Две минуты до полуночи

Когда Юра открывает глаза, то не сразу понимает, что произошло. Только что он сел за стол в своей гримерке, уловил отражение в зеркале. Почему же сейчас он сидит совсем не там? Перед ним далеко не зеркало, а сложившая руки на груди Анечка, которая смотрит ну совсем не дружелюбно, и Кикир чуть подальше, усевшийся на край стола. Музыченко удивляется этому и дергается — в тот же момент понимает, что руки у него сцеплены в запястьях скотчем. Скрипач рефлекторно пытается дернуть руками, но не выходит. Моментально проклевывается боль. Она отдается нытьем под грудью, и Юра морщится со стоном, откидывая голову назад. Ноет еще и щека, и парень шмыгает носом. Взгляды ребят перед ним, отчужденные и какие-то злобные, совсем не меняются. — Дико извиняюсь, а что происходит? — спрашивает Музыченко хрипло, облизываясь. В голове у Юры творился какой-то сумбур. Почему, блять, руки так по-дурацки скотчем перемотаны? Почему грудь и лицо так болят? И почему остальные так на него смотрят? — Ты сейчас серьезно или так прикалываешься? — расстроенно задает вопрос Саша. Скрипач смотрит удивленно и приподнимает брови. — Ты помнишь, что было? — Аня не отрывает от Юры такой взгляд, что ему моментально становится неуютно. — А что-то случилось? — задает встречный вопрос Музыченко, обведя друзей взглядом. Скрипач ничего в данный момент времени не понимал. Он же только что в гримерке сидел, из туалета вернулся. А теперь — вот это. — Хватит отвечать вопросом на вопрос, — ведьма устало вздыхает, — отвечай. Что ты помнишь? Рассказывай мне всё. — Я… — Юра напрягается и пытается что-то припомнить. Голова моментально отзывается болью, и тот морщится. Ну точно ничего. Туалет и гримерка. Моргнул — и всё. Как свет выключили, — я помню, как в туалете был. Умылся. Потом в гримерку пришел… — Весь день с самого начала, — Серговна все еще смотрит испепеляюще. Юре хочется позлиться и спросить, что это за допрос, но понимает, что не может. Он почему-то чувствует навалившуюся усталость, и она перевешивает какие-то желания спорить. Ему проще рассказать всё, чтобы быстрее отстали, — мы с Пашей напились, — ну ладно, рассказ будет не совсем про всё-всё, — потом спать легли. Проснулись. Он раньше, прям рано, — Юра снова морщится, но уже не от боли, — после — уже я. Пошел в туалет, умылся, вернулся в гримерку. Паша курить ушел. Я за стол сел и вроде бы все. Теперь я тут, — скрипач жмет плечами и вновь дергает запястьями, — может, теперь вы мне объясните, что происходит? И скотч разрежете? — Когда ты снял кольцо? — Аня продолжает гнуть свою линию, сверля взглядом. Музыченко непонятливо хмурится и кидает взгляд на руку. На пальце красовалось кольцо, которое он как раз снял в туалете. Надето оно было будто наспех на указательный палец, а не на безымянный. — Ну вот в туалете как раз. Я порезался вчера, больно стало, ну я и снял. — А нахуя ты это сделал? — подает голос Кикир из-за стола, злобно оскалившись, — тебе сказали, блять, не делать этого! — Ты не повышай голос на меня, нахуй! — моментально заводится Юра, услышав обвиняющий тон в голосе друге. Все что-то предъявляют, а как объяснить — сразу нахуй, — Мне хоть кто-нибудь может рассказать, что произошло, блять? — Ты реально ничего не помнишь? — с какой-то надеждой спрашивает Анечка, и у Музыченко совсем жопа сгорает. — А что, похоже, блять, что помню? — почти кричит скрипач, забывая о том, где находится. — Я тебе сейчас еще раз ебну! — вылезает вперед Кикир, но ведьма преграждает ему путь рукой. Саша злобно пыхтит и сжимает руки в кулаки. — Так это ты меня отпиздил? — Юра скалится и чувствует, что его несет, — какого хуя? — А ты еще громче можешь быть? — устало спрашивает Аня и отодвигает Анисимова к столу. Тот, пробормотав что-то себе под нос, усаживается на его край и опускает голову, — И ты сядь. Успокоились оба, — ведьма поворачивается к Музыченко, который вроде не особо успокоился, но решил смолчать. Иначе он так никогда не узнает, что же произошло, — Ты снял кольцо. И больше не помнишь ничего толком. Я же говорила, что оно для защиты, — мягко начинает Аня, и Юре почему-то становится страшно, — ну и всё. Ты себя под удар подставил, — Юра замирает и в паузу между её словами пытается додумать все сам. В голову лезут страшнейшие догадки, одна хуже другой, — Ты не помнишь