Две минуты до полуночи

ATL — Марабу Буквы — связующие звенья с альтернативным измерением; Я посредник между пальцем и пулей в висок последний

— Сука, да за что, блять… — Юра взвел глаза к потолку, молча вспоминая, остались ли у него хоть какие-то салфетки. Утро по-прежнему начинается не с кофе. Даже не с чая и даже не с умывания. Всё было почти хорошо до пробуждения. Время — почти полдень. Он выспался. Даже несмотря на то, что всю ночь ему снились какие-то странные сны, в которых он скакал на какой-то лошади по бескрайнему полю. Скакать он никуда не хотел, хотел лишь слезть побыстрее, но почему-то не мог. Так и скакал навстречу судьбе своей. Следующий кадр — картинка уже более знакомая. Вода. Глубь. Игра света на поверхности где-то далеко над головой и жуткий холод, сковавший всё тело. Как только Музыченко открывает глаза, то сон-наваждение спадает, оставляя после себя пустоту. Юра даже испугался немного, когда увидел около себя измятую подушку и одеяло, сложенное у подлокотника. Но потом понимает, что время позднее, Паша уже в институт уехал. Даже не так. Не то чтобы уехал — уже даже приедет скоро, часика три всего осталось. Проверив время, Юра сел на кровати и замер. Муха сидел на столе у зеркала, замерев, и смотрел прямо на скрипача. А чуть подальше на полу, ближе к двери, растекалась достаточно приличная лужица и без паркета под ним желтоватая. Паша любил своего котика больше, чем себя, — вон, мисочки ему привез с собой, водички туда налил, поставил на пол, чтобы тот ни в чем себе не отказывал. Вот только про лоток забыл. Лужа под аккомпанемент матов была устранена через минут десять. Юра выкинул салфетки в мусорку, после вымыл руки и умылся, пытаясь прийти в себя после стольких часов сна. А когда вернулся в гримерку, чтобы выпить чай и собраться на репетицию потихоньку, то заметил, что Муха по-прежнему не сводит с него глаз. Сидит на столе в той же позе и смотрит так внимательно, что Юре даже как-то не по себе стало. Пытается пересесть — всё равно глядит неотрывно, изредка моргая. Через несколько минут, когда чайник закипел, Музыченко сдается и звонит Паше с каким-то внутренним убеждением, что Муха хочет ему смерти. Личадеев оказывается занят, судя по шуму и голосам в трубке, поэтому просто бормочет про то, что котика надо покормить. Тяжко вздохнув, Юра смиряется со своей участью и, схватив пуховик с вешалки, выходит в коридор, всё еще чувствуя взгляд в спину. И это еще Мустаев про кота ничего не знает… Но запрета на животных у них не было. Когда-то давно у одного из пожилых работников труппы в гримерке жил щенок — так почти псом-клоуном стал, все в восторге были. Муха, скорее всего, сам выдрессирует кого хочешь, поэтому рядом с ним надо быть начеку. На него Юра не обижается. Обижаться хочется принципиально на Пашу, который кота своего с собой притащил. Возвращается Юра с несколькими пакетиками вискаса и тёплой выпечкой себе на завтрак и обед. Муха завтрак принимает с радостью — даже о ноги скрипача трется с мурчанием, разом подобрев, когда тот стал вскрывать пакетик с кормом у его миски. Паша приехал чуть позже трех часов почти что одновременно с Кикиром — они в дверях столкнулись, когда Анисимов остановился, чтобы покурить. Так удачно совпало, что у Музыченко как раз был перерыв в репетиции, которая в силу понедельника проходила ну очень вяло. Даже Мустаев ленился, не поднимая жопу с лавки, что уж про других говорить. На кота в гримерке Саша отреагировал с восторгом. У него вообще в жизни никаких домашних животных не было, поэтому он тут же захотел потискать Муху. Тот был явно против, но удрать никуда не успел. К счастью Юры, Паша приехал не с пустыми руками, а с лотком и небольшой упаковкой наполнителя. Музыченко был почти счастлив — луж больше не будет. Наверное. А если и будет, то вытирать их будет хозяин этого ссальщика. — Бля, что Ане подарить можно? — этот вопрос стоял остро с самого утра. И им скрипач поделился с друзьями. У Юры вообще идей никаких не было — он уже всё перебрал. Обязательно должны быть конфеты её любимые. И бутылка вина. Цветочки тоже можно, она и пионы, и розы любит. С этим нет проблем. А вот что еще — ноль мыслей. Нехорошо ехать с пустыми руками. Анечка всегда ему роскошные подарки делала, как будто угадывая, что ему надо. Но теперь-то Юра знал, как она это проворачивала, — ведьма, чтоб её. Музыченко такими способностями не обладал. Вопрос был задан скорее в воздух, но откликнулся на него Кикир. Анисимов сидел у него в гримерке на диване, поджав ноги, и работал то ли над афишей какой-то, то ли над дизайном билетов — короче, весь в делах. Паша тоже уместился на собранном диване, пригрев Муху на груди, который очень неласково уходил от поцелуев и касаний. Но медиум все равно гладил, игнорируя то, что кот даже замахивался лапой, грозясь расцарапать лицо. Анечки, естественно, сегодня не было. Утром она коротко отписала Юре, как раз когда тот ходил за едой себе и коту, что с квартирой Паши всё, пусть проветривается. Музыченко подумал о том, что им уже пора общий чат создавать, чтобы никому не дублировать сообщения. — Не знаю, — Анисимов задумчиво отрывается от ноутбука, — это твоя женщина. Ты сам знаешь, что она любит больше, — Юру слова друга как-то смущают. Он ловит на себе внимательный взгляд Паши — но тот ничего не говорит, лишь снова смотрит в телефон. Музыченко по-прежнему не знал, как ему разбираться с ведьмой. Они стояли в этом ебаном тупике из молчаливого секса по обоюдному согласию уже год, если не больше. Как выбираться — тоже вопрос за триста, если не за пятьсот. Наверное, им поговорить надо. Но Юра не хочет. Он хочет так, как ему комфортно — а комфортно ему с Аней. Да и та тоже не против, сама зачастую инициатор. Но всё равно на душе как-то гадко. И это всё после тех самых ебучих карт таро. — Подари ей украшение какое-нибудь, — медиум отрывается от телефона, — с лунным камнем что-то. Красотища невъебенная, по кошельку не бьет. Даже я бы от такого не отказался, — Паша довольно ухмыляется и вновь ныряет в телефон, — а если с магической точки зрения, то он идеально рыбам подходит. Снимает стресс и усталость, помогает в конфликтных ситуациях, — он замолкает, — и блестит красиво. Ей пойдет. — Можно подвеску какую-нибудь, — кивает ему Анисимов и