Две минуты до полуночи

Юре очень хорошо удалось прочувствовать на себе то самое состояние, когда ты готов придушить любого, кто обратится к тебе с каким-либо вопросом. Он даже не устал, не заебался. Еще нет такого слова в словаре Ожегова, которое могло бы описать то, что Музыченко ощущал. Говорят, что пока что-то чувствуешь, можешь ощущать себя живым. Но вот парню это всё нахуй уже не сдалось. Бывали у него в жизни безысходные ситуации, когда он, едва расплатившись за квартиру, был обречен на месячную голодовку из-за отсутствия денег. Бывали у него отчаянные моменты, когда от обреченности хотел глотку рвать, вдруг поможет. Бывали у него не самые лучшие условия, когда Юра с отцом у гроба прощался, не понимая, что ему делать дальше. Но тогда это всё было каким-то проходящим — стадия, этап, как поезд дальнего следования мимо сел и деревень проносится. Сейчас же Музыченко казалось, что у него треснула жизнь, а трещина идет от самого нутра, куда ему никак не добраться, даже если захотеть. Так и не уснув сегодняшней ночью, Юра поднялся на ноги с мыслью, что если его хоть что-то потревожит, то он не сдержится и сорвется. В себя прийти не так просто. А пока он молчалив и понур перед самим собой, перед кружкой с остывшим чаем на кухне, перед одинокой холодной квартирой, в которой он забыл закрыть окно на ночь. Надо собирать себя по кускам и делать хоть что-то, иначе Музыченко совсем в какую-то пучину отчаяния солдатиком занырнет. Но с другой стороны, он может погрузиться в работу с головой и отвлечься, но скорее всего состояние нарывающей раны никуда не уйдет. И Юра даже немного доволен: раз чувствуется, надо чувствовать. Намного страшнее было бы, если бы ему было похуй. Если бы он хуй положил на это всё. Оно всё так и начинается. Апатия, нежелание что-либо делать, после — отказ от любых взаимодействий с социумом, увиливание от работы, сычевание и полное отсутствие эмоций в жизни. А что дальше? А дальше одно большое ничего. Видимо, состояние Юры было написано почти что прямым текстом и на лбу, и на щеках. В театре к нему никто не подходил, заприметив, каким смурным приехал коллега по цеху. Даже Анечка, увидев Музыченко в зале, сначала сделала к нему несколько шагов, а потом, замерев, развернулась и поменяла свой маршрут. И Юра был ей благодарен всем, что у него только было, всем, что только осталось за эти несколько дней. На перерыве к нему спустился курить Кикир, но тот молчал и смолил, даже и не думая заводить беседы. Музыченко был уверен, что где-то внутри он на него обижался и за такую отрешенность, и за то, что ничего из случившегося не рассказал, хотя в те времена Анисимов был ему достаточно близким другом. Но Саша всё, видимо, понимал и ничего не говорил, ожидая, что первый шаг сделает скрипач. Так и должно быть. Увидев Мустаева еще рано утром, когда репетиция только началась, Юра моментально почувствовал, что настроение стало еще хуже. Лицо у директора было до омерзения кислым. Они уже виделись вчера, и парня задело, где и у кого произошла их совершенно случайная встреча. Если бы не она, то Музыченко и не узнал бы, что Даня у Паши. Наверное, это и стало причиной того, что нажать на кнопку вызова абонента «Медиум-хуедиум» стало практически невозможно. Юра морозился до утра, всё утро и несколько часов после полудня, сверля взглядом фотографию Паши на аватарке контакта, а потом всё-таки набрал, когда гордость на несколько секунд дала слабину, разрешая чувству вины примоститься под боком. За первым звонком последовал второй, за вторым — третий. Таким образом к пяти вечера, когда репетиционный день в эту пустую пятницу был почти закончен, количество пропущенных звонков на телефоне Личадеева перевалило за тридцатку. И тот даже не сбрасывал, не отключал телефон — он никак не реагировал, будто телефон в руки не брал. А Юра умом понимал, что Паша им действительно нужен, поэтому упорно продолжал звонить, всё утяжеляя груз на душе. Тот не менее упрямо игнорировал всё, поступающее на гаджет. Музыченко даже не писал ничего, а просто всё свободное время звонил, слушал гудки в трубке, завершающиеся всегда равнодушным «абонент не отвечает», сбрасывал и повторял ритуал. Мустаев, кстати говоря, тоже к Юре на обещанное выяснение отношений не подошел. Даже больше — он вроде не смотрел в его сторону, ничего не спрашивал. Музыченко охватило гаденькое ощущение того, что он успел поднасрать и здесь. Но если это вдруг подпортило не только их отношения в коллективе, но и трах между Даней и Пашей, Юра был даже рад, что так всё сложилось. Пусть складывается и далее. Но, кстати говоря, пару раз скрипач замечал, что Даня на самом-то деле очень даже на него смотрел. Вот только тогда, когда сам Юра этого не видел. А если смотрел в ответ, то тут же взгляд отводил, мол, и не было ничего — я смотрю в эту стену уже давно, ты ничего не докажешь. Музыченко не нарывался и предъявлять ничего не подходил. Вообще не до этого, когда тебя трижды через мясорубку пропустили, а после наспех в котлету на ножках слепили. Лишь бы форму держала, а там уж хер с ней, вкусная аль нет. Когда репетиция закончилась, дёрганный Юра, чуть ли не воя от количества внимательных взглядов на себе, кинулся в гримерку, лишь бы просто побыть в нужном ему одиночестве. Под конец дня уже ни голова, ни мозг не слушались. И если утром Музыченко смог убедить себя в том, что всё хорошо, то сейчас ничего хорошего от «хорошего» не осталось вовсе. Только раздражение и безразмерная усталость — ни в чем её не измерить, как ни старайся. Но у судьбы, как и всегда, совсем другие планы на всех, задействованных в этой ебаной пьесе жизни. В этом Юра убеждается, когда он наконец плюхается на диван в гримерке, аккуратно уложив инструмент рядом. Психи психами, а вот бережное отношение к имуществу по расписанию. Примерно в этот же момент дверь в гримерку распахивается. В помещение с напором Т-90 въехала Серговна на своих двух. Следом за ней виднелся менее уверенный в себе Анисимов. Процессию завершал ну совсем понурый Паша, поддерживающий одной рукой на плече рюкзак. На улице, видимо, мело: вся шляпа в каплях, как и рыжие очки, съехавшие на нос. Выглядел медиум так привычно, хоть и невероятно подавленно, что Юра аж на месте подскочил, усаживаясь на задницу. Явление Христа народу, не иначе. Личадеев, шмыгнув носом, захлопнул дверь и повернул замок. Юра вроде бы видел Пашу и вчера, и позавчера, и почти каждый день прошедшего месяца, но сейчас его вид, хоть и явно недовольного и надутого, делал очень хорошо. И черт его знает, захотел ли Паша приехать сам или кто-то другой надоумил. Вопрос, конечно, интересный, но Музыченко не особо интересно. Главное-таки случилось — медиум явился после стольких звонков. И не самого приятного разговора на лестничной клетке вчера у открытой фрамуги. Юре очень хотелось выдать что-то из серии «удивительно, кого я вижу» или нечто подобное, чтобы распалить аккордеониста. Но он все равно терпеливо молчит, ожидая, когда тот решится заговорить сам. Видимо, спокойному вечернему самобичеванию пришел конец, раз все, кто хоть каким-то боком замешан в этом деле, собрались в этой комнате с лицами, не выражающими