ничего, видимо, потому что всё это время был не ты. Что-то чужое в тебе. Пизды всем раздал. Ну Кикир тебя скрутил, ебнул пару раз. Не должно было сработать, но ты вырубился. Видимо, отпустило оно тебя, — терпеливо разъясняет Аня, видя, как Музыченко меняется в лице, — алкоголь в тебя влили, чтоб наверняка. Реакции вообще никакой, но на всякий случай руки тебе связали. — Вы уверены? — как-то недоверчиво спрашивает Юра, оглядев друзей и по их взглядам поняв, что, кажется, никто и не шутит. — Конечно, нет, ты чего! — моментально ощетинился Кикир, складывая руки на груди, — ты понимаешь вообще, что ты натворил? — Нет, блять, не понимаю! — Музыченко тоже показывает зубы в ответ, — не понимаю! Потому что я только что сидел у себя, глаза закрыл — и здесь уже. Как я могу это объяснить? — А как ты можешь объяснить всё то, что происходит с нами последний месяц? Чудо из чудес, правда? — недовольно хмыкает друг, на что Юра цокает. — Сейчас вообще не время выяснять отношения! — ведьма цокает одновременно с Музыченко, — натворил ты делов, Юр… — Что я сделал? — Ну, конкретно в последний час если, — Анисимов поморщился, — дал хорошей такой пизды Паше, Аньку чуть не скрутил. Повезло тебе, что призрак внутри тебя Мустаевым не заинтересовался. Мы-то поймем, а вот он… — А Паша где? — спрашивает Юра, зацепившись за упоминание Паши и обведя комнату взглядом. Обычный кабинет Анечки. Ничего не изменилось, — Что с ним? — Это вообще сейчас не главное, — Серговна мотает головой, — ну попытался ты всех нас убить. Смешно звучит, конечно, но черт с этим всем. Это не самое страшное, поверь. — Что же — самое?.. — спрашивает скрипач и понимает, что не хочет знать ответ. На душе становится мерзко, а во рту кисло. Он не верит, что это всё правда. Он же действительно только что был в гримерке. Буквально минуту назад. Почему тогда тело болит, почему голова отзывается ленивым нытьем? И почему на душе так погано? — Ты нам кое-что рассказал. Ну, не нам, — девушка хмыкает, — если обобщить, то нам. Ты сказал, что ты в курсе всего происходящего, потому что это всё сам и заварил. Против своих идешь и так далее. Мы ничего не поняли. Объяснишься? — Юра удивленно расширяет глаза и непонимающе смотрит на тех, кто настроен к нему враждебно. — Я не… — Музыченко опускает взгляд на свои сцепленные руки. Вот же пиздец. Кажется, он снова облажался, но уже по-крупному. — Я свечку не держала, но не думаю, что тот, кто в тебя вселился, пиздит, — ведьма щурится, — рассказывай. Всё с самого начала. Все детали, которые только есть. Даже всё то, что ты считаешь неважным. — Я не уверен, — Юра колеблется, — правда. Я очень навязчиво отгонял от себя эту мысль в последнее время. Но раз так сложилось… — Музыченко морщится и сжимает зубы. Ну почему, блять, он такой урод? Почему он позволил себе всё то, что случилось? — Рассказывай, — Аня терпеливо кивает ему, а Кикир позади наконец поднимает голову, смотря прямо на друга полупустым взглядом. — Я не знаю даже, как это всё подать. Там… Слишком много всего, — скрипач бегал от этого уже долго. Сколько там прошло? Лет шесть, наверное. Ну да, шесть. Всё в себя поглубже толкал, не думал, забыть старался. И лишь сильнее грыз себя где-то внутри, надеясь, что всё само рассосется. Не рассосалось, — самый основной пиздец в том, что… Ну, я основную суть знаю, — Юра замялся, — но никаких деталей толком не могу вспомнить. Я бухал тогда жесточайше. Пиздец, блять, пиздец… Я вообще нихуя не понимаю… Ведьма, тяжело вздохнув, пододвинула к себе стул и уселась прямо перед Юрой, прихватив со стола ножницы. За её спиной скрипач увидел открытую бутылку коньяка, в которой уже трети не было. Музыченко вообще не помнит, чтобы у Ани она была. Но кто ж знает, что можно найти у неё в шкафах. — Значит, рассказывай так, как ты помнишь, — девушка подается вперед и аккуратно разрезает скотч на его запястьях. Юра сам высвобождает руки и трет их, морщась. Он даже как-то и не заметил, что они у него затекли. Долго так сидел, видимо. Непонятно даже, сколько сейчас времени. По ощущениям, минуты две всего прошло. — Ладно, — вымученно соглашается Юра, протерев вспотевшие от волнения ладони о джинсы. Надо сделать над собой усилие и погрузиться в воспоминания. Те, которые у него остались о том самом дне. Их немного, но это лучше, чем ничего.