смотрит на Юру, страдальчески замершего на стуле, — или серьги. Может, кольцо. Смотря что дешевле и практичнее выйдет. — Неплохо, — соглашается скрипач. Вроде бы звучит очень сносно. Надо тогда поискать по пути к Дыбенко ближайшие ювелирные магазины. Может, даже несколько, чтобы у него выбор был. Он как-то слышал, что лунный камень — камень влюбленных. Может, как-то двусмысленно будет дарить его именно Ане, но почему бы и нет. Та всё равно не воспримет это так, как надо. На этом варианте Музыченко и остановился. С репетиции он решил ливануть, пока это еще можно себе позволить. Надо заехать домой, душ хоть принять, переодеться во что-то поприличнее, а не в драную толстовку с джинсами. Ане, конечно, всё равно на одежду хотя бы потому, что она им не особо понадобится в конце вечера, но всё равно приезжать бомжом Игорем с помойки Купчино — не лучший вариант. Перед отъездом, как раз около четырех часов дня, Юра прощается с Пашей и Мухой, даже попытавшись его погладить. Кот сначала дергается, но ушко на почесать подставляет, довольно закрывая глаза. — Как-то нехорошо вышло… — Юра обращается к медиуму, который так и не вылез из телефона. Тоже положил хуй на репетицию — лежит, отдыхает, в игрушки свои раздражающие играет, какие-то кубики собирает и мыло режет. Услышав обращение в свою сторону, Паша смотрит на скрипача с немым вопросом. Говорить больше было не с кем — Кикир не так давно оставил их наедине, упорхнув куда-то по делам то ли к Вадику, то ли к самому Мустаеву, — ну, что я один поздравлять её буду. Ты же тоже важный человек в её жизни. Теперь, — Музыченко вздыхает, делая паузу, — со мной поехать не хочешь? — Паша удивленно приоткрывает глаза, даже телефон в сторону отложив. Он смотрит на друга очень внимательно, о чем-то думая. — Я всё понимаю, конечно, — кивает ему медиум, сузив глаза, — но такие эксперименты не для меня. Нет, может, и для меня, — он кладет руку на сердце, поднимая брови, — врать не стану, интерес есть. Но явно не с женщинами. Особенно с чужими, — и Юра понимает, как двусмысленно звучала его фраза. Дурак, забыл совсем, зачем он едет к Анечке. Ну да, ну да. Паша бы им явно очень пригодился. Скрипач даже представил на секунду, как тот сидит тихонько в углу и спрашивает «ребят, ну, может, я уже пойду?». — Бля, прости. Я совсем не тот смысл в это вкладывал, — Музыченко, чувствуя, что он даже покраснеть готов, бьет себя рукой по лбу. Неудобно вышло. — Я поздравил её уже, позвонил, как с универа вышел, — докладывает аккордеонист, вновь беря в руки телефон, — так что не переживай. Езжай уже к ней, не теряй время, — Юра кивает с улыбкой и протягивает руку для рукопожатия — Паша делает то же самое, сползая чуть-чуть вниз, чтобы дремлющему Мухе было удобнее. Музыченко кивает и направляется к двери, — мне тебя вечером не ждать, да? Утром будешь? — слышит он вслед. — Думаю, что да, завтра приеду только, — отвечает скрипач, повернув к другу голову, и нажимает на дверную ручку гримерки.

***

Подарок вроде бы вышел неплохим. Так думал Юра, когда осмотрел всё купленное еще раз, заходя в пыльную парадную на Дыбенко. Он в неё не особо вписывается — в брюках, в рубашке под пуховиком. Сегодня праздник, вырядился специально, чтоб красивым быть. Анечке написал, что уже приехал, скоро будет. Всё готово. В руках Музыченко умудрился разместить букет пионов, коробочку «рафаэлло», бутылку вина и небольшую бархатную коробочку. Ну прям как будто предложение собирается делать. В коробочке была небольшая подвеска из лунного камня без каемки на тоненькой серебряной цепочке. Красивая, блестящая. Камешек украшал её со всех сторон, с какой ни посмотри. За украшение Юра зацепился так сильно в ювелирном, что моментально изъявил желание забрать его с собой. Ане наверняка понравится. Дверь ему открыла Серговна и, как знала, тоже нарядная, в платье её любимом — блестяще-красном, которое сидело прямо по фигуре. Юра залип даже ненадолго, когда та перед ним открыла дверь — накрашенная, с прической, одетая празднично. — Я уж думала, что не поздравишь толком, — она обвела скрипача восхищенным взглядом, улыбаясь, и пропустила того в квартиру. В ней пахло уютом и сладким пирогом. От этого Юре как-то еще более дурно стало. Вечер прошел приятно и ожидаемо. Вкусно поужинали запеченной курицей, распили бутылку вина. Пионы были поставлены в красивую стеклянную вазу посередине стола, и цветы теперь стали главным украшением комнаты. После Ани, само собой. Закончился, как и ожидалось, этот самый вечер в постели у ведьмы в спальне. Под средним градусом секс был однозначно лучше — ты не слишком пьян, чтобы ничего не смочь, но при этом достаточно пьян, чтобы всё прошло в разы ярче. И Юра остался доволен всем — и тем, что приехал, и тем, что Никитина в платье была. Хороший вечер вышел. И это даже без сарказма. В комнате было душно и как-то ощутимо влажно. Курить они решили прямо здесь, не открывая окон. Проветрят после. Всё равно они еще не расходятся. Время детское, всё только начинается. Серговна все еще говорила, что не курит, но от сигаретки не отказалась. Они так и курили вместе, но молча. Пепельница стояла между ними. Юра уже почти докурил, наблюдая за тем, как в полутёмной комнате летает дым. Анечка же около него была только на середине сигареты. Стряхивала пепел размеренно, глядя куда-то перед собой. И Музыченко прям чувствовал, что что-то здесь не так. Слишком уж она тихая. Но скрипач не лезет. Ведьма ругается обычно, если тот пристает с вопросами не в тему. Расскажет сама наверняка, как захочет. И рассказывает. Юра уже затушил сигарету, оставляя бычок в пепельнице, и откинулся на подушку, продолжая наблюдать за полупрозрачным дымком. — Юр… — говорит Аня негромко и таким тоном, что Юре хочется зубы сжать. Именно так говорят люди, когда хотят поговорить не о самых приятных вещах, о которых надо поговорить. И поэтому парень морально готовится, не меняясь в лице, — я тут подумала… — она затянулась и пересела поудобнее, даже не натягивая на себя одеяло, так и лежащее где-то в ногах. Музыченко кивнул и посмотрел на девушку, — тебе не кажется, что всё вот это вот, — Серговна обвела кистью с сигаретой воздух и выдохнула дым, — пора заканчивать? — этот вопрос Юра принимает стойко. У него внутри не рушится ничего, ему не