ничего благоприятного. — Если Мустаев меня увидит, мне пиздец, — наконец говорит он всем присутствующим вместо приветствия, раздраженно отбросив рюкзак куда-то к столу. Тот приземляется с глухим стуком, и Паша вдогонку пинает его ногой, чтобы на дороге не валялся. Юра тихо хмыкает, наблюдая, как Аня присаживается на подлокотник, а Кикир отходит к окну, чтобы никому не мешаться в небольшой комнатке, — я вроде как на больничном. — Думаю, ты сможешь с ним договориться, — тоже здоровается Музыченко обиженно и видит, как мутнеет взгляд у друга. И то ли мерзко становится, то ли легче, скрипач не понимает. Вот зачем он сейчас это сказал? Чтобы показать, что он обиделся. А зачем? Кому-то легче станет? Он так долго дозванивался до друга, тот, видимо, заебался и сдался, и его встречают формальным «иди нахуй отсюда». Как-то не очень вежливо. Но на друге прямо сейчас под верхней одеждой виднеется край водолазки. Юра почему-то уверен, что он знает, что под ней. Он видел Даню у него в квартире, а такие простые два и два складываются в не менее простое число. Гадко как, отвратительно просто. Личадеев подается вперед, так и не сняв с себя пальто, поджимает губы и молчит, видимо, думая над ответом, но ему это не дает сделать Аня. — Ебальники оба схлопнули, — говорит она серьезно, сгорбившись на неудобном подлокотнике. На сам диван не отсаживается, хоть места и много, — и делаем то, ради чего мы все здесь и собрались. Предложение встречается всеобщим молчанием. Паша поднимает настрадавшийся рюкзак и, даже не роясь особо, вытаскивает оттуда готовенький нож без ножен. Юра сглатывает, видя, как блеснуло лезвие в свете потолочной лампы. Нельзя сказать, что у него какая-то фобия всего острого, колющего и режущего, но носить в сумке нож, даже перочинный, Музыченко бы не стал. Он очень ловкий, обязательно напорется рукой и вскроет себе все пальцы, даже если оружие будет в ножнах. — Руку, — требовательно просит Паша, не задавая никаких вопросов. И Юру это удивляет. Ему даже объяснять ничего не надо, рассказывать тоже. Он, как послушный пес, делает то, чего от него все хотят. Наверное, чтобы отвязались побыстрее и оставили в покое. Музыченко нехотя протягивает ладонь вперед, готовясь к тому, что сейчас должно стать как минимум неприятно. Медиум торопится: он снимает с головы шляпу, оставляет её у зеркала и плюхается на диван рядом с Юрой, утерев рукой чуть вспотевший лоб. Личадеев перенимает чужое запястье и тянет на себя, чтобы расположить ладонь удобнее. Скрипач не противится. Он пытается рассмотреть на лице друга хоть какую-то эмоцию, но видит только отрешенность. Почти так же, как было и сутки назад — усталость, за которой Паша прячет всё, чтобы не считать было. Но считать всё равно получается, ведь Юра видит, как того хуевит. С неистовой силой. — Ты не спрашиваешь ничего, — начинает Музыченко неуверенно, заметив, как лицо у друга не меняется, когда он притягивает руку ближе и подносит к коже нож, — совсем. Ни что случилось, ни еще что-то… — Мне похуй, — отвечает Личадеев, не глядя Юре в глаза, и приставляет к ладони острие. Скрипач напрягается, — всё, что надо, всё равно сейчас и узнаю. Музыченко всего лишь кивает, краем глаза подмечая, как Аня внимательно смотрит на них, ожидая чего-то от своеобразного сеанса терапии. Чтобы хоть что-то решить, надо восстановить воспоминания в забитой алкоголем памяти. И Юра не знает, готов ли он к такому вероломному вторжению в свое сознание. Чтобы рассечь кожу, достаточно надавить самую малость: лезвие острое, хватает одного легкого тычка. Юра чувствует, как руку чуть-чуть щиплет, и только морщится. Прямо по центру ладони появляется маленькая красная капелька. Паша же руку не особо жалеет, как и тогда, — давит сильнее. Кровь начинает течь почти сразу, и друг, отложив нож, обхватывает пальцами ладонь Юры. Рука у Паши, пришедшего с улицы, оказывается прохладной и шершавой. Музыченко замирает и пытается свыкнуться с ощущениями. Сначала ничего не происходит. — Всё, что помнишь, — негромко бормочет медиум, отводя взгляд в пол, — вспоминай, как это помнишь ты. — Я не уверен в правдивости… — Мне похуй, — повторяет Паша, не поднимая глаза, и морщится, обхватывая чужую ладонь сильнее, — на твою парамнезию и всё остальное. Вспоминай. Какая грубость. Это совсем не тот Паша, которого он знает. То ли играет, то ли, наоборот, играть перестал. Юра, сцепив зубы, чтобы не выдать ничего колкого в ответ, прикрывает глаза и пытается погрузиться в остатки того зимнего дня. И тут же дергается, широко распахнув глаза. Он буквально чувствует это на себе. Ему сложно описать, как это вообще может происходить, но Юра прямо сейчас ощущает, что в его голову кто-то очень вероломно и нагло влезает. Он понимает, что свое сознание он делит теперь на двоих. Как-то резко стало неуютно и тесно, как по соседству поселился кто-то еще. Музыченко чует, как в голове что-то смещается и меняет вектор направления на что-то иное. Некомфортно и немного щекотно. Странно. Непривычно. Тяжело. — Может, ты хоть что-нибудь мне уже покажешь? — раздается от Паши. Недоволен опять, — Я не могу влезать так глубоко сам. — Не быть тебе кротом, — ехидно отвечает Юра, но насмешка медиума ни капли не веселит. Как сидел, прикрыв веки, так и сидит, дыша размеренно. Музыченко последний раз оглядывает комнату, видя, как внимательно на него смотрят окружающие, и потихоньку пытается расслабиться. Но не выходит. В сознании всё еще неуютно тесно. Кто-то не просто поселился в доме напротив, а уже, судя по ощущениям, пиздит яблоки с его яблонь на заднем дворе. Какой-то вот такой уровень потери реальности. Юра морщит нос и пытается избавиться от навязчивого чувства наполненности башки. Не то чтобы там всегда было пусто, но сейчас прекрасно понимаешь, что до этого там раскидывалась пустыня без конца и края. Пальцы на ладони сжимаются еще крепче — Музыченко рефлекторно сжимает в ответ и чувствует, как парня будто дергает от этого. Но вслух он ничего не говорит. Навязчивое воспоминание никак не идет в голову. Юра всё начинает вспоминать в деталях, как помнит: и двор школьный того утра, когда еще трезвый был, и урок какой-то бесполезный, на котором он только в телефоне и сидел. Воспоминание моментально откидывает куда-то не туда — он видит Ольку, сидящую на пару рядов впереди. Ничего необычного — волосы в хвосте, край белой блузки. Которую, кстати говоря, Музыченко как-то раз снимал. Вон, например, на школьной дискотеке в туалете было дело… — Да какого хуя… — Личадеев почти рычит, — а можно, блять, без такого? — раздраженно просит Паша, пнув друга коленкой в бедро. Музыченко лишь кивает, забыв, что тот с закрытыми глазами сидит, и пытается срулить с приятного для него воспоминания на остатки менее приятного. Но сознание вновь уезжает прочь — и теперь Юра уже думает совсем не о том. Сна сегодня за плечами не было, и поэтому парня к вечеру стало нещадно срубать. Как и сейчас, в принципе, поэтому Музыченко не удивляется, когда шальная мысль уплясывает в сторону расстеленной кровати у него дома, а после перетекает во что-то более эфемерное. Юра не может настроиться — у него мысли скачут галопом с