Две минуты до полуночи

К тому моменту, как Анечка машину близ кладбища припарковала, дождь вроде чуть стих. До этого лил он так, что Музыченко в озябшую землю провалился практически по щиколотку, а сейчас с неба капало что-то хоть и обильное, но ленивое. Уже явно лучше, чем было. Никитина одну сумку на плечо себе вешает, капюшон на голову накинув, а вторую Юре в руку всучает. Мельком на время глядит — как раз 23:21 — и ключ зажигания вытаскивает. У скрипача все органы внутри кульбит за кульбитом делают, аж в животе от волнения тянуть начинает так мерзко, что блевать хочется. Аня, видимо, замечает это и за плечо ободряюще трясет. Музыченко, не желая больше слабость показывать, свой капюшон натягивает, чтобы не промокнуть совсем, и кивает ведьме доверчиво. Она знает, что делает. В области совсем по-другому все ощущается. Здесь тише намного, да и воздух чище. Звуков нет никаких, кроме шума дождя и от него же шелеста какого-то смутного. Под природный аккомпанемент они вдоль забора минут пять бродят. Юра точно помнит, что раньше здесь, помимо главного входа, чуть ли не с десяток других был. Кладбище популярно у местных неформалов, таких, как Паша, которые по ночам при луне любили у могил с костями коровьими собираться. Через главный вход не проехать-не пройти, охранник в будке сидит строгий. Через еще несколько минут, когда у Юры совсем терпение иссякает, они находят одну из дыр в заборе — как раз несколько балок отсутствовало, пролезть можно было спокойно. Аня проникает на территорию кладбища первая, а Музыченко тихонько за ней прокрадывается, едва в груди не застряв. Порыв ветра в спину хлестнул, и Юра дернулся от холода, капюшон посильнее натягивая. К полуночи становилось всё холоднее. И мокрее явно, потому что даже в куртке было некомфортно. От грязи под ногами спасало только то, что ботинки высокие, она туда не заливается. Но штаны внизу же явно все в разводах темных. — Веди, — поворачивается к нему Анечка, сумку на плече поправив, и Юра, фонарик включил, к тропинке направляется. Он примерно помнит, где одноклассник похоронен, несколько раз здесь бывал. Кладбище не шибко большое, разобраться можно. И зашли они аккурат с близкой стороны. Надо только посветить поярче, ни одну могилку не пропустить. Музыченко помнит, что стела там большая с резной верхушкой, от других отличается. Задачу усложняет только ливень с неба ледяной и мерзкий, еще и видимость портит так, что Юре чуть ли не за каждую ограду надо переваливаться, чтобы убедиться, что нужное не пропустил. Анечка позади него все оборачивалась постоянно и явно в напряжении была. Юра ей доверял, поэтому по сторонам в поисках охранника не глядел. Тот спит уже скорее всего, зачем ему почти в полночь глаза востро держать, но осторожность не помешает. Не через главный же вход полезли. Нужная могила найдена была еще через пару минут. Юра, заприметив памятник заметный, сразу к нему бросился, срезая путь прямо через размокшую землю. Никитина, чуть помедлив, за ним бросилась, сразу же сумку с плеча спуская. За могилой одноклассника явно ухаживали. В дождь, конечно, сложно судить, но цветник ухоженный, травы по пояс нет, сорняков тоже не пробралось. Родители наверняка навещают сына часто. У Юры сердце кровью обливается. Он уже несколько месяцев к отцу не ездил, только в прошлом году последний раз. А когда скрипач фотографию Вани на памятнике выхватывает, совсем хуево становится. В надпись под ней с датой вчитывается и носом шмыгает. Юра не понял, как это произошло, но слезы из глаз сами потекли. Музыченко от всей души дождь поблагодарил — всегда смеялся, что в нем мокрые щеки скрыть можно. Теперь вот совсем не смешно стало, действительно можно. Скрипач щеку утер и около могилы присел, на плиту не наступая. Телефон с фонарем в карман пропихивает, видя, как девушка напротив из сумки что-то вытаскивает. Он совсем в мысли свои по дороге загрузился, не спросил даже, что они делать будут. — Это что? — спрашивает Музыченко, завидев, как у неё в руках веточка какая-то оказалась. Даже несколько вместе. В полутьме ягодки какие-то проглядывались. — Скрутка можжевельника, — девушка не выставляет его перед собой, чтобы не промокло ничего, и аккуратно ягоды вытаскивать начинает. Отбрасывает их в сторону куда-то так, что они за оградку перелетают, — ради Бога, все, на кого попало, я не специально! — шепчет та негромко в пустоту, и Юра удивленно на нее смотрит. — А тут кто-то есть? — Музыченко всё вокруг осматривает. Только надгробия и блики дождя, мрак и край забора вдалеке, деревьев парочку. — Это хорошо, что ты не видишь никого, — улыбается та, а Юра испуганно снова оглядывается. И вспоминает, что по дороге случайно одну могилку потоптал. — Простите, — извиняется тот негромко, но искренне. Он совсем не хотел кого-то злить, он случайно. Полная безкультурщина, на покойном доме чьем-то ходить, но Музыченко правда не хотел, чтобы так вышло. Еще обеспокоенных покойников ему не хватало, — а много, кого видишь? — Пизда, — кивает ведьма и быстро видимое взглядом окидывает, — вот всё, что видишь — из каждой могилы на нас смотрят, — больше Юра не оглядывался. Хорошо, что Паша не поехал. Зная его способность улавливать отголоски мистики и зависать после, будто телевизор старый, он бы скорее всего слег еще перед дырявым забором. — А можжевельник почему? — Вещь ценная и магическая. Он является символом вечной жизни и преодоления смерти, основа при очищении чего-либо, — девушка с ягодами разобралась