хочется плакать и ломать стены. Он крепко задумывается, хоть и подсознание в ту же секунду, как девушка задала вопрос, ответило уверенное «да». — Не знаю, — честно отвечает Музыченко и возвращает голову в исходное положение. Лучше будет в потолок смотреть, чем в глаза Анечке. Велик шанс, что та считает его как открытую книгу. И дело тут не в ведьмовских способностях, — правда не знаю, — добавляет он уже как-то неуверенно, поведя плечом. — Я тебя не тороплю, — просто отвечает ему Никитина и стряхивает пепел в пепельницу. И Юре еще хуже от этих слов становится, — ни к чему не обязываю и ни от чего не отказываюсь. Это был вопрос на подумать. — Не знаю, — тупо, как попугай, повторяет Юра и вздыхает, — я не думаю, что хотел бы… Но… — Музыченко мнется. Лучше молчать, чем выдавать из себя такой бесформенный набор звуков, — блять… — он вздыхает снова и устало протирает лицо рукой. Ответ на поверхности. Конечно, надо заканчивать. Давно надо было. Секс по дружбе никогда до добра не доводит, как показывает практика. А так «дружат» они ну очень долго. — Если ты боишься того, что это единственное, что держит нас вместе… — мягко начинает Анечка, будто общается с ребенком, но Юра мотает головой и прерывает её. — Я знаю, что это будет не конец нашего общения, — признает Юра и чувствует, как тоска с силой наваливается на него в этой душной комнате, — просто… Просто не знаю, блять! — или боится произнести «да» вслух. Музыченко не хочет, чтобы это кончалось. Зачем? Ведь им обоим хорошо. Но всё равно понимает где-то в глубине, что он сам уже не прется с этого. Делает по привычке, а не так, как когда всё начиналось. Еще тогда Юра даже подумал, что реально влюбился — настолько его крыло в моменты близости. А сейчас — скука смертная и бесстрастная. — Я тебя поняла, — кивает Аня и вновь закуривает, — не тороплю, — но она прекрасно чувствует, что и торопить не придется. Юра уже сдался. Просто пока еще не признал этого. Скрипач разочарованно втягивает носом воздух и чувствует, как неприятный горький осадочек оседает на языке. Ощутимо и противно. И неловко от наступившей между ними тишины. Это напряжение ощущалось, как гроза в пасмурном небе. Только гроза всегда далеко. А это — ближе некуда. Юра не выдерживает и хватается за телефон, чтобы хоть как-то отвести мысли от этого разговора. Но, когда нажимает на кнопку, понимает, что дела у Дани по ту сторону экрана не лучше. Точнее, даже не у Дани, а самого Юры. И у кое-кого еще. Мустаев пидр, 19:38 Сделай милость, объясни, что делает Личадеев у тебя в гримерке в сраку пьяный? Тут бутылки какие-то пустые на столе… про кота я вообще промолчу)) это отдельный разговор Юра? Чё мне с ним делать-с предлагаешь?)) он тут вцепился в меня, как репейник ебаный, не отодрать) Юра, моментально окунувшись в волнение, бросил взгляд на время в углу телефона. 19:51. Не так давно, кажется, сообщения были отправлены. Еще есть шанс, что Паша живой. И не выебанный. Даня вряд ли будет врать по поводу состояния медиума в его гримерке, тот однозначно напился. Опять. Это скрипача тоже забеспокоило, но чуть меньше того, что же Мустаев забыл в его гримерке в такое странное время. Самые нелепые сообщения, как всегда, приходят в самый неожиданный и неподходящий час. Юра, 19:53 Блять, ну отдирать его точно не надо А какого хуя ты в гримерку мою заходишь? Даня появился в сети буквально через минуту, и это Юру как-то успокоило. Значит, может его в руки взять — ничем другим не заняты. Уже хорошо — у Музыченко камень с души упал. Мустаев пидр, 19:55 Хуя себе ты с начальством разговариваешь! Мне надо было на сцену пройти, а у тебя свет горит. А я сам видел, как ты уезжал днем Чё я блять оправдываюсь перед тобой, на вопрос отвечай мой Юра, 19:57 Он отдыхает, наверное, у него с жильем проблемы, в гримерке моей живет. Оставь парня в покое и уложи спать, а я с ним завтра поговорю Мустаев пидр, 20:00 Ну раз с хатой проблемы, давай я его к себе заберу на пару денечков. Дотащу как-нибудь, он что-то совсем в сопли чё вы вообще так сблизились, не пойму… щас погоди Юра, 20:01 бля я сказал тебе оставь его в покое нахуй Даня читает, но ничего не отвечает — и это скрипача выводит из себя больше всего. Чёрт знает, как директор воспринял его слова — всерьез или так, посмеявшись, — и поэтому занимается сейчас там вообще хуй пойми чем. И у Юры выбора другого-то и нет. Что делать — хер знает. Не поедешь же обратно в театр оттаскивать Мустаева от Паши, который то ли с горя, то ли с радости снова перебрал. Это было бы глупо. Да и Анечку бросать нехорошо — она, вон, как-то загрустила после разговора между ними. А он её поздравлять вообще-то приехал. Юра, 20:03 Кикирончик, ты в театре еще? Умоляю, выручай меня! Анисимов — хороший друг. Он тоже заходит в диалог почти моментально. Кикир, 20:04 Как раз одеваюсь уже. А что такое? Юра, 20:05 Бля умоляю проси что хочешь! помогай. Там Пашка нахуярился, а Мустаев около него интриги и заговоры плетет. или хуй пойми чё. разберись, а. ну хоть что-то. Загляни там, последи, спать Пашу уложи. Скажи, что я попросил, если доебываться будет Кикир, 20:07 Нихуя себе у вас тут страсти… ладно, я тебя понял, щас пойду по углам их разведу Юра, 20:08 Саша, целую пиздец тебя! С меня пивко или что покрепче. Спасибо! Кикир, 20:10 хахаха договоримся)) После этого Юра, моментально успокоившись, выдохнул. Руки у Мустаева, может, и надёжные, но Саше Музыченко доверяет в разы больше. Пашу — Пашу особенно — кому-то доверить вообще сложно, так что такой шаг — почти как подвиг. Но Кикир не подведет. Уже наверняка идет разматывать директора. Скрипач даже представляет эту картину — друг, широко улыбаясь, заходит в гримерку с самым невозмутимым лицом, игнорируя все фразы со стороны Дани. Аж на душе хорошо становится! Юра пялит в экран еще несколько минут, будто ожидая отчета от Анисимова, а потом открывает диалог с Личадеевым. Неудивительно — не в сети. Юра, 20:13 Если я узнаю, что вы с Мустаевым трахались на моем диване, я сожгу его, а потом вас обоих, поняли? Убедившись, что сообщение Паше доставлено, Музыченко довольно убирает телефон на тумбочку и тянется к пачке сигарет, чтобы достать одну себе, а одну Анечке, которая тоже последние пятнадцать минут просидела в телефоне. Ну ничего. У них еще вся ночь впереди.