переподвыподвертом с одной на другую, никак не давая собрать во что-то целое рвань того зимнего дня. Вот, зима вроде, снег, лёд… Трещина. И мысль уже неоформленная, пустая и жидкая, течет по черепушке, собирая за собой какие-то излишки и всякий сброд с задворок. Вот такое вот сознание у Музыченко сырое — всё держится без гвоздей на одном «пожалуйста». Наверное, так и выглядят люди, которых от срыва отделяет одно маленькое ничего, — всё шаткое и хрупкое, как фламинго на тоненькой ножке. Вроде стоит, но не факт, что удержится, если вдруг ветер из-за угла подует. И сейчас Юра удивлен: он может смотреть на это как будто со стороны, ведь его самого из этого чувства кто-то бестактно вытолкнул, желая пустить корни на чужой территории. Скрипач разбит, а сознание всё в трещинах, как та копилка, как та оболочка, расколовшиеся на кусочки. Вот вроде собирать пытается. А и не хочется уже. Всё намешалось: и чувство вины, и Личадеев рядом, и ревность, и бесконечная усталость. Так вот. Снег, лёд, зима. Холодно было и пьяно. И неудобные ботинки со сползшим носком на одной из двух ног тоже были. Какая-то мелочь всплывает в сознании совсем внезапно. Мысль вновь съезжает с ровной дороги на серпантин дряни, и, кажется, медиум не выдерживает такого откровенного бреда вместо чего-то нужного. — В пизду, — Паша разочарованно цокает и отнимает руку от чужой ладони, расцепляя замок. Юра дергается, как от пощечины, — все ощущения моментально прекратились. Сознание опустело, а как только захотелось его заполнить, свою кандидатуру тут же предложили чувства, ускакавшие прочь. Те самые, за которыми тот со стороны будто наблюдал, — я не буду так с тобой работать, — Личадеев поднимается на ноги. Он ощутимо злится. — Почему это? — Юра тупо смотрит на свою ладонь с бледными кровавыми разводами. Ему странно и как-то пусто, он пока не может отойти. — Ты сам мне не даешь ничего увидеть, — медиум хватается за нож чистой рукой и пододвигает рюкзак к себе ногой, вновь шмыгнув носом. — Я честно пытался… — Я заметил, — холодно бормочет медиум. Нож улетает в рюкзак, — ты в себе, блять, разберись сначала, а потом уже помощи проси, — Юра не особо понимает причину ругани на него, но он видит, что друг не сдержался бы от любой колкости в ответ. Они оба рядом как две грозовые тучи, и кто разразится сильнее всего — лишь вопрос времени и сил. — Какие-то проблемы? — спрашивает Музыченко иронично. — Совершенно никаких, — бурчит раздраженно медиум в ответ, разгибаясь в нормальное положение и поправляя съехавшие очки, — их и не было, чего ты! — Я заметил, ты у нас сама безмятежность, — едко отвечает скрипач, видя, как друг морщится. — Вот вы, блять, начинаете срач, когда у нас наконец есть шанс всё исправить, — Никитина пытается ухватить медиума за руку, но тот дергается и не дается. Он практически на грани, — пока вас двоих в одном месте соберешь, трижды родить успеешь, — Аня тяжело вздыхает, тоже очень недовольно, и наблюдает, как Паша натягивает на плечо рюкзак. — Но вот только ты не начинай, а? Вот этот истеричный — я понимаю еще его психи, но ты-то куда? — Юра закатывает глаза, обращаясь к Ане. — Это я, блять, истеричный? — Паша рывком поворачивается к Юре, дергаясь, и почти кричит это ему в лицо. Музыченко тоже дергается и чуть хмурится: в голосе друга он слышит кликушеские нотки, — да что ты мне говоришь! Как будто это я во всем нахуй виноват! — и теперь там уже не ноты, а целая симфония. — Я этого не говорил! — Музыченко повышает голос. — А вы можете, блять, оба нихуя не говорить и просто сделать то, что надо? — встревает Анечка, оперевшись подбородком о выставленную на локоть руку. — Если бы я мог, я бы сделал, — почти шипит Паша, поправляя лямку на левом плече, — так нет, блять, этот сам морозится! То на задних лапках скачет, помочь умоляет, а как соглашаюсь — так сразу «нет, Паша, иди нахуй»! — Чё ты завелся-то, блять, чё случилось? — Юра подскакивает на ноги рядом, а медиума как будто откидывает от него. Он подрывается назад, врезаясь в стол, и хватается за него рукой, — остановись! — Тебе еще раз повторить, что случилось? — кричит медиум уже в голос, подаваясь вперед на шаг, — я тебе уже всё сказал! — А я уже извинился! Я не знаю, что мне еще сделать, чтобы ты меня простил и не корчил ебальник! — орет Музыченко в ответ, чувствуя, как он заводится. Если в театре еще остался Мустаев, то он наверняка уже услышал, кто приехал сюда, положив болт на больничный. — Нихуя не сделать! — горланит Паша и сжимает зубы, — ебальник ты тут корчишь, ясно тебе, блять? — Может, вы не будете отношения сейчас выяснять? — слабо просит Анисимов от окна, — у нас есть проблемы поважнее… — Не лезь! — орет на него Музыченко и видит, как тот, вздохнув, протирает лицо рукой, помотав головой, — а ты, блять… — Ты мне врал, блять, врал всё это время, — губы у медиума дрогнули, как и голос, — и еще куча всего, ты знаешь сам. Меня заебали твои звонки и… — А меня заебали вы оба! — тут уже не выдерживает Аня, тоже подскакивая на ноги с неудобного подлокотника, — почему вы все по-человечески решить не можете? Почему вы собачиться начинаете? — У него спроси! — Юра указывает на Пашу, даже и не думая понизить тон. От злости его прилично вело, разогнался он хорошо так, — сейчас просто с нихуя стал разгонять. И вот эту хуйню еще несет, — Музыченко делает паузу, — ты мне врал всё это время… — он кривит лицо, повторяя фразу друга, — ты меня наебывал с самого первого дня нашего знакомства, да поебать тебе на пиздеж. Хули завелся-то с этого? — Личадеев не отвечает. Запрокидывает голову и оголяет зубы, сжимая руки в кулаки. — Да потому что нормально, блять, надо отвечать, когда с тобой разговаривают люди, а не бычить сразу! — так кричит Аня редко — а сейчас, видимо, действительно есть повод. И Юра её прекрасно понимает. Они бегают друг от друга уже второй день. Ну, как друг от друга… — Я и отвечал нормально! — Да нихуя подобного! — Господь, блять, за что… — протяжено стонет Кикир у окна негромко, но его молитвы остаются неуслышанными. Гвалт они подняли приличный. Если кто-то к данному часу в театре остался, то ахуел он явно знатно. — Вы оба как с цепи сорвавшиеся, блять, — Анечка всё равно продолжала гнуть своё во всё горло, — как только хоть маленькая искра между вами — всё, вы глотки друг другу дерете. Подеритесь уже, блять, не знаю, по-нормальному, может, тогда кому-то башку отпустит. — Аня, бля… — тянет Юра, пытаясь успокоиться и подышать, чтобы не начать драку прямо здесь, пока есть желание и повод. — Один пиздит как дышит, второй, блять, сволочится, как сука. Дальше что делать предлагаете? Всем дружно обняться и нахуй пойти? — надсаживает глотку ведьма. Паша не выдерживает. Он с силой ударяет ногой по стулу, отшвыривая его от себя, — Кикир только и успевает, что в сторону дернуться, чтобы его этим самым стулом не отпиздило. И не зря. В тот же момент раздается треск. Прямо за его спиной по одному из слоев окна прошлась острозубая трещина и прочно залегла на фрамуге. От испуга Юра тоже дергается, чувствуя, как сердце заходится быстрее. — Да. Реально, идите все нахуй. Вот просто идите нахуй, — завершает массовую истерию медиум