и в карман полезла за волосами. Юра голову приподнял, почувствовав, как капли в лоб застучали. В полумраке он видит, как темень далеко-далеко луч белый рассекает. Неяркий и теплый, но достаточно заметный, — за могилу, — командует Анечка резко, и для Юры, от страха замершего, это как сигнал действует. Фонарик гасит и за надгробием усаживается, голову вниз низко опустив. Если близко не подойдет, увидеть не должен. Ведьма же за ограду выскакивает и чуть дальше садится, колени сжав. У Музыченко сердце начинает колотиться так, что ему кажется, что охранник, с какого-то хера на осмотр ночной вылезший, его и оттуда слышит, сейчас точно прибежит и либо прогонит, либо просто ментов вызовет. И тогда всё точно оборвется, они проебут последний свой билет в хорошую жизнь. Но охранник, видимо, зорким зрением не особо обладал. С тропинки он не свернул и просто дальше вглубь направился по кольцу, и не собираясь меж надгробий блуждать. Юра помнит, что там, подальше, то ли церковь была какая, то ли алтарь, и вот там народ постоянно тусовался. Мужик наверняка его пасти хочет, а не какую-то могилу, близкую к самой окраине. В шуме дождя проходит еще несколько томительных минут. У Юры аж ноги затекли, а сердце все не думало успокаиваться. Он за лучом размеренным следил, боясь рухнуть. За стелу он цепляться категорически отказываться — и так уже могилу оттоптал какую-то, лишнюю беду наводить на себя в такой день — затея глупая. К плите они возвращаются еще через несколько минут, когда светлячок вдалеке совсем пропал, растворившись в ночной тьме. Девушка, наконец, отмирает и клок волос пальцем в скрутку заталкивает, поморщившись, будто от боли. — Зажигалку дай, — просит та, и Юра из кармана ей моментально её протягивает, будто готовился. У Музыченко опять сердце в гонке с собой же заходится, и он руки вспотевшие, несмотря на холод, о штаны мокрые протирает, игнорируя судорогу в икрах. Огонёк в дожде вспыхивает не с первого раза — скрипач даже руку подставляет, но потом с визгом отдирает. Девушка дергается, чуть скрутку не роняет. Палец с кольцом у Юры опаляется, будто его огнем окропили. Зажгло так, что Музыченко рот зажимает и от боли воет, на ограду откидываясь. Под глазами потемнело аж, и он стащить кольцо пытается, пока до кости не протерлось, — не смей! Не снимай! — раздается громкий голос ведьмы сквозь дождь, и Юре настолько больно становится, что он уже в открытую скулит, в руку свою вцепившись. Горло моментально пальцы стискивают до хрипа — Музыченко от испуга в мокрую оградку впечатывается еще сильнее, коленями в землю влажную въехав. Сердце забилось так сильно, будто остановится вот-вот, ну не бывает скоростей таких у нормального человека. Над ухом дыхание горячее, но мертвое пробегает, заставляя крупно задрожать. У Юры все пятнами идет, а боль уже от пальца на руку ползет, всё к сердцу спешит. Он, едва сдерживаясь, почти вопит, в губы свои вцепившись зубами. Перед глазами ярким пятном огонь вспыхивает — девушка скрутку подожгла. Огонь, сначала рыжим отливающий, моментально в синеву переходит, да такую яркую, что в глазах защипало. Музыченко чувствует, будто не перед лицом горит, а это он сам горит и до тла сгорает, вот настолько ему нестерпимо стало. Рот зажимает из последних сил и в пальцы сжатые рявкает болезненно, чувствуя, как снова слезы из глаз покатились. Дышать нечем, но тот даже и не пытается, хрипит только, чувствуя, как кожа в огне пылает и рвется от натуги, плавясь, как горячий свинец. Под сердцем стреляет, и Юра голову вскидывает, лицо под дождь подставляя. Капли мокрые за шиворот катятся, по закрытым векам стучат, в нос льет, и скрипач воздух жадно от боли глотает. Затихает. Боль затихает, хоть и неспешно. Музыченко в себя приходит, когда понимает, что в пальцы он свои зубами вгрызся, чтобы в полный голос не орать истошно. Его трясет крупно, и он носом шмыгает, чувствуя, что продрог насмерть. Анечка перед ним сидит и могилу окуривает уже какой-то другой скруткой. Пепел, видимо, на надгробную плиту рассыпался и в цветах мокрых затерялся. В ушах стучит крупно и шумно, Юра видит, что девушка говорит что-то, но не слышит. Дымок от тлеющей травы в успокоившимся дожде растворяется. Наблюдает за этим Музыченко молча, шумно дыша, рот открыв, пока ведьма ему на сумку на его плече пальцем не тыкает. Огонь на скрутке, скрытый пальцами, разгорался неспешно, и пучок тлел потихоньку, в беловатую дымку переходя. Юра сумку распахивает и наощупь ветку какую-то достает. Явно жизнь повидавшая — ободранная вся, иголки сухие, длина маленькая. Ёлка, что ли… Музыченко ее девушке протягивает, но та головой мотает. Еще раз всю плиту тлеющей скруткой обводит, а потом, под дождь подставив, чтоб погасла, тушит и аккуратно у постамента кладет, дабы не видно было. К Юре звуки постепенно возвращаются — медленно, как сквозь пучину водную, откуда-то издалека шум дождя пробивается, будто достучаться пытается. — Пойдем! — девушка его за рукав куртки тащит, и Юра тупо за ней тащится, позволяет повести. Она из его руки ветку лапника выхватывает и, когда они за ограду переступают, рядом укладывают, — не оборачивайся, пошли! — раздается над ухом, и Музыченко кивает, едва сознание в кучу собрав пытается. До забора они идут молча и почти бегом, утопая в грязи, и Юра на девушку в основном опирается, потому что перед глазами изредка темнеть начинает. Ведьма молчит, но поддерживает за плечо, чтобы тот не рухнул носом в чью-нибудь могилу. Когда они за