, чтоб, — чего там женщины любят? Я не мастер, уж прости. Юра хлопает себя по лбу всё еще раздраженно и устраивается удобнее на спине, мельком взглянув на стул. Муха там проснулся и теперь сонно хлопал глазами, глядя прямо на Музыченко. Разбудил, видимо. — Чего женщины любят, говорю? — нетерпеливее спрашивает Паша уже более сонно, — Наверное… Цветы. Конфеты. Косметику. Вроде. — Это да, — признается скрипач, задумчиво кивнув. Он тоже не эксперт в женских штучках. Красилась Анечка не прям часто, но относилась к макияжу исключительно положительно. На конфеты ругалась, что поправится, но трескала всегда с удовольствием. К цветам претензий не имела. — Жаль, нет какого-нибудь ведьмовского дамского набора, — медиум вновь зевает, да так широко, что Юра зевает следом. Заразил его. Теперь тоже спать хочется, — метла реактивная, котёл и чёрный кот в подарок. Было бы круто. — Ты какой-то стереотипный для человека, который ломает все шаблоны, не находишь? — Я шутить пытаюсь, — говорит Паша в подушку едва слышно. Кажется, вот теперь уже точно всё. Тот уже даже бормочет что-то сквозь сон. Дальнейший разговор скорее всего станет плохой версией испорченного телефона. Поэтому Юра накрывается одеялом, вздохнув, и прикрывает глаза. Паша сам выбрал спать — значит, спать будут все. — Спокойной ночи, что ли, — почти шепчет Музыченко, уже думая о том, как он будет засыпать с таким роем мыслей в голове. В ответ ему раздается нечленораздельное мычание. Как хорошо, что пожелание спокойных снов у них вышло взаимным!