***

Юра стучался в Пашину дверь, наверное, уже минут десять. Открывать никто не собирался, но Музыченко славился своей настойчивостью. Откроет как миленький. Или от его двери ничего не останется. Ане он рассказал всё, что знал и помнил, — вывалил с души всё то, что который год на ней оседало, как на фильтре. Легче не стало. Ведьма его, может, и осуждала, но вслух не сказала ничего. А если бы сказала, то Юра бы совсем не сообразил, что ему делать. Рассказ был краткий, состоял практически из пары предложений. Но и их скрипачу хватило, чтобы почувствовать себя разбитым. Он еще никогда и никому такое не рассказывал. И не собирался до сегодняшнего дня. Изменило всё одно дурацкое обстоятельство. Случай его зовут. Анечка поделилась мыслями о том, что тут им нужен Паша. Без него не разобраться — прямо как без ста грамм. Но вот только Личадеев упорхнул часом ранее, собрав все вещи. Все до единого. В гримерке моментально стало так пусто, что Юра аж на диван присел, все еще пытаясь уложить в голове всё то, что случилось. Вещей не было ни в ящике, ни на кровати. Не было ни инструмента, ни кошачьего имущества, ни самого кота. О Пашке напоминали лишь измятая подушка у стенки и скомканное в изножье одеяло. Окно было открыто — даже запаха медиума не осталось. Всё выглядело так, будто и не было этих дней вместе. Музыченко долго ждать не стал. Выслушав то, что он натворил с Пашей и как вдобавок пытался Анечку на тот свет отправить, моментально решил поехать к медиуму. Он не знал, как извиняться перед ним и перед ведьмой. Ей он, кажется, вообще ничего не сделал, а вот Паше… Чёрт его знает. На звонки он не отвечал. Юра звонил около десяти раз. Сначала сбрасывал, а потом вообще, видимо, телефон в покое оставил и убрал куда-то, потому что сброс прекратился. Осталось только «абонент не отвечает» с последующим щелчком. Перед Аней Юра извинился около пяти раз. Все кружил вокруг, не зная, что еще добавить. Девушка от этого начинала злиться. — Передо мной не надо, — предупреждает она, когда Юра приходит к ней в шестой раз как раз перед тем, как ехать на Чёрную речку, — ты свой простительный запас для Паши прибереги. Ему явно нужнее будет. Держи меня в курсе, окей? От этого Музыченко еще тоскливее стало. Но он лишь кивнул и развернулся, чтобы спуститься вниз и наконец поговорить с медиумом. Его помощь им сейчас нужна как никогда раньше. Тот еще, конечно же, не в курсе. Аня ничего не писала, так как Юра попросил этого не делать. Он приедет и всё сам расскажет. Пашка же выслушает его обязательно, подуется, но приедет и поможет им со всем. Это же Паша. Кто, если не он. Но на деле всё было не так здорово, как в Юриных мыслях. Он уверен был, что Личадеев дома сычует. Куда ж ему еще деться, почти ночь на дворе. После вчерашнего пить он никуда не пойдет. Больше некуда. Но если он дома, почему тогда не открывает? Юра уже глотку всю содрал себе. — Я знаю, что ты здесь! — громко кричит Музыченко, еще раз с силой долбанув ногой по несчастной двери. Скоро к нему выйдет не Паша, а кто-то другой из парадной. Еще и полицию вызовет, и та увезет Юру куда подальше от всех. Может, так будет даже лучше, — Выходи! Надо поговорить! — в ответ тишина. Юра стучится еще раз. Если раньше он стучал более лениво, то сейчас уже с ощутимым напряжением с налетом раздражения, — Клянусь, если ты не выйдешь, я через балкон к тебе полезу! Юра не знает, устал Личадеев от его воплей или просто испугался, что реально через лоджию полезет, но это явно сработало. За дверью раздались шаркающие шаги, а у парня внутри всё замерло от ожидания. Добился-таки чего так хотел. Паша появляется на лестничной клетке через секунд десять. Распахивает дверь и выгружается в парадную, а после закрывает за собой с тихим вздохом. Музыченко тупо моргает. Лицо у друга выражает одно большое ничего. На его шею накинут шарф. Юра шумно сглатывает и ничего не говорит, обведя Пашу мутным взглядом. Одет Личадеев по-домашнему: штаны какие-то с карманами и футболка, которую скрипач вообще раньше не замечал на нем. — Пойдем, — тихо говорит тот и кивает на лестничный пролет. Подальше от квартиры, видимо, к мусоропроводу и распахнутой фрамуге. Они поднимаются на пол-этажа неспешно: первым идет Паша, а Юра его нелепо догоняет, чтобы обогнать и в лицо посмотреть. Удается это сделать только на площадке. Замирают они напротив друг друга на расстоянии метра, столкнувшись взглядами. Музыченко смотрит как-то заискивающе и жалобно, а друг — пусто и устало. Разговаривать, судя по всему, он совсем не хочет. — Привет, — неуверенно говорит Юра, еще раз оглядев Пашу, замершего рядом. Медиум едва слышно вздохнул и прижался спиной к наверняка ледяной стене. По парадной гулял ветер. — Привет, — негромко отвечает парень, и Музыченко на всех уровнях ощущает, насколько ему некомфортно находиться рядом с другом. Он вроде и смотрит на него, глаз не прячет. Но Юра по его напряженным