забором оказываются, территорию кладбища покинув, Юра не выдерживает и к девушке подается. Обнимает её, мокрую и замерзшую, крепко-крепко, носом в капюшон уткнувшись. Аня прижимается в ответ и в щеку целует, руками намертво обхватив. В машине Музыченко дышит тяжело и головой и приборную панель упирается. Куртки на заднем сидении оставляют, чтобы те там обсохли, сумки туда же складывают. Юра в бутылку воды вцепляется и пьет жадно, пытаясь в тепле согреться. Дрожь в руках вроде прошла, сердце тоже успокоилось. Скрипач воду почти до конца выпивает, а после лицо рукой протирает, на спинку откинувшись. Вроде полегче. — Нам надо в июне будет, когда солнцестояние наступит, приехать, скрутку эту можжевеловую поменять. — Без проблем, — хрипит Юра и прокашливается, озябло свитер на себе одернув. Хоть завтра, ему вообще не принципиально, что и когда делать. Главное, что на сейчас всё закончилось. — Ты как? — Норм, — тот отмахивается и глаза раскрывает. Всё окей вроде. Выхватывает детали машины знакомые — стекло с трещинкой небольшой справа, капли на нем мокрые, вниз катящиеся, свет от фар, голые деревья с остатками какого-то забор освещающие. Всё вроде окей. Юра на руку смотрит, где кольцо. Сдвигает украшение аккуратно и видит, что даже ожога нет, хоть палец и тянет болезненно. Ведьма челку взмокшую в волосы заправляет и на Юру всё смотрит с каким-то безмолвным сочувствием. — А чё за ветка? — спрашивает Музыченко еще через пару минут молчания, когда оно стало совсем невыносимым и тяжелым. — Лапник еловый, — моментально Аня отвечает, ремень застегнув, — ну типа ветка ёлки обычной. — Какой-то кривой он и маленький… — У меня кладовка бескрайняя, что ли? — девушка брови вскидывает, — я два рынка оббегала, хоть какой-то нашла, хоть на этом спасибо скажи, — Юра уверен, что в любой другой ситуации она бы поддела по поводу кривого и маленького, но сейчас не стала, — так что такой оставить на дороге и пришлось. — А зачем? — Когда покойника на погост везут, за процессией обычно кидают на дорогу еловый лапник, ветки эти еловые. Затем обычно, чтобы упокоенный мертвец дорогу обратно не нашел. Что-то по типу маскировки следов. На ветки наступать поэтому нельзя, а потом, после похорон, еще и оборачиваться. — А если кто другой наступит? — у Юры мозг сейчас, как решето. Он думать ни о чем не хочет, кроме эмоций своих, которые скоро за края берегов польются, и смертельной усталости. Поэтому просто слушает и бездумно головой мотает. — Да ничего не будет. Нельзя наступать при ритуалах и захоронении самом, на остальное похер вообще, — Музыченко кивает ей и тоже руку к ремню протягивает. Вопросов у него больше не было. Эмоциональный фон выебанный и до предела наполненный. Даже спать хотелось, Юра уверен был, глаза закроет — и бобик вырубится. Но вместо этого, после щелчка, он откидывается на кресло и куда-то перед собой смотрит, прокручивая в голове события последнего получаса, — едем? — Пора бы, — снова кивает Юра и допивает оставшуюся воду в один крупный глоток.

***

От паники, накрывшей с головой примерно с таким же уровнем напора, как и водная гладь, воздух в легких закончился катастрофически быстро. У Паши от страха аж ноги свело — и так твердой почвы под ними нет, так еще и мышцы судорогой сжало. Из последних сил тот нашаривает руками что-то твердое, холодное и кафельное, напоминающее ванну, и подтягивается наверх. Цепляется пальцами за самый край, мокро елозит по нему, расплескивая воду. Мутная, горькая и вонючая вода заливается в нос, в рот. Паша глаза разлепить пытается и моргает часто, чтобы всё лишнее вылилось. Очертания ванной комнаты перед ним плывут, как и оставшаяся на стиралке около бутылка пива. Медиум наваливается на бортик, изо всех и килограмм стараясь выскользнуть, но не получается. — Кикир, блять! — Паша планировал закричать так, чтобы и соседи этажом ниже услышали, и полиция в соседнем доме, но вместо звука из горла доносится только протяжный едва слышный хрип, — Саша! — Личадеев пытается руками до пола дотянуться, но его грубо назад тянут. Даже звучит смешно — утонуть в ванной таким незамысловатым способом. Паше было совсем не до смеха. Беспрецедентное безобразие происходило по своей сути, заливаясь в носоглотку. Медиум вновь кашляет, ослабшими и мокрыми пальцами за ванну цепляясь, и думает лишь о том, что ему надо хотя бы подготовиться и набрать побольше воздуха, хоть сколько-то, чтобы не начать задыхаться в первую же секунду. Успевает заметить, видя край спальни под углом, что там осколки бутылки водки валяются. Видимо, от Саши осталось. С этой мыслью Паша вновь оказывается в воде по макушку, когда руки на плечи сзади давят слишком сильно. Всё такие же нечеловеческие длинные и ледяные пальцы как будто не за кожу держат, а за сами кости. Холодом парня пробирает до края сухожилий от кистей до стоп. Задержать дыхание удается в самый последний момент перед погружением, и поэтому сейчас медиум уже не задыхается. Распахивает глаза и ничего практически не видит — чёрная пелена заслонила всё, будто он в темной комнате сидит. Если быть точнее, то в аквариуме с покрашенными стенами. Паша себя чувствует практически амфибией. Хотелось бы, конечно, дышать еще при этом нормально, но хорошего понемногу. Грудь сперло от нехватки воздуха, и Личадеев, не выдержав, глотает воду. Она вновь полилась в глотку. От горечи паника накатывает снова, и Паша дергается, теряя драгоценный кислород. Вновь рукой пытается нащупать бортик, но ничего не