***

Когда Юра появляется в театре, распрощавшись с Анечкой на перекрестке коридором ранее, то обнаруживает, что Паша уже не спит. Выглядит он так плохо, что Музыченко не сомневается, что ночка и утро у него были ну очень удачные. Время — только десять утра, а Паша выглядит так, будто его сбил камаз, а потом пару раз проехался туда-сюда — ну чтобы точно наверняка. Лежит на диване, страдальчески глотая воду, и полупустым взглядом смотрит в потолок, не снимая с себя одеяло. По запаху перегара Юра тоже всё прекрасно понимает — а бутылки в мусорке дают еще больше осознания. Полулитровый виски, два таких же пива, еще что-то, как будто ликёр какой-то маленький. Паша явно либо эстет, либо мазохист, раз совмещает такое. Еще и запивает одно другим, чтобы наверняка! А дураку этому, как выяснилось, для поцелуев с подушкой много не надо. — Живой, — улыбается Юра у дверей, расстегивая пуховик. Паша на диване стонет и натягивает одеяло выше, утыкаясь лбом в кружку с водой, — всем доброго утра, кроме алкашей. Признавайся, у тебя праздник через день? — Хуяздник, — отвечает тот тихо и, отпив от кружки, убирает её на пол, — как вечер прошел? — Да всё вроде заебись, — кивает скрипач, подходя ближе. Муха сопел у него в ногах, раскинувшись животиком кверху. Хвост едва заметно подрагивал во сне, — у тебя тоже? — Да лучше всех… — тот кивает, ухмыляясь. — А повод был? — Боялся, что бабайка придет за мной и утащит куда подальше. — Аргумент, — соглашается Юра, наморщив нос. Надо проветрить. Воняет пиздец просто всеми запахами Парижа, Милана и Рима — парфюмеры бы повесились от зависти, — вот это номер, конечно. Меня бы хоть подождал. Вместе накидались, повеселились бы. А ты всё без меня да без меня… — Обязательно выпьем. Может, завтра или вечерком даже, если я отойду и останусь в живых, — обещает медиум как-то неуверенно, чуть-чуть поменяв положение. Скрипач осмотрел друга от головы до кота в ногах. Если так дело пойдет, то медиум скоро с белым пододеяльником сольется. Надо его водой с чаем отпаивать, чтобы коньки не отбросил. — Слушай, Пашка, а ты телефон в руки со вчера брал? — спрашивает Юра, уложив руку на стол. Личадеев мотает головой, поморщившись, и протягивает руку к подлокотнику, даже не глядя. Через секунд десять поисков он находит гаджет, может, уже севший, и подносит к лицу. Читает, замерев, а потом его лицо заметно искажается каким-то разочарованием в глазах и опущенных бровях. — Мы с Мустаевым что… — сипло хрипит Паша, прикладывая руку к голове, и отшвыривает телефон куда-то в сторону, ближе к стене, — блять… — медиум стонет, — я думал, мне приснилось… — Так что-то было? — Юра моментально оживился, приземляясь на стул около дивана. Он хочет всех грязных подробностей. А потом пойти и объяснить Дане максимально ласково, что делать так в следующий раз не стоит. Какая-то странная ревность и интерес борются друг с другом так отчаянно, что это с каждым раундом только и приводит к ничьей. Ревность действительно странная — Музыченко хочет Паше только счастья, но всё равно как-то коробит от того, что он тут мог с кем-то развлекаться. На его, блять, диване любимом… — Да не было ничего… — Паша укладывается на подушку, хватаясь за кружку с водой, и задумывается, вскинув взгляд в потолок. Сальные волосы только добавляют ему антуражности — как будто медиум не студент театрального, а пациент палаты номер шесть, с которого только смирительную рубаху сняли, — вроде бы… Не помню, блять! — аккордеонист вздыхает и глаза прикрывает. — Помню, как пил. А больше не помню ничего. — Быстро тебя уносит, конечно… Много не надо. — Так я пить начал только, как в Питер приехал, — слабо отвечает Личадеев. Юра знает это состояние как никто другой. Адское похмелье — такое адское, что ты даже говоришь с трудом. Лежишь и растекаешься, как кусок масла на солнце, умоляя убить тебя побыстрее, — до этого только пиво и коктейли легкие были. — А тут во все тяжкие пошел? — Можно и так сказать, — тот кивает. — Мустаев написал еще мне вчера, что ты как репейник — отодрать тебя от себя не может, — Юра хихикает и видит такой жалобный взгляд в ответ, что тут же стыдно становится, — я Кикира натравил. Он тебя спать и уложил, скорее всего. — Я не мог приставать к Дане, — грустно бормочет медиум себе под нос, сделав глоток воды, и ставит стакан на пол, поморщившись, — ну это же пиздец… Это точно. Не было такого. — А стоило бы, братан, — Юра цокает, пожав плечами, — а то так и умрешь в свои сорок пять лет девственником в окружении призраков и фантомов, — через секунду Музыченко в лицо прилетает его же подушка с такой силой, что тот моментально решает заткнуться хотя бы на эту тему. После сегодняшней ночи, наполовину проведенной без сна, Юра чувствовал себе еще больше потерянным, чем до этого. Если раньше он мог утешать себя тем, что всё в порядке, им обоим это нравится и нужно, то сейчас же уже вообще ни капли не было смешно. Анечка сама сказала закругляться. Точнее, всего лишь спросила, но Музыченко знал, что это не вопрос. И то, что он ответил на него. Протрахались полночи после, прощаясь друг с другом таким странным пошлым образом. И ему только хуже от этого было. Впервые за долгое время он ощущал себя хуже, чем просто мразью. Будто он выполнял свой опостылевший супружеский долг из последних сил — прямо вот как начал вечером, так ночью и закончил. Разрывать эту связь Юра ну совсем не хотел. Он знал, что их отношения с Аней не ухудшатся. Любит он её пиздец, но просто не так, как стоило бы, если эту катавасию продолжать. Наигрались. Казалось — чуть больше года. Даже не тюремный срок, а как будто оба отсидели. Этот вопрос они подняли, и поэтому в ближайшее время с ним точно придется разобраться. Наверное, реально пора заканчивать. Музыченко нутром чувствовал, что красный свет уже давно горит, а они всё мчат и мчат, собирая штраф за штрафом. Надо хотя бы попытаться жить по-другому. А если не получится — постучаться вновь. Вдруг откроют. Но лучше отпилить себе руки к хуям, чтоб стучать даже не то что не хотелось — нечем было. Серговна чисто внешне никаких неудобств по этому поводу не испытывала. И даже подарок надела, специально красуясь перед всеми встречными. Улыбаясь так широко. Чай ему принесла в обед, печенье какое-то. Как обычно. И Юра даже рад был без причины. Просто рад. И просто без причины. Это всё немного заглушало его внутреннюю тоску по вечному вопросу «как поступить?». Анечка не злится — и это уже хорошо. С Кикиром Юра встречается на перерыве в курилке у театра. Паше было так плохо, что он даже курить не ходил — говорил, что его ебашит, и поэтому теперь дремал всё свободное время, убаюканный Мухой под боком. Даже от печенья отказался. А вот чай хлестал в итоге за двоих. Анисимов заскочил буквально на пару часиков по делам — накладка со второй работой, там намного важнее что-то, поэтому туда он должен будет после лететь на крыльях и дня, и ночи. К Музыченко он подходит такой счастливый, что тот сразу понимает, что сейчас что-то будет. — Хочешь анекдот про двух геев в гримерке? — лучезарно спрашивает Кикир, доставая из кармана пуховика пачку сигарет. Из-под красной