рукам, спрятанным в карманы домашних штанов, по тону, по усталым глазам понимает, что тот мечется и воюет с собой. И Юра в этом явно лишний. — Будешь? — спрашивает скрипач и протягивает ему пачку сигарет. Личадеев мотает головой и смотрит на Юру внимательно-внимательно, ожидая того момента, когда друг наконец-то разродится. Но Музыченко не особо спешит — закуривает неторопливо, раз уж около них приоткрытая фрамуга. И только потом смотрит на Пашу, который терпеливо ждёт и молчит, уже отведя взгляд. Так и стоит, засунув руки в карманы, и смотрит в пол. Юра, плотно сжав губы, выпускает дым через нос и думает над тем, с чего начать разговор. Непростой — такой, что даже у самого парня внутри всё сжимается от того, что им всё-таки придется поговорить. Подперло гортань, как забор покосившийся — только щепки слизистую что-то уж больновато дерут, — Я… — Юра тут же замолкает. Тишина начинала угнетать, как и мороз в парадной. Это Музыченко в куртке пришел, а Пашка стоит перед ним в домашнем: штаны и футболка, задравшаяся от пальцев в карманах. Аккордеонист по-прежнему его не торопит — смотрит в пол, царапает его тапкой и тоже молчит. Глупо как-то. Юра поговорить пришел сам, а теперь будто воды в рот набрал, — Паш, я… Я извиниться хочу, — начинает скрипач неторопливо, — я даже не знаю, что в голове у тебя творится. Это не я был, — оправдывается как-то по-дурацки Музыченко, качнувшись вперед. — Я знаю, — моментально раздается холодное от друга, но Юра всё равно пропускает это и идет дальше. — Ну и… Прости меня, — Юра ощущает, как у него внутри что-то ходуном ходит. Совесть, наверное, стучится откуда-то изнутри. Так хочет, чтобы вид у Музыченко был почестнее. Но тут парень честен и перед ней, и перед собой: ему искренне стыдно. Неудобно просить прощения, потому что такие вещи обычно люди не прощают. Даже если очень захотят. Паша отходчивый, конечно, но его полупустой взгляд с напряженными руками пугают больше, чем то, что внутри у скрипача разрастается. А должно быть наоборот, — Не, я всё пойму, если ты пинком меня сейчас отсюда выкинешь. Я и слова не скажу. Просто… Хочу, чтобы ты знал, что я пиздец сожалею, — Юра внимательно смотрит на Пашу, пытается хоть что-то нащупать внутренней чуйкой если не на душе, то хотя бы на лице — безэмоциональном, как белый шум, — Я мудачье. Я дал такому себе взять над собой контроль и… Поступить так с т-тобой, — чуть заикается Музыченко и понимает, что даже не узнает себя сейчас. Если со стороны посмотрит, то вообще скорее всего захочет паспорт попросить, чтобы личность установить. Вдруг знакомый кто-то. А то так и не скажешь. Паша по-прежнему молчал, — это было ошибкой. Ты даже не представляешь, какой… Или представляешь… — Юра опять чувствует, что начинает плыть, — короче. Я по-прежнему виноват перед тобой до смерти. Прости, если сможешь, — какой-то кривоватый финал, но Музыченко чувствует, что этот монолог виноватого и так вытряс из него то, что не должен был. — Окей, — просто отвечает Паша спустя секунд десять, пожимая плечами. Теплее на лестничной клетке не стало, Юра сиротливо спрятал пальцы в рукаве куртки — теперь он остался без кистей. Лишь из правого рукава зажженный кончик сигареты виднелся. Пахло табаком и холодом. И отчаянием, которое на вкус оказалось тяжелее свинца. И уж явно ядовитее, — Еще что-то, что требует моего присутствия? — тон у парня не особо изменился, и Музыченко почувствовал легкий укор в этой фразе. Как и от банального «окей». Но что он может сказать ему еще? — Ну… Вообще… — Юра затягивается и немного склоняет голову, чтобы видеть лицо друга, на котором залегла тень от лампы у квартир этажом выше, — Есть, — кивает ему скрипач и видит, что тот никак не реагирует, — Ты мог уже понять, наверное, что в этом всём как-то я замешан. И… Короче, да, правда это. Такого я натворил, ты не представляешь даже… Но там есть проблемы небольшие. Дело за малым осталось, — Музыченко старался подбирать слова, будто перед ним не Паша, а маленький ребёнок. Но, кажется, его и это не спасло. — Окей, — повторяет медиум вновь и наконец поднимает глаза на друга. Юра не видит в них ничего. Никаких эмоций — ни злости, ни обиды. Такой взгляд бывает у тех, кто смирился с жизнью. Они не живут, а существуют, пресмыкаясь, — А при чем тут я? — эти слова для Музыченко прозвучали как крепкая пощечина. Он даже втянул носом воздух, пробуя его на вкус. Вдруг там осталось что-то, что помешало услышать правильно. — В смысле? — Юра спрашивает осторожно, не отрываясь от глаз напротив. Те становятся человечнее: в них появляется что-то такое, от чего у скрипача зубы моментально сводит. Больно. — В прямом, — отвечает Паша и еще раз пожимает плечами. Из пустоты он перешел в отторжение — Музыченко прямо чуял, как он отталкивает от себя всё, что в него прилетает. Скрипач молчит и хлопает глазами, всё еще глядя на друга. Кажется, это не шутка. — Но ведь… — Юра