и, прихватывая со стола шляпу, покидает гримерку быстрее, чем кто-то успевает дернуться. Юра приходит в себя и, естественно, бросается следом, когда вся та злость, что внутри кипела, потухла, как только друг скрылся из вида. Музыченко удается нагнать его уже на улице. Он чуть не падает на землю, когда поскальзывается на ступеньке, и пролетает сразу две вниз. Это дает возможность сократить расстояние и ухватить упирающегося Личадеева за руку. Как только Паша оказывается пойманным, он моментально замирает, тяжело вздохнув, и нехотя разворачивается к другу. Почти что спокойно. Холод и свежий воздух и правда умиротворяют. — Ну чего тебе еще? — спрашивает медиум устало. Успокоился уже — совсем не такой, как еще минуту назад был в гримерке. Умаянный и заебанный. Юра только сейчас понял, что такой он в двух случаях — когда реально устал и когда сучится. Сейчас аккурат второй вариант. — Давай поговорим, — просит Музыченко как-то жалобно. Он сам еще минуту назад был на взводе, но улеглась как-то эта злость, что внутри грудь прогрызала, — наедине. Без всех. Нам есть о чем. — Не думаю, — отрезает тот и пытается дернуться, — пусти! — Не пущу! — Нет, пусти, — упрямо повторяет Паша, оскалившись, — не уйду я никуда. Руку пусти, больно мне! Юра моментально выпускает из захвата чужое запястье. Передержал, видимо. Друг морщится и потирает ноющую руку. Музыченко ухватился так, потому что испугался, что тот сейчас удерет — и тогда точно все. Хоть реально через балкон к нему в квартиру залезай, хоть у подъезда карауль с мешком в руках. — Да чего тебе надо-то еще, блять? — спрашивает Личадеев, даже не предпринимая попытку бегства. Видимо, понял, что его из-под земли достанут, если надо будет. И поэтому лучше поговорить обо всем сейчас, — я уже всё-всё услышал минутами ранее. — Паш, — вздохнул Юра и посильнее закутался в куртку. Зайти под какую-то крышу они не планировали — хлопьями летел снег, искрясь в свете фонарей. Кажется, обещали, что это последняя метель в этой весне. Вот они и стоят в ней, грозясь лишиться не только снегопада, но и друг друга, — я… — а что говорить-то? Юра и сам не знал. Он понимал, что Паша всё еще обижается, но не было ни одной идеи по поводу того, как это исправить. Какие-то глупые просьбы прощения медиуму уже явно настоебали, — я всё сделаю. Обещаю, — кивает скрипач, видя, какой усталый и расстроенный взгляд напротив застыл, — давай мы попробуем еще разок. Клянусь, я настроюсь. Всё дам посмотреть. Ты… Ты только не бросай нас, ладно? — Юра проглатывает вязкий и кислый ком слюны. Он не привык так унижаться. Он не привык так себя вести. Но он знает, что сейчас так надо. Хоть и перед собой чище уже не стать. Юра вообще ведь не такой. Он как хамелеон ебаный. На людях один, наедине другой. Наедине ведь не так стыдно уступить. А на людях гордость душит сильнее, чем жаба Клава. — Хуядно, — отвечает медиум так лениво, будто жвачку в слюне на языке перекатывал, — я и так к вам приехал. У вас был шанс. — Да что ж ты, сука, упёртый-то такой… — раздраженно бормочет Юра и видит, как Паша рядом закатывает глаза, — я понимаю, что ты обижен пиздец. Но нам надо с этим разобраться. И тогда уже мы разойдемся. Как ты захочешь. Хоть навсегда. — А сейчас нельзя? — хмыкает медиум и переступает с ноги на ногу, поправив съехавшие на нос очки, — очень хотелось бы. — Паш… — скрипач вздыхает устало и взводит глаза к небу. Почти над ними — яркий фонарь, в свете которого летит снег. Юра и цепляется за него взглядом, как за спасительный маяк, — я понимаю, что ты обижен на меня. Ты мне не веришь. Я виноват. И перед тобой, и перед собой за своё… — Да поебать мне на это всё! — взрывается Личадеев, дергаясь вперед, — и Юра аж назад сдает от этого напора, — мне вообще похуям, слышишь? Тут дело совсем не в этом, — парень, успокоившись, поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Скрипач замирает и молчит несколько секунд, даже не зная, что на такое можно ответить. — И в чем же? — Ты не поймешь, — Паша улыбается как-то горестно и мотает головой, опустив взгляд, — правда. Положи хуй на это. Давай просто по углам — и всё. С концами. — Нет, не положу! Говори. — А стоило бы, — удрученно бормочет медиум, поджимая губы. — Паш, — Юра сглатывает и чувствует, как у него по коже проходит мороз от волнения, — пожалуйста. Не выламывайся. Я хочу узнать, в чем дело, — если бы не эта брошенная фраза друга, то он бы вообще не продолжал этот разговор. Дал бы ему уйти буквально через минутку бесполезных уговоров — и дело с концами, — что-то произошло? — Можно и так сказать, — тот удрученно кивает и тяжело-тяжело вздыхает. Отрывает взгляд наконец от земли и смотрит прямо на Юру. Тому неудобно становится: глаза насквозь его прожигают с такой тоской, что горло моментально сжимается, — просто… — Паша выдавливает из себя улыбку, понимая, что ему уже никак не отвертеться. Ни соврать, ни уйти молча. Только вперед надо лететь. Продолжать, точнее, лететь, по пути все красные светофоры к хуям сбивая, — даже несмотря на то, что происходит, я не хочу, чтобы оно повторилось. Ну, вот, как тогда, в гримерке. Когда ты меня к стенке припер. — Мне не рассказывали, что именно я с тобой делал, — признается Музыченко, на секунду прикрыв глаза. Он не помнил, он не видел. И он даже не хочет. Не хочет убеждаться в том, что это все происходило взаправду, — но такого не повторится больше. Я тебе клянусь всем, что у меня есть. Собой. Не знаю. Забирай последнее нахуй. Всё, что только захочешь. Мне так жаль… — Да верю я тебе, — устало прерывает его Паша, небрежно махнув рукой, а Юра непонимающе сощурился, — каждому слову, — похоже на сарказм, но, судя по всему, медиум ничего такого и не подразумевал. — В чем тогда проблема? — очень хотелось выражаться грубее, но сейчас мат изо рта вылетал только в какие-то определенные моменты. Не получалось вести себя развязнее, — почему ты так избегаешь меня? Из-за чего ты лицо кривишь? — Вот спасибо, — пробормотал медиум, совершенно не обижаясь, а потом, вздохнув и сглотнув, будто собираясь, протянул руку вперед и взял в свои пальцы левую кисть Юры. Музыченко опешил, но дал её взять беспрепятственно, — всё намного проще, Юр, намного, — улыбается Паша как-то грустно, и если и есть на свете чувство, что у тебя внутри все разрывается, блокируя абсолютно все, — и рефлексы, и работу сознания, — то Юра ощущает это всё в самой полной мере из всех возможных. Эта улыбка — словно ссадина на его лице чуть пониже носа. Личадеев аккуратно-аккуратно перебирает Юрины пальцы своими и смотрит другу в глаза. Скрипач замирает и смотрит в них. И, конечно же, находит то, чего он где-то в глубине так боялся. Паша смотрит на него с такой всепоглощающей нежностью, так боязливо и так оробело, что Юра дар речи теряет. Где-то внутри черепушки раскатывается стыд, а вместе с ним и сожаление. Всё это время Музыченко наблюдал только лишь за собой. А когда делаешь так, то ты истинный слепец. Надо научиться не замечать себя, чтобы видеть то, что происходит вокруг. Ты слишком многое упускаешь. Со взглядом Паши напротив окружение стало угасать. Неспешно и совсем не расторопно. И Юра боится, что когда