находит. Становится еще страшнее. Гортань начинает практически пылать, пускаясь по швам, и на автомате медиум вдыхает, впуская в легкие новую порцию воды. Мир потихоньку начинает тускнеть и улетать куда-то. У Паши от ужаса вновь ноги сводит — он барахтается беспомощно, в поисках кислорода, дергается и пытается хоть за что-то ухватиться, чтобы было ощущение хоть какой-то опоры. Очередная попытка с побегом на сушу не удается. Он подается вперед, чувствуя, как же больно в груди, и выныривает, широко разевая рот. Из носа льется вода, а из горла раздается хрип, больше похожий на скулёж. Паша бы ухватился за бортик в очередной попытке выбраться из страшнейшего ночного кошмара, но сил у него не осталось. Пальцы влажные, а запах, гнилой и тошнотворный, уже не чувствуется хотя бы потому, что мерзкая вода уже глубоко в легких засела. Сил удержаться на поверхности нет, и поэтому Личадеев, откашлявшись, уже не сопротивляется. Нет сил, как и желания бороться. Воздух кончается, а острая боль растекается по глотке, течет вниз по трахее, путаясь в легких, выбивая изо рта немые крики. Паша дергается, запрокидывая голову наверх, и понимает, что даже света над головой нет. Он совсем один в темноте и тишине, как в вакууме. Не видит света, не видит никого рядом, но чувствует присутствие злого за своей спиной. Как в страшной сказке — замер сзади, дышит в ухо тяжело, за руки крепко держит, силы последние отбирает. В плечи челюсть вцепляется до синяков — больно до слёз, но медиум уже не борется. Расслабляется и прищуривается, жалеет только о том, что не видит ничего. Сейчас уже даже проблем нет никаких. У Юры с Аней, наверное, не менее весело. А с Юрой он всё-таки попрощался, успел. Хоть что-то успел сделать. Становится так легко и спокойно, что Паша глаза закрывает, полностью отдаваясь этому расслабленному состоянию. Судорога прошла, боль в груди тоже затихать начинается. В глазах уже давным-давно темно наверняка, он не видит, вокруг и так тьма беспроглядная. Тело окунается в боль полностью. Паше кажется, что и руки, и ноги, будто в огне. А он сам в предсмертной агонии. Как будто зубы крепкие на коже смыкаются и оттягивают со вкусом, смачно, вгрызаясь в долгожданный тёплый кусок жизни. И Паше почему-то именно сейчас думается, что он проиграл. Проиграл даже не в битве, а в целой войне. В колено резко что-то упирается. Он не сразу соображает, что всё последнее время после неудачной попытки выбраться, когда силы и желание жить еще были, ноги были согнуты. Медиум дергает ступней и прямо пальцами втыкается во что-то твердое. Парень открывает глаза и понимает, что тьмы никакой нет рядом. И в воде он совсем не в том положении, что был. Носом он почти что в кафель ванны упирается. Тело расслабилось — и голова моментально дна коснулась. Зубы тоже куда-то исчезли, оставив после себя только боль на коже. Паша ослабленно и беспомощно руку вверх протянул на свет, видя мутно-мутно, как блики на глади водной играются. Пальцам резко стало холодно, подул воздух. Кисть однозначно была не в воде. Личадеев, уперевшись локтем, из последних сил подается и выныривает, поднимая за собой целую волну. Вода льется за борта на и так мокрый пол. Перед глазами всё плывет, а грудь вновь разрождается ноющей болью, отскочившей до краев ребер. Кожу тоже коликой прошибает. Паша кашляет, почти захлебывается той водой, что из него льется и изо рта, и из носа, и переваливается через бортик. Мокрая одежда оттягивает, а от холода бегут мурашки, заставляя вздрагивать. Паше всё равно. В голове какой-то абсолютно непонятный белый шум, как пустой лист, ни единой ебаной мысли. Перед глазами всё еще немного двоится, когда медиум, вставая на коленки перед унитазом, просовывает руку в рот, не щадя и так расхристанное горло. Сует пальцы глубоко, жмурясь, и едва успевает их вытащить, когда его наизнанку водой с остатками еды выворачивает. Паша не сомневается в том, что выглядит он чуть ли хуже всего за всю свою недолгую жизнь, которая вот только что чуть не оборвалась, и утирает мокрой рукой сопли со слезами, а после снова в глотку себе лезет. Во рту стоит поганый вкус горечи, как и запах в носу, хотя, судя по всему, никого уже в ванной нет. Паша остался один, а то злое, что топило его, куда-то делось. Совсем обессиленный Паша рухнул на спину, продолжая откашливать остатки гнилой воды. Картинка перед глазами потихоньку приходила в норму. Свет на потолке бликовал, резал глаза так ярко, что медиуму глаза пришлось закрывать. И дышать тяжело, пальцами в мокрый ковер под собой вцепившись. Иногда казалось, что он улетает куда-то, пол проваливался в пустоту, не забывая Пашу с собой взять, и тогда парень в ковер особенно крепко хватался. С него текло, добавляя объема луже, в которой он лежал. Соседи, наверное, в восторге. Да и Кикир тоже, что в его ванной проводилась репетиция Ноева Ковчега. Точно. Блять. Кикир. — Саш! — хрипит Паша ослабленно, едва найдя в себе силы глаза раскрыть. Ответа нет никакого, — Кикирон! Сашка! — чуть громче подает медиум и слышит слабый болезненный стон в ответ. Хотя бы живой. Уже хорошо, — живой… — вторит мыслям Личадеев вслух негромко, а потом, вновь закрыв глаза, начинает хохотать. Его накрывает приступ смеха, да такой, что тот, в перерывах кашляя, на бок складывается, щекой в натекшую лужу у унитаза погружается, — живой, Сашка! — смеется Паша, по-кошачьи в клубок сворачиваясь, — я тоже живой, прикинь! — продолжает хохотать тот, слыша из гостиной хрип-смешок в ответ.