шапки привычно торчали кудри, которые от мороза успели чуть-чуть совсем заиндеветь на кончиках. — Не хочу, — честно отвечает Юра, затягиваясь, — съеби нахер отсюда, — Анисимов в ответ хохочет так громко, что остальные коллеги по цеху стали оборачиваться на них, стоящих у обочины, — но я тебя понял, давай без подробностей. — Так их и не будет, — успокаивает его Саша и поджигает сигарету, тут же раскуривая. По его словам, ничего толком и не произошло. Он заглянул на огонек, увидел невероятную картину того, как Муха, сидящий у стенки, внимательно наблюдает за Мустаевым, который уже распускал к кошачьему хозяину руки. Паша был не совсем в состоянии что-то понимать, поэтому просто почти спал у него на плече, обняв руками за живот. Анисимов быстренько разогнал их двоих… Ну, одного Даню, потому что Личадеев даже уже говорил с трудом. Уложил парня спать, даже накрыв одеялом, и принялся выпроваживать Мустаева. Тот против не был — кажется, сам понимал, что не время и не место, хотя очень хотелось и даже почти бы получилось, если б не Кикир. Короче, беды никакой не случилось, Паша остался облапанным без особых бонусов. Хотя Юра не сомневался, что засос на шее Дани красуется явно не от святого духа. Цирк, блять, с котами и медиумами, не иначе. Юра дважды поблагодарил Сашу и обещал ему по случаю бутылку любого алкоголя с любой закуской. Кикир не привередливый, все равно выберет пару литров пива с полосатиками, поэтому скрипач уже мысленно готовил денежку. День так и прошел — просто и незатейливо. Юра пропал на скучной репетиции часов до восьми, после проводил Анечку до машины, чтобы выйти покурить заодно, а потом уже направился к Паше, который уже часа три как был свободен от бремени похмелья. И поэтому предложил выпить вместе, раз уж давно хотели. Музыченко опешил, но согласился. Ребята пошли в магазин за алкоголем не сразу. Перед походом было много споров и разговоров о «за» и «против». Но желание выпить вместе таки оказалось сильнее Пашиного утреннего похмелья. Музыченко еще и внутренний конфликт с собой из-за Ани переживал, поэтому был только за. В продуктовом Паша от водки в лице поменялся, а вот к пиву и всяким сидрам пошел с охотой. Юра выбирал долго, но всё равно остановился на небольшой бутылочке коньяка. И закуски чуть-чуть — чисто так, чтобы в рот что-то положить. На том и порешали. Вместе с этим Личадеев купил своему коту несколько пакетиков корма на вечер и хотя бы завтра, чтобы не забегать лишний раз. Поводов забухать много было. Или их можно было придумать. Вчерашний Анькин день рождения, Мустаев, который сегодня к Юре даже не подошел, хотя обещал, солнечная и морозная погода, от которой настроение поднималось. Алкаши найдут их везде — именно так сказал себе Музыченко, когда они в районе девяти вернулись в гримерку. Подготовка к маленькой пьянке проходила неспешно и тихо. Муха спал прямо на столе, и не думая куда-либо выходить, Юра залипал в телефоне, отдыхая после этого трудного и тупого дня, а Паша, сидевший на диване чуть правее, тоже уткнулся в гаджет, играя в какую-то раздражающую Музыченко игру. Пить хотели начать ближе к одиннадцати вечера, чтобы к полуночи допить и лечь убаюканными градусами и поэтому терпеливо ждали друг друга. И в тот момент, когда скрипач почувствовал, что, в общем и целом, готов вступить в неравную битву с алкоголем, Муха, проснувшись, резко поднял голову от стола. Как и Паша — тот оторвался от своей игры, моментально проиграв. Это Юра по звуку услышал. А вот Личадееву, кажется, было совсем всё равно. Медиум приподнял голову выше и осмотрел потолок, нахмурившись. — Что такое? — спросил Юра, блокируя телефон. Паша ничего не ответил. Отложил гаджет в сторону и вновь осмотрелся. Свет в комнате от зеркальных ламп мигнул, на мгновение погрузив пространство в пожирающую темноту. Муха соскочил со стола на диван в грациозном прыжке и сложился калачиком у бедра хозяина, поджав к себе мелко задрожавший хвост. И Музыченко почему-то не пришлось додумывать самому, что что-то явно идет не так, — Паш… Не молчи, пожалуйста, — от тишины, повисшей в комнате, было пиздецки неуютно. Но боги, кажется, услышали молитвы Юры. В ту же секунду раздался шум. Какой-то далекий, но явно неспокойный. Музыченко даже не смог определить, что это такое. Но когда звук повторился уже более отчетливо, переливаясь, то скрипач сумел разобрать. Он был похож на журчание воды, и, кажется, это оно и было… Какой-то клекот в шуме воды по трубам за стенами. Которые уже давно не используются — остались от старых арендованных помещений. Юра положил телефон рядом и неуютно поерзал, посмотрев на Пашу, который продолжал смотреть куда-то в потолок, вслушиваясь в звуки. Они затихли почти сразу же, оставив после себя лишь тревогу, скопившуюся в слюне на языке. — Блять… — тихо прошептал медиум, когда чуть более громкий шум появился вновь. И его шепот утонул в темноте. Перед этим раздался щелчок, а затем — характерно — все погрузилось во мрак. Они остались без света в гримерке. Муха, лежавший между ними, протяжно мяукнул, сиганув куда-то вниз, судя по стуку, а Юра испуганно дернулся, делая выпад вперед. Рука Личадеева была найдена не сразу, но парню стало спокойнее, когда он сжал друга за локоть, чтобы никуда не потерять. В темноте и в очередной раз наступившей тишине блеснул лучик света — это Паша включил фонарик, шумно сглотнув, и повернулся к Музыченко. В его глазах Юра увидел какое-то непонимание, смешанное с ужасом. — Пашенька, умоляю, хоть что-то скажи, не смотри так, — просит Юра негромко, понимая, что даже голос свой не слышит. Он моментально утонул в стуке крови в ушах, который заслонил всё остальное вокруг. Сквозь него через некоторое время пробился голос Паши, как сквозь толщу воды. — Тебе с матом или прилично ответить? — спрашивает медиум, заглянув в телефон. Муха сидел под столом и трясся, не высовывая морды. — А можно тогда вопрос сомнительный? — Нужно. — Вот это вот, — Музыченко обвел глазами темную гримерку — один фонарик слабо освещает, — может быть в проводке проблема, а не в нас? Точнее… Бля, не так, — Юра вздохнул. Нарастающая паника мешала говорить нормально, — пробки выбило. Если мы их включим, свет вернется? — Паша молчит, словно думает, а потом пожимает плечами. — Может быть, — свет в его руках дрогнул, исказив длинные тени, — Юра только ближе к другу подсел, — можно проверить пойти, в принципе. Мы не знаем, боится эта хуйня света или нет. Давай попробуем хотя бы. — А эта хуйня… — решается задать вопрос скрипач, — это какая? Твоя или наша? — Личадеев не отвечает. Он глядит в телефон и тихо ругается. — Два процента, блять, — медиум поднимается на ноги, укладывая телефон с фонариком на стол. Муха под столом оставался неподвижным — сидел, поджав хвост и лапы к себе. Юре очень хотелось ехидно сказать Паше «меньше мыла надо резать», но он сдержался. Не время, — бери свой телефон, сидр мой и почапали к щитку, — Музыченко аж поперхнулся от такого напора. Решительный Паша — какой-то другой Паша. Более напористый. Конечно же, намного смелее самого Юры, который до сих пор боится этого всего, как только дело к практике