всё погаснет полностью, то он совсем не разберется в этой непроглядной темени, оставшись наедине с самым страшным для себя человеком. С собой. Момент — когда тишина намного громче самого отчаянного крика. Прошло, наверное, всего лишь пару мгновений, но за них Музыченко почувствовал, что его будто наизнанку вывернуло, провернуло через лопасти мясорубки, а потом наспех склеили, чтобы на ногах хотя бы стоять мог. Юра чувствует, что он — это лишь удары его сердца. Он смотрит в глаза напротив, усталые и нежные, и не может на них насмотреться, чтобы после вспоминать и себя баюкать, — ты… ты береги себя, ладно? — вымученно улыбается Паша с такой болью во взгляде, что Юру буквально шпарит. Он даже не уверен, слышал ли он слова друга: то ли реально так в ушах шумит, что он по губам прочитал, то ли это всё ему вообще мерещится. Есть только метель эта под фонарём почти над их головами, колючий снег, цапающий за кожу, и теплые пальцы Паши, сжавшие Юрины руку. Он пропускает свои пальцы через его и ласково обводит их, чуть-чуть смыкая. Тепло и нежно. Но момент кончился. Медиум отрывается от друга, моментально возвращая себе разочарованно-устало лицо. Вместе с моментом ушла его улыбка, оставив только пустоту в воздухе и разбитое состояние Юры. Паша больше ничего не говорит. Он разворачивается, поправив рюкзак на плече, и достаточно быстро направляется к пешеходному переходу, так и не повернув голову назад. Музыченко отмирает. — Паш! — кричит он ему вслед, подаваясь вперед. Но больше не делает ничего. Юра знает, что не кинется за ним, и поэтому не понимает, почему зовет друга в надежде, что тот услышит и вернется, — Паша, блять! — Личадеев никак не реагирует. Просовывает руки в карманы и почти что перебегает на другую сторону улицы, не смотря по сторонам на дорогу и растворяясь в вечерней метели. Юра так и стоял под этим самым фонарем, глядя ему вслед. Следил до тех самых пор, пока фигуру Паши совсем не поглотила последняя зимняя непогода. Он стоял и ждал чего-то от самого себя, слушая звуки улицы, а потом медленно развернулся и побрел к театру, пропихнув руки в карманы куртки. Он чувствовал лишь то, сердце снова начало плакать. И, кажется, что-то еще.

***

Где крутится строчка одна днем и ночью: «Вали из моей головы очень срочно!» И вместе с собой забери о тебе мои мысли, Чтобы богу не показалось, что мы в этом мире слишком зависли

В гримерке было прохладно. Юра полусидел, морально разлагаясь, на диване, протянув ноги, и неспешно хлебал пиво, оставленное в заначке еще днем. И плевать совершенно на то, что ему совсем не хотелось. Плевать, что еще вчера с алкоголя воротило. Парень всё равно заливал его в себя на голодный желудок, чувствуя, как уже после пятого или шестого глотка внутри становится тепло и хорошо… Тоже где-то внутри, но повыше, аккурат в голове. Относительно хорошо, конечно же, насколько вообще может быть в этой ситуации. Музыченко не знает, что случилось бы с ним, если бы не Анечка. Она проскользнула в гримерку, наверное, через минут пятнадцать после того, как Юра вернулся. Ошалелый, чуть промокший от снега, тот сидел на диване и глотал пиво, закинув ноги на подлокотник. С виду ничего необычного не наблюдалось, так как у Музыченко ксива самого скрытного пидораса на всем диком западе в кармане всегда лежала, но Аня на то и Аня, чтобы догадаться, что что-то не так. Да и ругань в гримерке часом ранее ей покоя не давала, оставила после себя осадочек какой-то неприятный. Она аккуратно присела на стул около дивана и внимательно осмотрела Юру, который даже толком не отреагировал на её появление. Лишь кивнул и сделал еще небольшой глоток. Пил мелкими глотками, но часто. Судя по лицу Серговны, она даже не особо знала, как начать этот непростой диалог. И Музыченко был уверен, что говорить она с ним не о ценах на помидоры пришла. Она наверняка знает о чем-то, о чем Юра либо не знает, либо узнал только что буквально. — Ну и что он тебе сказал? — девушка наконец решается разрушить тишину между ними. Юра пожимает плечами и делает еще один маленький глоточек миллера. Если бы Аня не заговорила, то они так бы и сидели молча до самой ночи. А она уже совсем рядом прям была — парочка с лишним часов и будет полночь. — Толком ничего, — отмахивается Музыченко. Он как будто на канате стоит — то ли хочет говорить с кем-то, чтобы вниз не рухнуть, то ли, наоборот, видеть никого не хочет нахуй, лишь бы в одиночестве побыть. В тех мыслях, которые с момента их расставания с Пашей изнутри сжирать начинают. Юра не дурак. Юра всё прекрасно понял. — Уверен? — Ага. — Юр, — Никитина вздыхает, — ты, конечно, вообще можешь сколько угодно от меня отворачиваться. Но если бы я понимала, что с тобой дохлый номер, я бы этот разговор не начинала, — Юра тоже вздыхает не менее тяжко. Но ему интересно, что девушка может ему рассказать, — ты бы не сидел сейчас такой, если он бы промолчал. И если бы тебе было похуй. Вот эта ссора с нихуя, вот эти Пашины аргументы глупые. Я всё терпела и молчала. Но сегодня прям пиздец как подкатило. — И зря. Номер как раз-таки очень дохлый, — Музыченко жмет плечами и присасывается к бутылке. — Не сказала бы. — Мы сейчас об одном и том же говорим? — насмешливо спрашивает парень и видит, как взгляд у Ани становится злее и напряженнее. — Ты знаешь, про что мы говорим, — Никитина сверяет время на телефоне и после откладывает его в сторону, чтобы тот не мешал, — а еще я не понимаю, кому ты пиздеть пытаешься. Себе, мне, Паше или всем сразу. — Последний вариант хорош, — тот довольно кивает. — Хватит паясничать! — девушка привычно закидывает ногу на ногу и еще раз осматривает Юру. Вся его напускная защита вместе с удовлетворением от ситуации спадает, — как дрочить друг другу — так вы мастера! А как дела решать — так сразу в кусты! — услышав это от Ани недовольным тоном, Юра едва смог сохранить самое ровное лицо из всех возможных. Откуда, блять, она только знает про это… И как на такое реагировать, Музыченко не знает, поэтому просто стыдливо молчит, потягивая пиво. Знает и знает. Вряд ли это Паша проболтался, конечно, но если Никитина сама об этом узнала, то ситуация становится в разы стыднее. И если бы Юра сейчас не корил себя за всё на свете, то обязательно хотя бы смутился или покраснел. А так остается только орать в себя, поддерживая морду кирпичом, — Юр. Вспомни Игоря. — А что Игорь? — притворно удивляется скрипач и замечает, как взгляд у ведьмы становится еще более недовольным, — Ань, это другое… — Ань, ето дрюгёе, — передразнивает его Никитина, оголив зубы, и Музыченко аж пивом возмущенно давится, — ты хоть себе не пизди. Ты сам все прекрасно понимал с самого начала, — и здесь девушка точно оказывается права. Юра сужает глаза как-то разочарованно, поджав губы. Он всё еще скучает по нему. Прошло много времени, но парень частенько вспоминает его при жизни. А еще Музыченко думает о том, что почти с самого начала любое внимание от Игоря было к нему совсем не дружеским. Музыченко не совсем идиот, хотя вполне могло так показаться. Игорь что-то предлагал, а Юра не отказывал, но близко не подпускал. Ничего серьезного не было, за грань своеобразной дружбы это в