***

Убедившись, что оплата за кофе прошла, Юра прячет банковскую карту в кошелек и прощается с усталым и сонным продавцом за прилавком. Дождь успокоился, и на улицах воцарился ночной холод, приведя с собой туман. И Музыченко по дороге показалось, что замерз он насмерть. Еще и устал примерно в такой же мере. Все в одно совпало — кончающийся бензин у машины, засыпающая Аня за рулем. И именно поэтому было решено заехать на первую попавшуюся заправку близ Царского села. Анечка пошла заправляться, а кофе с полуночной жратвой легло на Юрины плечи. Он не особо заморачивался — два кофе, девушке чуть покрепче, два каких-то холодных объемных бутерброда с мясом и овощами. На заднем сидении остался прозапас алкоголя. Кажется, был коньяк. Надо плеснуть себе в стаканчик, пока ведьма не видит. Юра взглянул мельком на экран, убедившись, что Паша ему по-прежнему не отвечает, просунул телефон в карман и схватился за подложку стаканчиков, второй рукой берясь за упаковку с едой. После пробега по кладбищу и случившегося на нем еще немного потряхивало, но они успели обсохнуть в машине под печкой. И под адреналином. Юра вообще первые минуты не соображал особо. У машины в Аню снова крепко вцепился и носом в капюшон уткнулся. Не самое лучшее место, конечно, но эмоции Музыченко переполняли — его рвало на куски практически. Хоть вокруг ведьмы прыгай со словами «ну что, всё, всё, ну что?». В машине еще раз обниматься полез, поцеловал крепко и к себе прижал, от холода чуть подрагивая. На ночной улице было пасмурно и тревожно. Слабоосвещаемая заправка с мокрым асфальтом, лужи по колено, единственная машина на парковке, как маяк во тьме. Небо было густо застелено облаками, через них даже луна не пробивалась. А сегодня то ли полнолуние обещали, то ли около того. Ярко должно быть. Воздух стоял морозный и свежий — петрикор так и бил во все щели. Юра втягивает носом свежесть и ускоряет шаг к машине — ведьма, судя по всему, была на низком старте. Залез в машину Юра с боем, чуть не рухнув в лужу. Главное, что кофе не уронил, на себя было как-то всё равно. В салоне было тепло и уютно — защищенно, самое главное. Светло и прогрето — так, что Музыченко моментально размаривает, и он вжимается в кресло, как растекшаяся манная каша. Анечка с благодарностью принимает кофе с бутербродом, а Юра медлит, хмуря брови. — У ребят тишина? — спрашивает девушка, уложив упаковку около коробки передач. Музыченко кивает, а потом отпивает кофе. Вроде вкусно, хоть и несладко совсем. Типичный кофе на типичной заправке — дешево и сердито, — ладно, — она бросает взгляд на время. Почти час ночи. Давно пора бы хоть какой-то знак подать, что у них всё хорошо. — Может, спать легли, — неуверенно вбрасывает Музыченко, принимаясь за еду. Сэндвич оказывается холодным, но чертовски вкусным. Сейчас вкусным после пережитого стресса окажется всё, что ему дадут. Съестное, само собой. Но про хуй Юра у себя в голове уже успел пошутить. — Не думаю, — та мотает головой и тоже ест. В машине стало тихо на некоторое время. Внутри тоже было тихо — настолько, что даже музыку не хотелось включать. Она бы точно разрушила то спокойное душевное состояние стабильности и пустоты, к которому скрипач не особо был готов. Но выходить из него тоже не особо хотелось. Так надо, наверное. Серговна тоже необычайно тиха. Наверняка в аналогичной кондиции находится. Когда еда подошла к своему концу, а Аня уже пристегнулась, готовясь стартовать обратно в Питер, телефон у Юры завибрировал, уведомляя о новом сообщении. Музыченко дернулся, откладывая упаковку на колени, и полез чистой рукой в карман, чем-то внутри чувствуя, что это ему Паша написал. А если не Паша — то точно пора бить в колокола тревоги и вызывать спасателей. Куда вот только, непонятно. Скрипач выуживает телефон и вчитывается в текст на экране. Часом ранее, когда всё закончилось, он тут же написал Паше восторженную простыню о том, что Змей повержен, все головы обрублены, и попросил рассказать об обстановке. И не совсем такой ответ он ожидал. — Даже не знаю, что тебе сказать, — читает вслух Юра удивленно и немного тревожно, после бросив короткий взгляд на Аню. Та тоже смотрела встревоженно и непонятливо. Музыченко пялит еще несколько секунд на экран, видя, что Паша печатает, а потом, когда уже хочет позвонить, видит пояснение Медиум-хуедиум, 1:06 Самое главное что все живы Мне неудобно писать заберите нас пожалуйста камышовая 50 Юра удивленно вчитывается несколько раз с упавшим в грудную клетку сердцем, а после замирает, не зная, что ему делать и что писать. Кажется, отвечать Паше сейчас вообще не вариант — тот прямым текстом сказал, что ему не до переписок. Скрипач тревожно перечитывает сообщение и очухивается только тогда, как в машине раздается писк. Он совсем пропустил мимо глаз то, что они уже тронулись вдоль по трассе дальше по направлению в Питер, а он забыл пристегнуться. Щелкает ремень, и Юра тяжело вздыхает, убирая телефон обратно в карман. — Я тоже не знаю, что сказать, — наконец-то говорит Юра вслух, когда Анечка повернула на уже знакомое Пулковское шоссе, — вот правда. — Самое приятное скажи, — кивает та и жмет на газ на пустой дороге, — они живы. И целы. Это уже хорошо. — Действительно, — Музыченко чувствует, как внутри все засасывает в пучину тревоги, и поэтому вцепляется рукой в дверную ручку. Кофе он допивает практически в три глотка.