переходит. — Мне с тобой идти? — спрашивает парень негромко и как-то вяло и тут же видит в ответ взгляд Паши, полный взволнованности. — Я могу оставить тебя здесь в полной темноте, потому что телефон сейчас выключится. Или ты пойдешь со мной со светом и не в одиночестве, — холодно предлагает медиум. Таким тоном, что Юра понимает, что выбора у него и не было. До щитка они шли молча. Выйти даже в коридор для Юры было подвигом. Может, он и чувствовал себя трусом, но руку Паши в локте он не отпускал. Медиум против не был. Сам он держал в руках телефон друга с более ярким фонарем, чем у него. Свой, цепляющийся за жизнь на одном проценте, на всякий пожарный лежал в кармане. Когда они вывалились в коридор, умудрившись срастись в одно целое, то звуки затихли совсем. Перед ними — безлюдный и мрачный коридор, утопающий в темноте где-то там, куда не достает фонарик. Руки у Паши не дрожали — свет лился ровно, хоть и достаточно узкой полосой. Сам щиток располагался очень неудачно — в звукорежиссерской будке этажом выше. На лестнице Юра сиротливо огляделся, продолжая шагать за уверенным Пашей. Никого нет. И звуки все стихли. Как будто действительно у них в театре просто выбило пробки, и нет ничего такого, что заставило Пашу волноваться, что заставило Муху трястись. Паника внутри как-то немножечко поутихла. Может, им просто показалось. Может, это просто что-то другое. Блять, ну ведь может так быть! А еще Юре оставалось надеяться, что рубка открыта. Дима перестал закрывать её по рассеянности в последнее время — всё равно она нахер никому не сдалась, кроме него самого. Рубка оказывается открытой — Юра наверняка выдыхает вслух от успокоения. И не медлит. Они заскакивают в комнату и с шумом закрывают за собой дверь. Хлопок утонул в тишине, эхо на несколько секунд оттолкнулось от стен. Паша шумно сглотнул и направился к щитку. Музыченко, не выдержав, с щелчком открывает бутылку сидра и делает из неё маленький глоточек. Сладкий яблочный вкус осел на языке. В полумраке скрипач тут же натыкается на недовольный взгляд медиума. Но тот разворачивается, сжав телефон крепче, и открывает крышку щитка. В этой комнате с окошком они остались одни в маленьком островке света. Но здесь было спокойнее. Это не громадный пустой коридор, в котором темнота подбирается к ним со всех сторон. Личадеев, выдохнув, поворачивает рычажок защитного отключения до щелчка. И ничего не происходит. Из уст Юры срывается негромкое, но выразительное «блять». Они попытались, но ничего не вышло — дело, значит, не в проводке, не в пробках, а в чем-то другом. Паша на всякий случай выключает рычажок и повторяет процедуру — по-прежнему ни ответа, ни привета. Привет, точнее, случился, но не сразу. Аккордеонист прикрыл дверцу и сделал шаг назад, приподнимая фонарь с телефоном. И в эту же секунду в дверь постучали — в ту самую, которую они даже на замок не закрыли. Постучал кто-то за ней очень вежливо и тактично — аккуратно и негромко, прося приглашения войти. Юра отшатнулся к стенке, чуть бутылку не выронив, и шумно сглотнул. Сердце забилось быстрее, застучав по грудной клетке с особой силой. Так быстро, что самих ударов парень будто и вовсе не чувствовал — лишь монотонный гул в груди. — Дай, — шепотом просит Паша и протягивает руку за сидром. Музыченко медлит от испуга и действует на автопилоте. Алкоголь медиум тут же сжимает в пальцах, перенимает и медленно идет к двери. В неё постучали еще раз — но уже более настойчиво. Кто-то просил не приглашения, а скорее всего, пиздюлины. Или пришел, чтобы её как раз-таки и раздать. — Паш, давай не надо! — умоляет Юра, хватаясь рукой за спасительную стенку по правому краю. Хоть что-то, что держит его в реальности. Он предлагает медиуму никуда не идти. Но что делать, если других вариантов у них нет? Ждать, пока оно зайдет само? Сидеть до утра? Они даже рассвет не застанут, окон нет, свет сюда не проникает. Им остается только сдаться или принять бой. Кажется, это одно и то же. Личадеев ничего не отвечает. Он крепче сжимает в пальцах телефон и приподнимает бутылку повыше. В паре шагов у двери он замирает и пропихивает гаджет в карман, чтобы тот светил уже оттуда. Немного странное изобретение, но должно прокатить. В дверь стучат в очередной раз — звук глухо разносится по пустому этажу, заставив сердце Музыченко вновь дернуться, пропустив перед этим пару ударов. В этом полумраке Паша шумно сглатывает и смотрит на Юру, уже забившегося в угол от страха. Своими напуганными глазами он смотрит в не менее напуганные. Стучатся громче и настойчивее — Музыченко вздрагивает сильнее. Кто-то или что-то, стоящее прямо за дверью, становится определенно злее от того, что его не пускают внутрь. Юре хочется закрыть глаза и проснуться в своей гримерке этим утром. Или в постели у Анечки. Как будто это всего лишь дурной сон, такой реалистичный и жуткий, что до дрожи пробирает. Темнота, они двое с единственным источником света и жизни, что-то мертвое и злое за их дверью. Стучит и скребется, хочет войти, показав, что такое настоящая темнота. Паша проходит последние шаги до двери в полусогнутом состоянии, крепче сжав алкоголь, а после аккуратно нажимает на ручку, шумно втянув носом воздух. Юре кажется, что он слышит стук сердца друга. Или это своё так громко где-то внутри бьется… Личадеев действует медленно. Он осторожно, опустив ручку до конца, напирает на дверь от себя. Тишину разрезает скрип — протяжный и противный. Медиум держит бутылку с сидром наготове, если вдруг что, и подается вперед сам, выглядывая в коридор. Половины его корпуса нет более десяти секунд — они кажутся Музыченко вечностью, которая эхом у него в ушах стучит, заглушая даже звук крови. Паша распахивает дверь целиком и возвращается назад в комнату, пожав плечами. Юра очень боится смотреть туда, но всё равно, двигаясь по стеночке, подходит к распахнутой двери. Фонарем освещается привычная картина — стена коридора в нескольких шагах. Не освещаемая темнота расползается в обе стороны, и у скрипача всё внутри сжимается — страшится, что разглядит что-то во мраке. Но мрак молчит и не распахивает своих глаз. Ни зрачков, ни радужки, ни век с ресницами. Только темнота без края и конца. — Никого, — подытоживает Паша мрачно, опуская бутылку с сидром вниз, и хмурится. Юра прислушивается. Ему тоже не показалось, что ли. Стук раздался вновь, но уже намного тише. Как будто из-под пола… Музыченко напрягается изо всех сил, хватаясь за дверной косяк. Да, снова стучат. — Второй этаж как будто, — скорее, спрашивает скрипач у медиума — тот молчит несколько секунд, а потом кивает, доставая телефон из кармана. Сердце начинает стучать чуть спокойнее, паника потихоньку откатывает. Но совсем не уходит. Присаживается рядом, за спиной, и терпеливо ждет. — Пошли, — говорит он всё еще хмуро и направляется к лестнице вниз. Юре хочется завыть в голос от отчаяния и безысходности — у них всё еще нет иных вариантов. Сидеть просто на месте? Судя по реакции Личадеева, это та самая дичь, что преследовала их всё это время. На вопрос Паша отказался отвечать — а Юра и слышать не хотел. Чувствовал чем-то внутри, что это оно