конечном своем итоге не переступило. Архипов с первых дней в театре для Юры стал почти что отцом и наставником. Он показал и рассказал ему абсолютно всё, что может пригодиться человеку, попавшему из институтских стен в такой своеобразный театр со своими принципами. Что-то из разряда ту мач стало происходить, наверное, через полгода знакомства, когда у Юры появилась Аня. Но Юра никогда ничего не отражал. Не воспринимал в штыки. Он реагировал должным образом никак, и это не давало Архипову какой-либо свободы действий. — Я не гей, — отмахивается скрипач, тяжело вздохнув. На все проблемы — одна отговорка, одна и только она. — Я не сомневаюсь, что ты натуральнее простоквашино, — Анечка прикладывает руку к сердцу, — мне ли об этом не знать. Но я тебе же помочь, идиот, пытаюсь. Ты в этом сам не разберешься. Если б мог — уже давно бы сделал, — Музыченко нечего возразить на это. Как же она права. И какое же вкусное пиво, — ты сам понимаешь, почему тогда ничего не срослось. — У меня была ты, — уже чуть более неуверенно отвечает Юра, — а у него жена. — Наличие мужа или жены никогда не делает человеку ориентации. Кому я вообще это рассказываю, — ведьма ухмыляется, — ты ведь просто боялся. И сейчас тоже боишься. Тогда ты ходил, убежденный мыслью «да нихуя, это он так дружелюбие показывает». — Я пытался заставить себя поверить в это, — кивает Музыченко и чувствует, как внутри всё холодеет. — Ну вот. Ты его пиздец как морозил. Ничему не давал развиться. А он и не напирал, — Аня тяжело вздыхает и придвигается чуть ближе. Девушка она достаточно небольшая, но сейчас Юре показалось, что его будто к стенке прижали чем-то массивным-массивным, — всё очень просто: здесь ты уже что-то чувствуешь и поэтому боишься, наверное, еще сильнее, чем тогда. Но там ты мог и согласиться на что-то, потому что ничего к нему не чувствовал, — Музыченко пристыженно молчит. Он не знает, что на это всё можно сказать, потому что он чувствует себя пораженным, — а что сейчас поменялось? Паша свободен. Ты тоже. Ты явно неравнодушен к нему. Смекаешь? — ведьма ехидно улыбается, скрипач видит это краем глаза. — Но я не гей, — повторяет Юра, как попугай, как-то грустно и неуверенно. Сам понимает, что уже не совсем верит в свои слова. А хотелось бы. Хотелось бы вообще забыться. Уснуть и не проснуться. Может, еще давным-давно, чтобы жизнь не казалась такой отвратительно неправильной. — Чёрт с тобой, называй это как хочешь, — Аня машет рукой, а парню становится еще более тоскливо, — натурал тоже может влюбиться в парня. Ты не представляешь, сколько всего должно совпасть для такого радостного события. Шанс — почти что на миллион. — Думаешь, я сорвал джекпот? — ухмыляется Музыченко совсем невесело и прикладывает к губам все еще прохладное пиво. Ситуация становится все тяжелее и тяжелее. — Ага, — та кивает, — произошло просто максимальное совпадение ваших характеров и мироощущений. Поэтому такое и случилось. Не думаю, что тебе удастся долго себе в этом врать. — Поживем — увидим, — Музыченко всё продолжал гнуть своё с откладыванием чувств в долгий и далекий ящик, но Анечка была непоколебима. — Юр, ты вообще знаешь, почему люди влюбляются? Знаешь, как вообще симпатия появляется, любовь? — Не знаю, — огрызается Юра в ответ, зная, что Аня всё равно не среагирует должным образом, когда она промывает кому-то мозги. Так и случается. Когда ведьма начинает говорить, то вообще не делает акцент на неприятном тоне друга. — Может, это и странно звучит, но, опять же, из моего личного опыта, вся эта заваруха с любовью и чувствами, чтоб их, происходит в тот момент, когда человек чувствует себя особенным, — ведьма довольно растягивает губы в улыбке, видя, как Юра на неё даже не смотрит. Пялит куда-то в стену и пытается переварить это всё, — в глазах этого человека. Когда он чувствует к себе это отношение, когда видит его и понимает, что это, когда оно всячески подчеркивается и подтверждается. Что ты или кто-то другой особенный. — Пашка особенный, — наконец тихо признается Музыченко и закрывает глаза, поджав губы. Какой же пиздец, — он не такой, как всё. И я не помню даже, когда это началось. Я не помню, когда я стал относиться к нему по-другому. Не так… Не так, как надо было бы. Он просто исключительный. Какой-то необыкновенный. Это само случилось. Само появилось в моей картине мира. — Он это знает, — девушка кивает, — и ты тоже знаешь, что ты для него особенный. Это стало понятно не так давно, кстати говоря. Когда присмотрелась, так и увидела. Но смысл ты понял, я так думаю, — Аня усаживается поудобнее, возвращая ногу на землю, и упирается локтями в колени, складывая руки в замок, — и что собираешься делать? — Я не знаю, Ань, — честно отвечает Юра и мотает головой. Стадия осознания еще пока что не пришла. Топчется лениво под дверью, пыхтит, но даже не стучится, — я нихуя уже не понимаю. И так всякого говна по горло, теперь еще и это. Что делать, блять… — Раз тебя клинит на том, что ты «не гей», давай тогда так. Что бы ты делал, будь это не Паша, а какая-нибудь любая другая девчонка? Абсолютно любая, которая тебе понравилась бы. Не на потрахаться. А на понравиться, Юр. — Я бы… — Музыченко реально задумался. Непростой вопрос, конечно, но если извернуть все именно так, то он становится в разы легче, — я бы к ней подкатил. Точнее, я бы сделал всё, чтобы заполучить её внимание и симпатию в том числе, наверное. Его, — поправился Юра более грустно и вздохнул, вновь делая глоток, но уже крупный, — скорее сделаю так, чем забью хуй. — Вот, — Аня кивнула, — а ты проебался. — Не новость, знаешь ли. — Ты пиздец его отпугнул, — продолжила ведьма, не обращая внимания на брошенную фразу, — словами своими в тот день, когда… — Это было не обязательно говорить, — скрипач раздосадованно поморщился, закидывая ступню на ступню. Действительно. Юра не особо прям в курсе, что было в тот самый день, но он уверен, что та самая дрянь внутри много чего наговорила. Теперь всё на свои места встало, как влитое. Вот Паша избегает его, прикрывшись непонятно чем, то ли обидой, то ли разочарованием, а вот снова, но уже сегодня. И пока что Музыченко совсем не представляет, что делать, как с этим быть, что ему можно предпринять дальше, — но я тебя услышал. Спасибо за всё. — Моё дело — внести ясность, — Анечка улыбнулась, увидев, что скрипач на диване тоже хоть чуточку, но повеселел, — в остальном ты уже сам всё решаешь. Сам выбирай, что тебе делать с ним дальше. Хоть действительно реши всё то, что на тебе висит так давно, а после отпусти его на все четыре стороны, — девушка делает паузу, задумавшись, — на твоем месте, конечно, я бы не стала морозить Пашку. Он замечательный. Истеричный малясь, но просто драконить его не надо. И хорошо все будет. Но решать тебе, опять же. — Решать мне, — кивает тот. — Никто и не спорит. В гримерке повисла пауза. Аня ему уже всё сказала. Мусолить эту тему абсолютно бессмысленно, только время зря тратить на расчесывание языков без толку. К компромиссу они пришли. Музыченко осталось только смириться с этим всем, похоронить топор сомнения поглубже, но, кажется, до похорон еще дожить надо. А вот поминки вполне себе имеют