настолько не ожидал это услышать, что даже немного опешил: приоткрыл рот и замер с сигаретой на полпути. Все слова, зреющие внутри, моментально упорхнули, не оставив после себя ни хлеста крыльев, ни утробного клёкота, — Мы же… Нам закончить всё надо, — звучит так неуверенно, что Юра сам не особо верит. — Надо. Вам надо закончить, — кивает Личадеев и вздыхает, — у тебя всё? Я могу идти? — у Музыченко моментально во рту пересыхает, когда он начинает осознавать всё то, что говорит ему друг. — Нет! — Юра давится каким-то своим внутренним возмущением. Куда это, блять, медиум, собрался, — Нам нужна твоя помощь. Очень. — Я очень за вас рад, — кладет руку на сердце Паша и от холода шмыгает потекшим носом. — Я серьезно! Нам правда ты пиздецки нужен, — скрипач глядит в глаза напротив и видит лишь какую-то вселенскую усталость. Уже даже не пустоту или боль, а просто заебанность. Медиум выглядит очень усталым, но ни капли не понурым. А лучше бы был. Юре очень хочется добавить, что Паша ему нужен, но молчит и пытается отыскать в друге хоть что-то, что отодвинет его от края, — Паш, пожалуйста… Ты же не решил… — Музыченко мысленно умоляет Личадеева воткнуться в разговор и добавить хоть что-то от себя, но, судя по его взгляду, он даже не собирается что-либо делать. И будет прав, — Почему ты так? — Почему я так? — медиум дергается так, будто его ударили, — почему я так? — Паша делает упор на местоимение и тыкает себя в грудь пальцем. Юру охватывает такой стыд, что он прямо с места готов сигануть в эту же открытую форточку. Была бы возможность — тут же исполнил бы, — Даже не знаю, — Личадеев мотает головой, но по-прежнему сохраняет ледяное спокойствие, — мне прям всё тебе перечислять? — Будь добр, раз уж мы ведем этот разговор. — Очень жаль, — Паша скалит зубы, и в его взгляде проскальзывает раздражение, но почти тут же возвращается измор, разрастающийся и поглощающий, — не знаю, с чего начать. И чем закончить. Может быть… — медиум притворно задумывается, прогоняя от себя усталость, — может, вместе подумаем над тем, как называется то, когда кто-то другому в трусы лезет, не получив согласия? — у Юры на секунду мир поплыл, а в ушах зашумело так, что пришлось силой заставлять себя слушать дальше, — или то, как мне стоит называть то, как самый близкий человек ломает мою жизнь своим враньем с самого первого дня нашего знакомства? И продолжает это делать прямо сейчас? Или то, как ты меня вырубил? Или то, как ты кота моего отфутболил со всей дури? Что из этого хуже звучит, а? — Но… — Сейчас говорю я, — перебивает его Паша, так и не вытащив рук из карманов, — хотя, знаешь… Нет, — медиум мотает головой и ухмыляется. Музыченко напротив кожей чувствует эту ухмылку даже под несколькими слоями одежды, — Я не собираюсь говорить с тобой об этом. Если ты это продолжишь — получишь по ебалу прямо сейчас. — Ударь! — просит Юра честно, но видит лишь уже раздражающую усталость, за которой Паша прятал своё отчаяние. Всё. Вновь закрылся. — У тебя ко мне что-то еще? — Личадеев заканчивает грубо, обрубая свои мысли совсем не на хорошей ноте, и Юра чувствует, как сердце, его остатки, кусок мяса вместо него дает трещину. Надо же. До сегодняшнего дня скрипач уверен был, что нет там ничего — одни ошметки кровавые и месиво. Ан нет, болит что-то. Ноет и по швам расходится то, что когда-то сшили, чтобы не скулило. Лежит в люльке, как ребёнок маленький, плачет и соску просит. А Юра его качает так неторопливо, успокоить пытается и шепчет тихонько, чтобы не плакало. А всё равно плачет, как ни старайся. — Ты… — Музыченко облизывает губы и прикрывает глаза. Он не вывозит. Он впервые за долгое время понимает, что не вывозит. Не может и не хочет вывозить, — Ты приедешь завтра? — Юра сжимает зубы и тушит сигарету о стену по левую руку, не глядя. Кажется, попадает, хоть и немного перестаравшись: бычок в его пальцах превращается в кашу от той силы, с которой его вжимали в бетон. Это была не самая лучшая фраза после того, что медиум ему высказал, но Юра не в силах сказать что-то другое. Во рту от ненависти к себе вяжет. Паша напротив раздраженно закатывает глаза, — Пожалуйста. Паш. Пожалуйста! Позволь мне объясниться! — Да без пизды, — отвечает тот, сузив глаза, и Музыченко понимает, что разбитый парень перед ним лукавит. Тон у него такой интересный и недовольный, что даже гадать не надо, что за «да без пизды» стоит более лаконичное «пошел ты нахуй», — Я могу идти? Юра уже открыл рот, чтобы ответить что-то, что опозорит его полностью в чужих глазах — сейчас он готов на всё, — но слышит скрип с площадки первого этажа перед выходом из парадной. Музыченко поворачивает голову почти в синхроне с Пашей и видит, что источник звука — дверь квартиры друга. В ледяную парадную просунулась знакомая голова. Скрипачу понадобилось секунд пять, чтобы от отчаяния распознать в ней того, кого вообще не ожидал увидеть. Из-за двери выглянул