самое, родное. Пришло само, как и предупреждали. На второй этаж они спускаются почти что на корточках и гуськом. Луч небрежно скользил по крашеным сценам, вновь искажая их странные тени на бледном фоне. Юра цепляется за них взглядом, как рукой — за перила, когда спускается. И старается на них концентрироваться, чтобы от страха совсем не улететь куда-нибудь. Хорош он тогда будет. На втором этаже тоже никого не было. Паша, по крайней мере, никого не увидел и пошел по наитию. Его тут же потянуло в сторону коридора, где был туалет. Юра слышал, как в тишине театра капала вода. Как раз там, куда медиум его и повел. В непроглядную темноту, разрезаемую тонким лучом света. Капающей воде вторил перестук — глухой и неживой. Звуки утопали в могильном покое. И то ли от холода мурашки, то ли от ужаса, который вновь накрыл Музыченко, следующий за медиумом, как за путеводной звездой. Идет и молится, умоляя себя не оборачиваться, ни в коем случае не оборачиваться. Там никого быть не должно, но у Юры это как неоновая вывеска перед глазами. Оборачиваться ему нельзя. Кап-кап. Вода то ли в трубах, то ли за стенкой проживает свои последние секунды. Стук-стук. И следом за ней два удара — тихих и мрачных, отлетающих от старых стен. Кап-кап. Юра заставляет себя не слушать и вцепляется в руку Паши — единственное теплое и живое, что есть среди этой темноты. Стук-стук. Медиум притормаживает и дает скрипачу почти прижаться сзади, чтобы идти дальше уже ближе и практически вместе. Источник звуков смещается. Музыченко кажется, что над ними издеваются и ведут куда-то по этим самым лязгам. Они всё отдаляются от них, отдаляются, прячась в той темноте, куда фонарик не достает. И всё обрывается в тот момент, когда Юра слышит треск. Дикий и очень громкий. Такой сильный, что он от неожиданности сжимает руку Паши до боли — тот ойкает и подается назад испуганно, врезаясь в Музыченко. Тот теснее прижимается, пытаясь понять, откуда раздался звук. Чуть дальше. Кажется, туалет… Примерно оттуда. До нужного коридора, идя друг за другом в сантиметрах двадцати пяти, они добираются в тишине, которая сопровождалась лишь их шумным и частым дыханием. Юра замирает, как только рассеянный свет луча указывает на нужную дверь мужского туалета. Точнее, того, что от нее осталось. Она была раздроблена на щепки — от дверного косяка остались лишь какие-то куски, острые и обрывистые. Остальная часть двери — где-то в целом состоянии, где-то почти в крошке — лежала на полу. Из туалета медленно-медленно текла вода. Бесшумно и незаметно. Легкий отблеск сверкнул в луче и перепрыгнул на влажные дверные щепки. Юра замер в ужасе, глядя на эту картину. За дверным косяком пасть открыла темень — она смотрела прямо на него внимательно и очень терпеливо, будто знала, что он всё равно придет. Паша отходит от Музыченко на несколько шагов, чуть наклоняясь и направляя свет на туалет. Из-за его плеча скрипач в свете видит привычную картину — кафельный пол, часть зеркал, стенка. Куда свет добивает — всё знакомое. Медиум зажимает бутылку меж ног, протирает влажную ладонь о край жёлтых джинсов, а после хватается вновь и поднимает, делая еще один шаг вперед. И не успевает сделать больше ни одного. Случается это слишком резко — Юра будто моргнул и пропустил всё, но при этом умудрился запечатлеть каждый момент. Летит Паша вперед головой, как будто его с силой оттащили за отросшие волосы. В этот же момент раздается звон стекла — бутылка с сидром разлетелась об пол с треском. Мир погрузился во тьму — телефон из руки медиума вылетел куда-то в сторону, светя совсем куда-то не туда, и упал фонарем вниз, оставив около себя лишь маленький светлый полукруг. Пронаблюдал за всем этим Музыченко как в замедленной съемке. И не сразу осознал, что Паша кричит ему откуда-то из темноты. — Коньяк! — его голос раздается во мраке так звонко, что это выдергивает Юру из анабиоза. Звук тонет в еще одном треске, о причинах которого скрипач даже догадываться не может. Это всё случилось буквально за одно мгновение, которое растянулось на долгое неосознанное коматозное состояние, в котором есть только крик Паши и стук собственного сердца. Музыченко казалось, что он еще никогда не бегал настолько быстро. Кровь стучала в ушах так сильно, что он ничего не мог разобрать. Момент слился воедино. Страх сильный, но адреналин сильнее. Юра хватает с пола телефон и несется в гримерку — туда, где остался спасительный алкоголь. Бутылка коньяка оказывается в его руке моментально, и скрипач сует под мышку второй сидр. Телефон в его руках чуть подрагивает, свет то и дело гуляет по помещению, но парень дает себе мысленную пощечину, пытаясь собраться и принять ситуацию. Борец с призраками тут Паша. Который остался там — наедине с чем-то без алкоголя и в полной темноте. У Юры дрожь по ногам прошла, но он лишь ускорил бег, зная, что счет идет на секунды. К туалету он подбегает во всеоружии. Еще на подходе он услышал звон, а затем крик Паши, от которого внутри всё оборвалось с такой силой, что Музыченко чуть на месте от ужаса не парализовало. Крик на фоне тишины звучит очень громко, оттеснив все остальное на второй план. Но Юра, сжав зубы, лишь мысленно умолял медиума держаться и ждать. Помощь, хоть и хуевая, в десяти секундах. У разломанной двери парень замирает и осторожно подсвечивает помещение. Тишина. Он стоял почти по пальцы в воде, ступни защищали лишь зимние ботинки. Юра заглянул в туалет, освещая его, — фонарик на телефоне тут же мигает, погружая мир в темноту буквально на секунду. Музыченко видит Пашу — он сидит у стены, поджав к себе ногу, в какой-то луже, натекшей из раковин. Вода была выключена — но она всё равно текла откуда-то, словно с самих труб. Юра моргает. Так тихо, будто не происходит ничего. Выдает ситуацию лишь аккордеонист, сидящий у стенки с глазами, полными ужаса. Весь мокрый — будто его душем пару раз окатили. В нос Музыченко отдаёт такой резкий запах, что тот моментально кашляет и моргает. Слёзы выступают одновременно с этим от вони, застывшей в воздухе. Тухлятина ебаная, вода с травой, все оттенки блевотины и ещё немного мерзостей. Юра прикрывает нос рукой с телефоном и жмурится. Свет стал тусклее. — Оно у зеркала, — шепотом бормочет Паша едва слышно, а после хлюпает носом. Музыченко приоткрывает глаза, дыхание задерживает и осторожно присаживается на одно колено, стараясь сделать это максимально бесшумно. И светит на зеркала у раковин. Ничего там нет. Ни теней, ни образов. Лишь привычные глазу зеркала, в которых Юра видит отражение луча его света, — оно там, я вижу… — еще тише говорит ему медиум и протягивает руку. Скрипач, пытаясь совладать с дрожащими руками, опускает на пол бутылку сидра и, помедлив, отправляет её другу по кафелю. Паша осторожно пересаживается, не отрывая взгляда от зеркал, и тут же вскрикивает. Юра дергается, и вслед за криком раздается звон. Бутылка отлетает с кафеля, так и не доехав до пункта назначения, совсем в другую сторону и бьется о стенку. Осколки разлетаются в разные стороны, а сидр тут же растекается по полу, мешаясь с водой. Затихло. От воды на полу отражались блики — они причудливо скакали