***

Дом на Камышовой оказался травмпунктом-филиалом обычной поликлиники. Адрес, естественно, Юра пробил еще до въезда в сам город, от волнения сжирая губы на закуску. Аня же рядом не особо нервничала — ну или просто не показывала этого. Так-то она права, живы — и ладно, остальное всё дело поправимое. Наверное. Но Юра так не считал, раздраженно цокая даже на малейшие заторы на ночных дорогах. Даже у аэропорта пробок было меньше, чем в центре Санкт-Петербурга. Те, кого они оклеймили самыми затихшими, попали под раздачу, судя по всему. В травмпункт можно попасть по куче причин. И Юра даже не думал о том, что это совпадение. Только не сегодня. До конечного адреса назначения они практически долетели, решив сократить путь через Чёрную речку. Путь-то сокращали, как могли, но всё равно доехали до травмпункта только к двум часам ночи. Припарковавшись у здания с чуть ли не единственными горящими окнами в округе, Аня с Юрой синхронно отстегнули ремни безопасности и вывалились во внешний мокрый мир. Травмпункт внутри ничем не отличался от обычного холла типичной в своем роде поликлиники. Светлое помещение с однотипными диванчиками, пустой стол справок, тишина в коридоре. Никого вокруг не было. Кроме тех, за кем они сюда и приехали. Саша с Пашей сидели аккурат на одном из диванчиков недалеко от входа. Паша грыз остатки шоколадки, а Кикир, сидя рядом, допивал, видимо, кофе из автомата около них. И все было почти что идеально. Кроме Анисимова. На одной из ног не было обуви, а джинсы были срезаны до колена. И как раз-таки ниже от колена вниз тянулся гипс прямо до пальцев на стопе. Зимний ботинок сиротливо стоял рядом, а в нем, чтобы не упал, еще более сиротливо стоял костыль, упираясь в ручку диванчика. И голова у Саши тоже была замотана. Выглядел Кикир, как сбитый летчик. Но счастливый и явно довольный, как кот, урвавший со стола батон колбасы. Заприметив в дверях Юру с Аней, тот приветственно махнул им рукой, потянувшись за костылем. Паша моментально сложил шоколад в фольгу и пропихнул в карман пальто, а потом принялся помогать Саше. Ребята были уже одеты — видимо, ждали только друзей, чтобы те уже забрали их, наконец, отсюда подальше. Пустой стаканчик полетел в мусорку, а шапка аккуратно налезла на разбитую голову. Личадеев придержал Кикира за плечо, пока тот неуклюже вставал в позу фламинго, и между делом успел улыбнуться все еще застывшим у дверей Юры с Аней. Ботинок Саша подбирает после того, как опирается на костыль, а затем бодро направляется к выходу. Выглядит тот взбудоражено, в отличие от Паши, лицо которого можно в воду выжимать, если вдруг захочется вести здоровый образ жизни. — Ну, собственно, как-то так, — выдает медиум негромко, когда все четверо сталкиваются около входа. Юра, всё еще пребывая в состоянии овоща, просто удивленно смотрит на развернувшуюся картину. Еще раз осматривает подбитого Кикира, а потом видит, что у Паши волосы мокрые, будто он час назад из душа вылез. Прядки спутанные все, влажные. — Что произошло? — задает логичный вопрос Аня, тоже смотря то на того, то на того, — хотя, ладно, давайте сначала в тачку загрузимся, всё остальное будет после. В машину они загружались почти что с боем. Первым делом было решено усадить Кикира со сломанной ногой, но тот трижды залезть нормально не мог — то здоровую голень сводило, то костыль за дверцу цеплялся, то гипс не пролезал. В конечном итоге Анисимов с горем пополам усиживается на заднее сидение, а Паша приземляется рядом, шмыгнув носом и натянув на себя расстегнутое пальто посильнее. Аня с Юрой, усевшись на передние сиденья, синхронно поворачиваются назад, чтобы послушать увлекательную историю того, что же произошло. Музыченко неотрывно смотрит на усталого и какого-то безжизненного Пашу — тот уже растекся по сидению, вяло наблюдая за всем происходящим. — Ну? — спрашивает Аня нетерпеливо, включив верхний свет. В машине резко стало еще более уютно, чем было до этого. — Это пизда, — отвечает Паша честно и негромко, закрыв глаза. Еще минут пять, кажется, и тот уснет прямо здесь. Если не минута, — точнее я не опишу. — Я этой мрази пизды дал! — довольно начинает Анисимов, наконец разобравшись с костылем. Край он укладывает Паше на коленки — тот косо смотрит, но ничего не говорит, — я дрался, как ебучий лев! Один против этой суки, прикиньте? — А почему один? — спрашивает Музыченко, не отрывая взгляда от медиума. Тот тоже мельком посматривает. Видит, что Юра на него прям смотрит, ему явно некомфортно. — Меня вывели из строя до начала легендарной битвы, — ухмыляется тот недобро, вновь шмыгнув носом, — и я все пропустил. Саша там один воевал. — Ну самое зло на тебя обрушилось, — тот пожимает плечами, — я бы очень хотел тебе помочь, но и у меня было весело… — Давайте пособраннее, — просит Аня, мельком проверив время и уведомления на телефоне, — что и когда произошло? — Всё было окей. Мы сидели в комнате у меня, был час до полуночи, — говорит Саша. Личадеев же рядом кивнул и прикрыл глаза. Разговор, видимо, будет вести один Кикир, — и тут эта мразота пришла. Ну я планировал дать по съебам сразу же на ближайший час, но один известный вам баран уперся рогом. Поэтому мы остались. Основная катавасия в ванне происходила, бабайка там зашкерился, ну Паша и пошел с ним разбираться. — Оставить друг друга в одиночестве было умным решением, — Серговна недовольно кивает, но довольный Анисимов продолжает.  — Паша пошел разбираться, но разбираться решили именно с Пашей. Скрутила эта сука его в первую же секунду. Я честно бросился следом в тот же момент, но меня практически прибило к дивану моему, — Саша повернулся к Паше, чтобы еще раз так выразить свои извинения, но тот, кажется, даже уже не слышал, — и пизда началась. Я водку открыл, плескать по комнате стал — так эту бутылку у меня чуть с кистью не выдрало. Разбилась она вдребезги, потом эти осколки в меня еще полетели. Но не суть. — Зачем вы водку купили? — вновь влезает Аня удивленно, — а Паша не знал, разве, что против нёкков этих водка бесполезна? — Юра тоже удивляется. Лично он, например, не знал, а вот к Паше уже вопрос серьезнее, — они любят водку и табак. Это их распаляет, наоборот, так, что потом хер прогонишь. — О, это я понял! — Кикир закивал, а Паша, сидящий рядом, тихонечко захрапел, отключившись сидя с приоткрытым ртом, — ну так вот. Разозлилась эта мразь прилично, как давай меня хуярить. Я даже не понял, что происходит… — Ну водкой вы оба её развеселили, я думаю, — ведьма кивнула, — и уже не убить хочется, а помучить сначала, что б жизнь мёдом не казалась. — Ну и вот, — тот чешет нос и поправляет шапку, съехавшую на лоб, — честно говоря, не помню уже, что там дальше было, я на таком адреналине действовать начал. Пиво открыл, тоже плескать стал. Помню, что больно было, у меня нога прям хрустнула, когда меня тварь эта на лопатки уложила. Там полная пизда началась, у меня аж дверцы шкафные попадали. Плохо помню, что и как, но потом это просто закончилось. Пиво не закончилось, а безобразие закончилось. Просто тихо стало, дышать легче стало, с груди боль пропала. Оно будто прям на мне сидело, дышать мешало. А тут оп — и всё, нет никого. Только Паша там в ванной то ли блюет, то ли кашляет, хер его разберешь, — тот нервно смеется, — ну я так повалялся-повалялся, меня Пашка и нашел. Нога пиздец болела. И башкой меня о что-то приложили. Мы долго думать не стали, сразу в травму поехали. Ну и всё. Там полчаса просидели, пока мне ногу заковали. Дальше вы уже приехали. — А с Пашей что было? — спрашивает Юра, вновь посмотрев на спящего друга. Кикира ему было очень жалко, но рассказывал тот с такой гордостью то, что он самолично разозленному духу пиздюлей вставил, что жалость вся мигом пропадала. Ну как тут жалеть? Человек через себя перешагнул, с мистикой раз на раз вышел в неравном бою. Это почти что достижение для вечно боящегося Анисимова. — Да всё с Пашей окей, — отмахнулся тот, — ну, уже. Эта сука ему решила, видимо, устроить примерно то же, что с одноклассником твоим сталось. Когда я его увидел, я подумал, что я умер и вижу его призрак. Или, наоборот, это он умер и пугает меня. Почти как утопленник — бледный, глаза на выкате, опухший весь, мокрый насквозь, течет всё. Ледяной. Но ничего, нормально вроде, в себя пришел. Переодели, согрели. Он, вон, меня на себе до травмы дотащил! — Анисимов улыбнулся и ткнул медиума в плечо локтем. Тот недовольно открыл глаза, пробурчав что-то согласное, и устроился поудобнее, скатившись пониже, — а тут минут тридцать пешком. Но с черепашьей скоростью и моими визгами весь час вышел. Как он стерпел меня, не понимаю… — Оно утопить его пыталось? — уточняет Аня, сумев извлечь из сумбурного рассказа главную мысль. — Да! — тот говорит так громко, что Паша снова дергается, сонно захлопав глазами, — прямо в ванной моей, блять. Соседям жопа, наверное, затопили мы их. А в ванную я не пойду больше, в пизду. Установлю себе душевую кабинку после такого невероятного приключения. Юра коротко переглянулись с Аней. У Ани было в глазах сочувствие и усталость, а у Юры уважение. Больше говорить было не о чем. Музыченко сам чувствовал, как его сон потихоньку накрывает. За последние сутки случилось слишком много всего, и мозг, перегруженный информацией, будто накормленный с ложечки, хныкал и отворачивался. Надо перезагружаться и отдыхать. — А у вас что было? — спрашивает Кикир с подлинным интересом, на что Юра негромко вздыхает. — Да всё нормально, — приходит на выручку Анечка, — на кладбище пробрались, от охранника дёру дали. Ритуал провели. Спокойно всё было, в принципе, — Анисимов закивал, судя по всему, поверив. И самое главное. Споры о том, куда же им поехать, продлились не очень долго. Юре было всё равно, куда примостить свою тушу, лишь бы упасть и уснуть. Аня не хотела жечь бензин и ехать на другую окраину города. Паша никаких решений, кроме сопения, не предлагал, и за