Мустаев. — Ты скоро? — негромко спрашивает Даня, хватаясь за дверную ручку и чуть прикрывая саму дверь. Директор чуть удивленно расширил глаза, но ничего не сказал более. Где-то этажом выше хлопнула оконная рама. Сквозняк, наверное. Юре в эту секунду стало так горько, что он понял, что он всё. Во всем и для всех. — Я пойду тогда, — Музыченко шумно сглатывет и силой заставляет себя отвести глаза от их директора, который сверлил скрипача взглядом с самых первых секунд появления на площадке. Как-то даже не грустно на душе. А хотелось бы. А стоило бы. Сердце в колыбельке уснуло, наконец перестало отчаянно вопить и скулить. Теперь что-то поглубже заскреблось — там душа вроде где-то валялась. Юра кивает самому себе, от подкруживающейся головы ног не чувствуя, и осторожно ступает на лестницу вниз. — Иди, — как-то растерянно говорит Паша вслед, не отходя от всё еще холодной стенки, и Юра, уже спускаясь, слышит за спиной тяжкий вздох. Краем глаза он замечает, что Даня провожает его взглядом, но с ним Музыченко даже не прощается. Проходит мимо и почти тут же скрывается в тёмных лапах морозной улицы. Дверь впускает в парадную огрызки метели, но они угасают так быстро, что медиум даже заметить их толком не успевает. Раздается удар — гулкий и мощный. Паше не надо быть медиумом, чтобы… Ах, да… Кажется, уже. Тогда не так. Ему не надо видеть сквозь стены, чтобы понять, кто и обо что там ударил. Звук шел с улицы. В квартире оказывается тепло. Даня закрывает за Пашей дверь и молча наблюдает за тем, как парень плетется в комнату. Также молча следует за ним и видит, как аккордеонист опускается на кровать, понуро опустив голову. Дане как-то неудобно от того, что он, кажется, помешал личному разговору, но он всё равно осторожно подходит к Личадееву и опускается рядом на кровать. Муха, свернувшись, спал на подушке кверху пузом и едва слышно мурчал, нарушая стоящую в комнате тишину. — Всё в порядке? — аккуратно спрашивает Мустаев, видя, что Паша даже головы не поднимает. Сидит сычом на кровати, оперевшись на руки, и в пол смотрит молча. Тот ничего не отвечает, наверное, еще секунд десять, а потом тихонько вздыхает. — Всё в порядке, — немного хрипло отвечает аккордеонист и поднимает наконец голову, поворачиваясь к Дане. Смотрит на него чуть менее устало, чем на Юру — в парадной еще с минуту назад. Но менее пусто внутри от этого не становится. — Что он хотел? — Ничего, — Личадеев мотает головой, — ничего дельного, — аккордеонист откидывает волосы со лба и наконец начинает делать хоть что-то. Аккуратно гладит спящего на его подушке кота — тот даже не просыпается. Лениво приоткрывает один глаз, чтобы убедиться, что это хозяин, а потом начинает дремать вновь. В пустой квартире Паши с того самого момента, как он сюда попал, было тихо и одиноко. Пустовато. Соседка так и не вернулась, её то ли подруга, то ли родственница тоже не осчастливила своим присутствием. Парень от этой звенящей тишины даже мысли в кучу собрать не мог. Сидел на кухне, наверное, около часа, так и не сделав себе чай, о котором он так мечтал, когда возвращался домой. Это ведь дом его. Но сейчас Личадееву казалось, что даже в родном Казахстане будет теплее, чем здесь. Теплее и спокойнее. Настолько, что медиуму моментально захотелось собрать все-все-все вещи какие только есть и уехать подальше. На первом же поезде, на который он успеет. В любом направлении. Лишь бы подальше отсюда, от рвущей все пустоты. Стало чуть полегче, когда к нему приехал Даня. Когда всё случилось, Паша моментально отмазался перед директором болезнью. Температура, кашель, ломота. Всё что угодно, только бы с работы свалить, чтобы ничьи рожи там не видеть. Личадеева от всего воротило потихоньку. Так что Мустаев со своей слепой заботой, по сути, спас его. Если бы не он и не его пакетик с совершенно ненужными лекарствами, приехавшими ближе к вечеру, то хуй его знает, где бы сейчас сидел Паша. Плюгавый и никому нахер не сдавшийся. — Точно? — спрашивает Даня не очень уверенно, а аккордеонист рядом лишь кивает, закончив гладить почти беспечного кота. У него наверняка мыслей никаких в голове нет. Лежит свернувшись и десятый сон видит. — Да точно, точно. Поругались мы. Нормально всё, — врет Личадеев. Кажется, достаточно убедительно, потому что Мустаев кивает. Совсем не равнодушно — кажется, он заинтересован в том, что говорит ему Паша. Вот только Паша его совсем не слушает. — Так… Так как ты себя чувствуешь-то? — Средне, — Личадеев ведет плечом и отводит взгляд. Он соврал. Состояние далеко не среднее, и дело тут совсем не в бутафорной болезни. — Может, тебе чай сделать? Или еще привезти что-то? — Даня аккуратно подносит руку, но замирает на полпути и убирает её назад на своё колено, — ты как-то хуево выглядишь. — Спасибо, не надо, — Паша вздыхает и с силой удерживается от того, чтобы начать драть на себе волосы, — ты и так много сделал. Приехал хотя бы. — Тебя