по стенкам из-за света фонарика, и среди них Юра видел свою подрагивающую тень. Что-то капнуло. Медленно и негромко — капля тут же разбилась о кафель, — открывай коньяк, — просит Личадеев негромко и привстает на руках, тут же морщась. Мерзкий запах стал ощутимее, — я тебе скажу, куда брызгать. По моей команде. Раньше нет, — Музыченко кивает и, вслушиваясь в монотонный гул в своей груди, наблюдает за Пашей, убрав телефон в карман и быстро открутив крышку от бутылки. Не дышать носом. Только ртом, — Личадеев аккуратно усаживается на колени, но сделать до конца ему это не дают. Юра клянется, что ему не показалось. Он увидел, как свет дрогнул, исказившись у стены напротив. Пашу грубо роняют на кафель и волочат за ногу к центру комнаты — от него летят брызги. Медиум вновь вскрикивает, но уже более болезненно — и тут же с потолка, заискрив, летят мелкие, как крошка, осколки — тот едва успевает закрыться. Люминесцентные лампы под решеткой лопнули от натуги. Юра тоже вскрикивает от испуга — свет дергается, смещая плоскость, и по зеркалам проходит крупная трещина, которая у своих концов разделяется на множество мелких. Паша хрипит, откидывая голову назад в тонкий слой воды, и бьет рукой по полу. Музыченко подается вперед, но слышит «нет» с таким отчаянием, что тут же замирает. В тишине и хрипах остро слышится звук рвущейся по швам ткани — скрип режет Юре уши почти так же, как и этот запах тухлой воды. — Нет… — просит именно его Паша, вновь шлепая рукой по мокрому кафелю, и пытается перевернуться на другой бок. Юра видит, что по лицу у него стекают бледно-красные капли — кровь с водой. И джинсы порваны — почти что разрезаны длинными когтями, будто ножницами в три тонких ряда ряда, — где-то на бедре уже пропитавшись бордовым цветом. — Не сейчас… — хрипит Личадеев, пытаясь откашляться и вдохнуть хоть немного воздуха. И Музыченко всё-таки парализует от ужаса, смешанного с яростью. Ему говорят, блять, нихуя не делать? Паша из последних сил поворачивается на бок и загребает пальцами той воды, которая плескалась в сидре, и выбрасывает руку вперед. Вода, смешанная с алкоголем, совсем слабо окропила то, что было над медиумом. Юра успел заметить, как по потолку взметнулась тень, — и тут же по зеркалу прошла вторая трещина. Скрипачу показалось, что он услышал какой-то сдавленный крик, утонувший в эхе. Пользуясь секундной заминкой, Личадеев вновь переворачивается и, не жалея себя, опускает руку в осколки. Всё происходит слишком быстро — он тут же выставляет порезанную руку перед собой к потолку, а второй рукой хватается за мочку уха. Музыченко видит, как сжимаются пальцы друга. Он что-то держит прямо над собой — чуть сжимает пальцы, будто в руке и правда что-то есть. — Давай! — кричит Паша громко, хоть и хрипло, и для Юры это как команда. Он бросается вперед, выплескивая из бутылки почти всё содержимое в воздух туда, где медиум что-то удерживал над собой. Одно из зеркал над раковиной бьется на мелкие осколки с треском — и Юра видит это. Громадное и чёрное, бесформенное. Оно было везде. Разрослось до потолка, удерживаясь за него чем-то напоминающим руки. Музыченко успевает в последнюю секунду заметить, как с существа что-то свисает — лохмотьями или какими-то тряпками. И через мгновение всё пропадает. Случилось это всё меньше чем за секунду — фонарик тоже гаснет в его кармане моментально, а Юра слышит сдавленный Пашин хрип и воду, потекшую по трубам обратно куда-то вниз. Свет зажигается в коридоре позади них и освещает туалет достаточно, чтобы Музыченко смог прийти в себя, приземлиться на колени около тяжело дышащего Паши, мокрого и в своей крови, откуда-то натекшей, и потрясти того за плечо. Медиум лежал на полу в воде и пялился куда-то в потолок, закрыв пораненную руку пальцами другой. В глазах у него было подозрительно пусто. — Живой? — спрашивает Юра негромко и понимает, что от ужаса, который ему пришлось пережить, у него сел голос. Ему никогда еще не было так страшно до сегодняшнего момента. Но паника тут же отступила с возвращением света за их спинами. Сердце всё еще отплясывало чечётку в грудной клетке, но уже менее интенсивно, и дышалось теперь намного спокойнее. Паша отвечает не сразу. — Живой, — кивает медленно с более осознанным взглядом, — а ты? — Само собой, — скрипач кашляет и вливает в себя последний глоточек коньяка, оставшийся на дне, а после рвано выдыхает, — еще бы я был не в порядке. Ты на моих похоронах еще простудишься, Пашка! — обещает Музыченко и хрипло смеется. Господи, всё закончилось. Они снова вдвоем. И Юра впервые в жизни сам сумел дать хоть какой-то отпор нечисти. У скрипача аж дух захватило от эйфории и адреналина, растекшихся по коже и органам. — Ага, — просто соглашается медиум, усаживаясь на задницу. С одежды закапала вода, — у меня иммунитет сильный, так что я бы поспорил. Но не буду, — Паша сглатывает и осматривает комнату, а Юра осматривает его. Мокрый насквозь, с драными грязными и окровавленными джинсами. Порвались. Его любимые… Кровь и по лицу тоже стекала, смешиваясь с водой и каплями скатываясь за ворот футболки. Личадеев негромко откашливается и подается вперед, пересаживаясь на коленки, — посвети, пожалуйста… — Юра достает из кармана телефон, чтобы светить было удобнее, откатывает пустую бутылку алкоголя в сторону и светит туда, куда показывает ему Паша. На полу под раковиной около одного из крупных осколков зеркала лежало что-то бесформенное — Юру аж передергивает. Медиум подсаживается ближе и аккуратно тыкает в это пальцем, морщась. И после всё-таки аккуратно пытается разобрать на части. Музыченко тоже близко наклоняется, светя почти вплотную. Что-то тёмно-зеленое, очень вонючее, влажное и кашеобразное. Паша, морща нос, медленно раскладывает куски по отдельности, — оно тут и стояло, когда ты пришел… И это… — Водоросли? — негромко и хрипло спрашивает скрипач. Какие еще, блять, водоросли? Примерно похожую картину он видел на самом существе. — Похоже на то… — Паша кивает и наклоняется, запуская руку в массу глубже. И через пару секунд, словно зацепившись за что-то, аккуратно вытягивает пальцы. Между большим и указательным застыло что-то напоминающее леску. Юра склонился и посветил. И вся ситуация стала в разы страннее. Свет оттолкнулся от тонкой находки, не давая себя толком подсветить. Но скрипачу это и не надо было. — Чем хочешь тебе клянусь, — хрипит Музыченко и кладет руку на сердце, — вот реально, — медиум смотрит вопросительно и взволнованно, — это струна. Ебаная струна, базарю… — Юра забирает её из рук друга и подносит ближе к лицу. Никаких сомнений быть не может. Он-то точно знает, как она выглядит, какая она со всех сторон. Паша глядит молча, но задумчиво. Тоже смотрит на струну в руках скрипача и хмурится, наконец отнимая руки друг от друга и опуская их в лужу на полу, — ладно… — Юра вздыхает, — предлагаю не делать поспешных выводов. Надо звонить Анечке, — он вновь кашляет и медленно встает на ноги, чувствуя, как промокли его джинсы в коленках. Небольших размеров струна остается в руках. — А еще убираться… — добавляет Паша негромко и отстраненно, осматривая мокрое тёмное помещение.