место быть. — Завтра отмечаю, — Юра залпом допивает пиво и чуть морщится. Надо открывать вторую, пока настрой есть. — А повод есть? — спрашивает Анечка с сомнением. — Ну как, конечно. Проставляться буду. — За что? — За похороны моей гетеросексуальности, — Музыченко мрачно отставляет пустую бутылку и протирает лицо руками, чтобы хоть немного прийти в себя. — Очень смешно, — цокает девушка, но всё равно без тени недовольства. Она протягивает руку за телефоном, забирает его со стола, а потом засовывает обратно в карман джинсов. Кажется, очень тонкий намёк на то, что она все свои дела на сегодня сделала и теперь собирается на заслуженный покой. — Немного есть, — соглашается Юра со вздохом и осматривает девушку от колен до головы с какой-то щемящей грудь тоской, — ты домой? — Ну, на сегодня мы все точно всё, — Серговна хмыкает и пожимает плечами, намекая на всё то, что произошло этим вечером. Как-то неудобно вышло. Все завелись с пол-оборота. Побесились две минуты, а грузить это теперь будет до завтра, если не дольше, — так что, думаю, пора бы. — Окей, — тот просто кивает, — а что нам дальше делать? — еще один вопрос за триста. И Юра бы отдал хоть триста, хоть пятьсот, хоть тысячу, лишь бы появилось какое-нибудь решение их проблемы. Они все еще в дерьме. Вот только теперь, кажется, нырнуть удалось поглубже, наглотавшись смрада. — Хуй его знает, — честно отвечает Анечка. Это звучит действительно лучше, чем какая-то дурацкая ложь, — нам всё еще нужен Паша. Не знаю, согласится ли он, но надо. — Я ему напишу, — Юре почему-то кажется, что согласится. Он не уверен, конечно, на все сто, но внутреннее чутье подсказывает, что медиум должен согласиться выйти на контакт. И, видимо, действительно после попрощаться навсегда. В данный момент времени, когда внутри всё еще не улеглось, Музыченко кажется, что так будет даже проще. Может, он и сам переболеет Пашей, отпустит это от себя. Но надо ли отпускать? Еще один невероятный по своему существу вопрос, ответа на который Юра не знает даже приблизительно. Ладно. Хуй с ним. Будем работать с тем, что есть, а там уж видно будет. Музыченко почему-то кажется, что последние на сегодня слова медиума были в каком-то роде прощанием, что ли. Просто так люди такое не говорят. Вряд ли Паша пойдет петлю на шею накидывать или лезвие в руки вгонять, но оборвать все контакты точно может. Надо остыть. Всем. А потом уже что-то делать. Не трезвонить по сто раз, не писать никаких сообщений. Юру, скорее всего, такое бы вывело из себя. Паша навряд ли в этом проявит какие-то иные качества. Анечка уехала домой буквально через пару минут, поняв, что Музыченко надо оставить в покое. Ему надо порефлексировать и обсудить с самим собой все насущные вопросы, пока насущные вопросы сами не отложились в дела из серии «решатся как-нибудь сами». Юра и рефлексировал. Рефлексировал, пока рефлексировалось, пока ситуация не разложилась на простое и сложное, на чёрное и белое. И тогда Музыченко понял, что дела у него действительно хуево. Первым делом, как только была открыта вторая бутылка пива, Юра лезет на форумы в интернете с банальным вопросом «я натурал, влюбился в парня?». Из-за вольной трактовки поисковик не совсем его понял — большинство ссылок были «я влюбился в натурала», но парню было нужно совсем не это. Такие статьи Паше надо покидать. Может, поможет чем-то. В конечном итоге после прочтения форумов Музыченко стало в разы грустнее. В каких-то сообщениях он нашел себя, посмотрев на ситуацию со стороны. А вот ответы как раз расстроили. Большая часть из них грубо давила на то, что «ты все-таки пидор, хоть и не можешь себе в этом признаться». Юра тоже не мог признаться. Почему-то именно это было камнем преткновения. Скрипач отрицал все первые форумы. Он всегда был по девочкам. Стояло на девочек. Гулял с девочками. Вопрос закрыт. Еще через некоторое время наматывания себя на катушку самобичевания, Музыченко, позлившись на то, что он оказался в такой ситуации, попытался найти какие-то альтернативные пути решения своей проблемы. Ни один форум ответа не дал. Всё банально и просто. Беда с ориентацией и, в первую очередь, с башкой, а потом уже всё остальное. Юра следовал советам и даже мысленно раскладывал для себя Пашу на какие-то вопросы. Почему он, чем привлек, как давно это случилось. И от этих ответов стало еще горче на душе. Даже залитое внутрь пиво не латало душонку особо — так, клеило дешевый пластырь, который вот-вот оторвется. Вроде помогает, но надолго его явно не хватит. Было стыдно. Перед Пашей. Перед Аней. Перед Игорем, блять. Перед собой. К отторжению собственных чувств прибавилась еще и вина, которая повисла мертвым грузом. Но от таких вещей избавляться надо сразу, чтобы оно не осталось с тобой навсегда. Юра знает об этом, как никто другой на белом свете. Перед Пашей стыдно за всё: и за то, что заварил всё, и за то, что уебать пытался, и за то, что полез без согласия. Знал ведь, что раз Личадеев из тех, кто по своему полу, то точно не будет против подобных шалостей. И проебался. Перед Аней тоже стыдно почти за всё. Анечка осуждать умеет очень хорошо, так что парень, по сути, мог пожалеть и о том, что он вообще появился когда-то на этот свет такой непутевый и неладный. Перед Игорем тоже стыдно. Морозил его так долго. И всё равно пришел на радужную дорожку в финале своей любовной драмы. Жаль, конечно, что с Архиповым уже покончено. Был бы шанс — Юра обязательно извинился бы за всё. И, наверное, поговорил бы. Про стыд перед собой даже думать не хотелось. Слишком много позиций — глаза не разбегаются, глаза пакуют чемоданы и улетают по разным краям света из разных аэропортов, чтобы точно не столкнуться между делом. В финале своего самоосуждения Юра попытался себе внушить, что ориентация не делает человека плохим. Вон, Пашка замечательный какой. И ведь не так важно, кого ты любишь, с кем спишь. Тебе должно быть комфортно с человеком. Комфортно общаться, комфортно просыпаться, комфортно коротать дни. И есть ли разница, что у того между ног и за душой? В идеале — нет. И Музыченко начал смиряться. Он никогда не засматривался на парней. Всегда рассматривал их исключительно ради дружеских целей. Всё всегда было чётко, почти по ГОСТу: симпатичны могут быть только девчонки. И Юра не знает, как так перевернулась его жизнь, что теперь он полностью менял свою позицию по этому поводу. Паша действительно, может, привороты какие делал, хуй его знает. Но факт остается фактом. Что-то в Музыченко надломилось. И в принятии себя, и в осознании. Ебучий кризис ориентации, чтоб его. Второй и последней отправной точкой на сегодняшний вечер стало то, что Юра, чуть ли не перекрестившись, решился в первый раз в жизни с честностью перед собой включить гей-порно. Раз уж пора привыкать к смене флагов на его улице, то пора и к чему-то более важному прибиться. Данному мероприятию сопутствовала почти допитая вторая бутылка пива. На голодный желудок почти что в пять глотков она пошла на ура. Как и где такое порно искать, Юра не знал, поэтому доверился гуглу, даже забыв перейти в приватный режим в браузере. Кто туда вообще смотрит, это ж его личный телефон с его личными