как-то резко срубило. Я поэтому и заехать решил, — признается Даня как-то смущенно, подсев чуть ближе, — Мало ли что случилось… — Паша кивает ему бездумно и вспоминает, как смотрел на него Юра на лестничной площадке у открытой фрамуги. За ней подглядывала ночь. И сейчас из окна смотрела, смеясь над тем, что дурак-хозяин шторы не задергивает. Всё видит. И медиум тоже сдает позиции. Директор приехал к нему, наверное, часа два назад. Попили чай, поговорили посидели, ничего криминального. Но к черте Паша подступил именно сейчас — тогда, когда вспомнил взгляд Юры в полутемной парадной и просьбу дать ему объясниться. — Дань… Погоди, — Паша тихонько вздыхает и поворачивается к директору всем корпусом, вынуждено отсев назад. Мустаев лишь кивает и, видимо, ожидает дальнейших инструкций от парня. И тот медлит совсем немного, посмотрев Дане в глаза, — Я не могу так больше. Я… Я всё прекрасно понимаю. Но мне кажется, что страдающих на квадратный метр у нас сегодня в избытке, — аккордеонист выдавливает из себя улыбку какую-то глупую и дурацкую, но Даня не перебивает. Смотрит в расстроенные глаза и молчит. Да уж. Какой-то треугольник страданий у них вышел, — Я даже не знаю, как тебе сказать. Я не хочу, чтобы это всё было зря, — Паша кусает губы. Ему неудобно от того, что взгляд у Мустаева не меняется. Всё такой же тёплый и… Заботливый, что ли… Паша никогда его не видел таким раньше. Даня никогда таким не был на людях, — Ты не представляешь, как мне приятна твоя забота. Твоё внимание, — Личадеев ощущает себя полнейшей мразью. Но что он может поделать с тем, что он чувствует к нему одно большое ничего? Он не может заставить себя полюбить кого-то силой, — Но… Дань, блять, — как будто Паше не девятнадцать, а пятнадцать. Может себе позволить: он потерял эти года своей юности. Когда еще он сможет почувствовать себя таким? — Кажется, мне нравится совсем другой человек, — пора бы и себе в этом признаться. Паша поджимает губы и продолжает смотреть Мустаеву в глаза. Ждет увидеть в них что-то, что даст ему отрезвляющую оплеуху. Но ничего не происходит. Даня смотрит на него как-то заинтересованно. Может, слегка удивленно. Но никакого отчаяния в них нет, которого Личадеев так ждал. Паше тяжело — он чувствует, как сердце ноет, а в горле начинает першить. Першит, наверное, совсем не от тоски, но в сумме это дает действующий эффект. — Ну… — наконец оживает Даня. Он кивает едва заметно и отводит взгляд. И Личадееву еще хуже становится — видит, как он моментально помутнел. Мустаев молчит, видимо, собираясь с мыслями, и эти секунду медиуму кажутся роковыми, — Хуево, что я тебе сказать могу, — улыбается тот расстроенно пиздец-пиздец, и у Паши сердце ёкает. Почему, блять, он проснулся сегодняшним утром? Почему он вообще сюда приехал? Почему начал дело это распутывать? На нем же и прогорел, — Но знаешь… — Даня негромко вздыхает, опуская взгляд в пол, — Жизнь на этом не кончается. Пафосно звучит, конечно, — он вновь улыбается, кажется, еще грустнее, — Как есть. Мне кажется, это честно. Ты мне нравишься, я хочу тебе только счастья, — Паша понимает, что он даже ног не чувствует от того, как сильно колотится его сердце, — И поэтому, раз в твоем поле зрения кто-то другой, — Даня разводит руками, поднимая уголки губ, смотрит на Пашу, — я не могу тебя удерживать. Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив. А раз ты не будешь таковым со мной — значит, так и надо. Как я уже сказал, жизнь на этом не кончается, — Мустаев улыбается уже широко-широко. Болезненно, конечно, но не так, как могло бы быть. У Паши камень с души падает — один из тех, что на дно тянут. Моментальное облегчение пришло неожиданно, о переживании напоминало лишь разогнавшееся сердце в грудной клетке. Медиум улыбается Дане, спрятав взгляд. Парень прямо на него смотрел. Совсем не осуждающе. С тоской где-то в насыщенном цвете глаз, но не более. И Паша не знал, что ему сказать. Какой-то слишком неловкий диалог у них получился, — Только… — Мустаев перестает улыбаться, и аккордеонист тоже становится чуть серьезнее, — можно мне тебя попросить кое о чем? — Конечно! — Паша кивает отчаянно и подается вперед с такой доверчивостью в голосе, что Даня удивленно расширяет глаза, — всё что захочешь. — Можно мне тебя поцеловать? — аккуратно просит Даня, немного помедлив, и у Личадеева, несмотря на спокойствие, внутри все-таки что-то дает трещинку. Совсем маленькую, залатать её легко, но сам факт. Но Паша даже почему-то рад, что тот попросил именно об этом. — Конечно, — повторяет медиум, почти шепча, и улыбается. Подается вперед, сокращая расстояние между ними, и касается губ Дани своими. Влажно мажет, захватив верхнюю губу, и чувствует, как Мустаев ему отвечает. Инициативу в их поцелуе никто не перехватывает. Паша отстраняется, наверное, спустя полминутки, облизывается и вымученно утыкается лбом Дане в плечо. Тот аккуратно его приобнимает.