проблемами и пристрастиями. Музыченко вбивает в поисковую строку банальное «гей порно» и, не думая, кликает на первую ссылку. Может, если бы не пиво, конечно, не разговор с Анечкой и, естественно, не несколько часов самокопания, то он бы в жизни не рискнул залезать в такое. Но сейчас Юре везет, и сайт оказывается банальным порнхабом. От всяких клишированных или пошлых названий скрипача воротило и до сегодняшнего дня, так что уже знакомый сайт, приятный глазу, оказывается на руку. Может, даже в прямом смысле, но Юра надеется, что до такого дело не дойдет. Музыченко просто в шоке с себя и с того, чем он тут занимается. Как-то стыдно, но парню всё равно хочется посмотреть, во что это выльется. Скрипач кликает на первое попавшееся видео, надеясь, что он готов к нему хотя бы морально. Но хватает Музыченко ненадолго. Сдается он действительно почти что сразу. И с первых кадров все понятно было, на них главные герои всего действа — два гигантских парня-качка, таких слащавых и манерных, что парня аж передергивает, уже достаточно откровенно вылизывают друг другу рты. Юра морщится и мотает дальше, но тут же понимает, что зря он это сделал. Мало того, что отвращение к актерам пошло, так еще и к самому действу. Естественно, на середине видео был показан уже сам процесс соития. Не самый красивый и не самый эстетичный. Далеко нет. Совсем нет. Может, Музыченко и правда не падок на подобное, но то, что он видит сейчас на экране, совсем не вписывается в его картину мира. Секс какой-то грубый, движения неловкие и рваные, а два парня такой комплекции ну вообще как будто не отсюда. Видимо, это дипломированный актёр в Юре заговорил. Самое время. Пожалуй, самое главная странность в видеоряде — на ней два мужика. И они ебутся в жопу. Юра всё смотрел-смотрел эти несчастные секунды, еще отматывать пытался, но ничего не помогало. Неприязнь не спадала. И, наверное, это нормально, что такие вещи не заходят. Скрипач ведь только что сам себе последние часы уверенно в башку вдалбливал, что он вовсе не гей. Вроде допустил мысль, но пока она обратно лезет. Юра с чувством отвращения и разочарования тыкает на паузу и убирает телефон от лица, прикрывая веки. Но перед глазами у него стоит то, что он только что увидел, и теперь от этого ну никак не отмыться. Кстати, про стоит. То ли это хорошо, то ли плохо, но ничего, кроме смущения и какой-то мерзости, Музыченко в конечном итоге не почувствовал. Дёшево и глупо. Фу. Конечно, в натуральном классическом порно не всё так здорово, но к нему Юра хотя бы привык. Может, действительно дело привычки, и это всё нужно переболеть, но пока что скрипач не соглашается с тем, что на такое кто-то может надрачивать. Короче, да, Юра остался разочарованным от первого своего в жизни гей-порно. Какая-то сомнительная ачивка, но суть ясна. Несмотря на это, Юра решает дать гомо-порнографии второй шанс. Тут же парень склоняется к тому, чтобы не быть экспериментатором, а попытаться вглядеться во что-то, что покажется ему симпатичным. Ну… Наиболее симпатичным из всех возможных вариантов. Больше вариантов Музыченко не видит, чтобы доказать что-то самому себе. Накрасить губы? Глупо как-то. И шаблонно. Именно поэтому скрипач начинает с малого. Хоть с чего-то. Ищет Юра достаточно долго для человека, который зашел на данный сайт с определенной целью. Но цели у Юры нет, Юру не сбить с пути, потому что он сам не знает, куда идет. Через минут пятнадцать и спустя страниц пять с двигающими превью на видео, Музыченко был уверен, что он уже гуру гейского порно, так как краткое содержание его он увидел уже во всех позах. И Юра сдается, тапнув на хоть какое-нибудь уже, в котором присутствует, судя по кадрам, полноценный секс. И ничего особого нового скрипач не видит. Но с первых кадров понятно, что здесь уже не дешево и паршиво, а достаточно прилично. И первый появившийся мужик совсем не такой, как в первом видео. Великоват, конечно, но вовсе не манерный качок. Высоченный, крепкий, черты лица такие суровые. Юра прям чует, что тут понятно будет, кто кого сейчас ебать будет. Доигрался, блять, уже научился различать кто кого сейчас трахать собирается. Юра проматывает какую-никакую завязку сюжета, пока в кадре присутствует только один из участников будущего соития, и попадает уже прямиком на процесс, и даже не на прелюдию. И у парня прям сердце что-то удар пропускает. Гейский секс гейским сексом, Юра уже насмотрелся, но здесь всё было намного иначе. Если там это было так наиграно, что аж зубы скрипеть начинали, то в данном видеоряде всё отыгрывалось в разы спокойнее и чувственнее. Внутренний актер Музыченко даже, наверное, уже говорит «верю». А внешний совсем не актёр наблюдает за процессом как-то слишком внимательно для человека, которому обычно не особо хочется такое смотреть. И Юра сначала отказывается себе признаваться в том, что нижний парень напоминает ему Пашу. Или уже потихоньку признает. А парнишка действительно похож. Телосложение такое же, волосы до ушей похожего цвета, черты как-то приближены. Нос, правда, не такой, и татуировок нет, да и рост у актера явно поменьше, но всё равно менее гадко от этого почему-то не становится. И то ли это пиво, то ли то, от чего Музыченко так старательно бегает последние несколько часов, но Юру это до невозможности пугает. Что именно — непонятно. Либо ревность, возникшая при просмотре, либо то, что парню даже начинает нравиться. Ведь, по сути, всё то же самое, что и в обычном порно. Вот только вместо девушки — парень. В остальном же различий нет. Наверное, к такому даже можно привыкнуть. Какие-то тяжелые мысли с пьяни в голову к Музыченко полезли. Он только отрывками посмотрел два гей-порнушных ролика, а уже записывает себя в голубые войска. Может, и правда надо, но в контексте вырванной ситуации звучит достаточно забавно. Вот она, оказывается, пропаганда — вот, как она работает. Юра вырубает видео на середине, не в силах осилить дальше, и утыкается щекой в подушку сжав глаза до пятен перед ними от глухого отчаяния. А потом, как немного отпускает от эмоций, берет в руки телефон и на всякий случай сохраняет себе видео в закладках. Мало ли, когда пригодится. Даже при просмотре ролика такого характера, заприметив какие-то знакомые черты в совсем не знакомом человеке, Юру как ледяной водой окатило. И плевать уже на то, что на экране происходит. Он вспоминает два крайних разговора с медиумом, то, что он ему говорил и как себя вел. Проворачивает всё с напрягом и со скрипом через себя, чтобы легче стало. Но что-то только вниз тянет сильнее и сильнее, как бы Юра ни старался выкинуть это из своей головы очень-очень срочно, как бы ни старался сплюнуть, что на языке осело, горча на рецепторах. Может, дело вовсе и не в порно. Речь совсем не о геях, помаде и дешёвой игре. Может, вертится это всё только лишь около одного единственного человека. Побочные факторы, рычаги давления и подножки с выносом табуретки из-под пят ни при чем. После Музыченко переворачивается и прячет лицо в подушке, сцепив зубы. И ему почему-то с особой силой начинает казаться, что переболеть Пашей, а после отпустить у него не получится. И это уже проблема посерьезнее.