***

Кажется, всё поломалось: Юра с трудом перевернулся на другой бок, натянув одеяло повыше. Тяжело. законы кармы, ручка у ящика, планы и карандаш Голова чугунная, а тело ватное. Хочется спать. Веки тяжелые-тяжелые. Почти что неподъемные. из обновлений моих — синяки да шрамы. Он сегодня так и не смог уснуть. Лежал и ворочался до самого утра. Пытался хотя бы дремать, но получалось слабо. Спасительный сон от грызущих кости мыслей никак не приходил.   Наше добро сработало против нас. Юра давно не чувствовал себя таким разбитым. Будто его, как копилку, ещё вечером разбили молоточком. Денег внутри не обнаружилась, и разбитая копилка вмиг стала никому не нужна.   И говорить бы: всё будет с тобой нормально, это не в первый и даже не в третий раз, Копилка так и лежала всю ночь на боку, рассыпав себя осколками по кровати. Смотрела на потолок, по которому скользили длинные белёсые тени полуночных ездаков, пыталась уложить вдоль своих остатков все то, что её и разбило. просто считай до пяти и ровняй дыханье. Юра не знал, какой молоток оказался сильнее. Слова Паши всю душу из него выскребли — ножичком маленьким, но острым. Сначала вообще ничего не было, а потом пришла боль. Прорезалась ближе к ночи, когда Музыченко домой вернулся. И накрыла с головой.   Мир всё равно никогда бы тебя не спас. Он даже не поел вечером. Сразу завалился спать в квартиру, в которой не появлялся несколько дней. А все потому, что опять в гримерке ночевал несколько дней. С Пашей. Снова он. Паша-Паша-Паша. Юра вертелся, как юла, в своих мыслях, катался в них, как масло по сковороде, но утешения это не приносило. Завалился спать, но глаз так и не сомкнул. Не смог. Ворочался-ворочался, противился сознанию, а потом сдался. Впервые за долгое время Музыченко чувствовал, что он в тупике без выхода. И даже уже без входа. Ничего толком как будто не случилось — он просто проебал все в этой жизни, как обычно. Все болезненно нарывало где-то внутри. Все то, что произошло за эти несчастные сутки. Слишком много мыслей — болезненных и кусачих. Они такие разные, что у Юры даже голова кружиться начинала от их обилия и разношёрстности. От их количества, а еще от голода и недосыпа, Музыченко мутить начало ещё до того, как он открыл глаза. Состояние, приближенное к отвратительному, катилось все ниже и ниже. Навалилось слишком много всего. Едкого и приставучего. Это то, на что он точно не сможет забить. Он не сможет спрятать куда подальше, от самого себя. И сбежать никуда не сможет. Набегался уже — и вот итог. Оба набегались. Юра от себя бегает уже давно. Этот конкур ебаный еще с юности его преследовал. Паша, видимо, тоже чувствует преследование с тыла, раз моментально с кем-то другим ебаться идет. Сразу в койку кому-то другому прыгает, лишь бы скрипачу побольнее было. Музыченко строго наказал себе не думать об этом. Не особо получалось, но он хотя бы пытался. Это ведь не самая большая из нынешних его проблем. Есть кое-что похуже. Юре бы обязательно стало легче, если бы он напился. Выжрал бы литр в одного и завалился спать. Но после вчерашнего организм так сильно воротит от алкоголя, что парня чуть не вырвало только от одной мысли о нем. Приходилось выкручиваться как-то иначе. Скрипач на сон рассчитывал, но и тут ждал облом. С рассветом легче не стало — теперь еще и бессонница добавилась к остальным недугам. У Юры было много часов для того, чтобы смириться со всем произошедшим, с тем, что он узнал сегодняшним днём. И вспомнил. Хотя бы постарался. Тоже не получилось. Или пока так только кажется. А раз кажется, то почему Музыченко в ту же секунду блевать от себя тянет, как от алкоголя вчера? Чувство вины, грузом повисшее на душе, стало оттягивать вновь. Юра обещал себе. Юра клялся. Юра умолял. Юра наказал себе забыть про это. Это ведь часть прошлого. Забытого и ушедшего. Но как тут перешагнуть через это, когда из-за него вереницей тянется всё то, что они пытались распутать? И ведь забавно. Они распутывают, а он всё путает и путает. Допутался окончательно. Юра понял, что он на своей личной грани адекватности, когда стал накручивать сильнее. Еще немного — и из окна прыгать придется. Поэтому просто, разложившись на диване, молча переваривал всё в себе, буквально чувствуя, как на него давят стены в его небольшой квартире на Кировском. Как будто и нет ничего больше на всем белом свете. За порогом квартиры — пустота сосущая и гнетущая, мрак бездонный и поглощающий. И больше ничего. Ладно. Солнце уже встало — Музыченко видит, так как шторы вечером даже и не подумал задернуть. Наверное, пора клеить копилку клеем с уголков темного ящика сознания и подниматься на ноги. Может, хоть что-то заставит Юру удержаться на них до вечера и не разбиться до следующей ночи. достаточно стать смелее — так очевидно, так просто и так легко, только вот справиться с этим куда сложнее, я всё пытаюсь, но, в общем-то, ничего.

***

Юра, 0:03 мы в дерьме Паша сказал, что он всё Анечка, 0:07 в каком смысле всё? Юра, 0:10 ну, а в каком блять еще. сказал, что это всё наши проблемы. соскочил с дела. нас трое осталось — я, ты, Кикир. можно удочки сматывать, конец рыбалке Завтра встретимся и будем обсуждать, что делать дальше Анечка, 0:11 Блять если бы я сейчас была рядом с тобой тебе бы такая пизда прилетела, я тебе отвечаю ты бы пожалел, что с отказом от его квартиры ушел Юра, 0:14 Ань, блять, а что я могу сделать? Человек сказал, что он больше не хочет иметь к этому отношения. это теперь наши проблемы. Будем сами говно разгребать. про остальной наш диалог я молчу вообще Анечка, 0:17 нет Юра, мы не будем. ты знаешь, что он нам нужен Юра, 0:19 я не хочу заставлять его насильно. захочет — поможет Анечка, 0:20 а еще что ты блять не хочешь делать? Юра, 0:20 дохуя всего, представь себе Анечка, 0:23 значит так. эту бессмысленную ругань мы заканчиваем Юра, 0:23 мы еще даже не начали Анечка, 0:24 Ты долбоеб. дважды, трижды, четырежды. это твой проеб — и только твой Юр мне поебать делай, что хочешь вообще, хоть с бубном у его квартиры танцуй, хоть связывай и волоком тащи в театр он нам нужен. разговор закончен. спокойной ночи. если ты сможешь уснуть, конечно Юра, 0:26 и тебе того же…