него выразил мнение Кикир. Его квартира в пяти минутах езды отсюда, есть спальные места. Удобно. Немного бардачно из-за событий последних часов, но на переспать точно нормально. Если не заходить в ванную, конечно. В квартире действительно было бардачно. Юра аж присвистывает, оказавшись на пороге. Если бы не усталость, то он бы обязательно рассмотрел всё получше и повнимательнее. Здесь триллеры-боевики снимать можно сразу после детективов с расследованием на месте убийства. В спальне дверцы у шкафа действительно выпали, сиротливо лежав в рядом, в углу комнаты ближе у входа валялись осколки бутылки, видимо, от водки, характерные вонючие пятна расползлись по паркету. И стул компьютерный тоже был сломан — стоял, пародируя Франкенштейна, у входа на балкон. Шторы грязные, драные какие-то. Хотя, может, оно так и было. На стекле в серванте несколько грубых трещин прошло. Сразу видно, борьба в комнате развернулась нешуточная. Кикиру стало немного неуютно, и он хотел уже начать убираться, но был остановлен собственным же гипсом. Уборка производилась в три здоровые пары рук, и поэтому ликвидировать убытки заняло не больше минуты. Остатки алкоголя были протерты, а стекло вынесено в мусор. С чистотой было покончено, всё остальное подлежит только косметическому ремонту. В ванной же развернулись Мальдивы. Сама ванна была вся в черных разводах, а вода, не успевшая высохнуть, блестела на полу в свете потолочной лампы. Слой небольшой, конечно, но всё равно приятного мало. Бутылка водки около унитаза лежала пустая, а вот нетронутое пиво манило на стиральной машинке. Юра даже обрадовался — завтра будет, что с утра пить. Самым сложным на сегодня решением стал вопрос размещения. У Кикира даже постельного белья на всю ораву не оказалось. Паша, почти уснувший стоя в коридоре, трижды попросил пощады и любой горизонтальной поверхности, но друг был непреклонен. Поскакал в коридор, видимо, к соседям. И так как вернулся Анисимов без побоев, кроме тех, что уже были, там не спали. В свободной руке он принес две подушки и какие-то сложенные простыни. Второй раз поскакал за одеялами, но там уже на помощь пришла Анечка, просочившаяся в коридор следом за Анисимовым. Спальных мест, как обычно, было ровно на троих максимум. Два на кухне на разложенном диване, один в спальне. Может, и два, если очень сильно потесниться, но это уже не сон, а банка тушенки. На балконе от старой кровати обнаружился почти новый матрас, который Саша все хотел выкинуть или отдать назад арендатору, но ноги не доходили. Теперь уж точно не дойдут ближайшее время, поэтому использовать его можно было с пользой. — Можно я с Пашей лягу? — спрашивает Юра, пока не началась делёжка мест, — ну, на кухне. Там мы вдвоем поместимся. — Можно, — отвечает Аня за Кикира, смекнув, что тот затормозил с решением, — мы тогда в комнате. Саша на кресле, я на матрасе. — С чего это? — Саша не соглашался. Дама должна спать на удобном, а он как-нибудь перекантуется ночку, ничего с ним не случится, — давай на кресло, я лягу вниз. — У тебя нога сломана, если ты забыл, — Анечка тоже не сдавалась, — и если ты захочешь встать поссать ночью, то тебе придется ползти. Да и не только ночью. Ты с пола не встанешь без чужой помощи, — тут ведьма была права. Кикиру очень хотелось поспорить, но аргументов не было, как ни крути. Потихонечку начали укладываться. Саша со своей ногой разместился на разложенном кресле, поставив костыль рядом, а Аня заняла матрас чуть подальше от балкона. Паша же с Юрой на кухне молча раздвинули диван и постелили себе там. Простыни нашлись на каждого, а плед, так как с окна дуло, пришлось делить на двоих. Но обоим было уже как-то всё равно. Время с этой возней перевалило за три, хотелось уже лечь и забыться до завтрашнего утра. — Если я проснусь ночью от скрипа вашего дивана, я буду недовольна! — предупреждает Серговна, наливая себе воды в кружку перед сном, а Юра честно-честно кивает. Подумать только, за кого Анечка их принимает? Скорее всего, очень даже за тех, кем они являются, раз вбрасывает такое просто так. Девушка желает им спокойной ночи и прикрывает за собой дверь в коридор, оставляя их наедине с горящим светом над раковиной. Время стремительно приближалось к половине четвертого. Юра стягивает с себя свитер, оставаясь в футболке, и наблюдает за всё еще сонным Пашей. Тот, усевшись на расстеленном диване, упорно боролся с ремнем на штанах. Музыченко не отставал — тоже за свои джинсы принялся. И как только разделся до трусов, сложив одежду на стул за отодвинутым столом, вновь посмотрел на Пашу. И завис. Практически все ноги, бедра уж точно, были усеяны крупными и мелкими синяками. Местами они были небольшими и почти незаметными, красновато-фиолетовыми, но некоторые практически наливались кровью. Огромные. Самый большой — на левом бедре близ колена спереди. Большущее фиолетовое нечто, по краям обрамленное багровыми разводами с синими вкраплениями. Очень четкая форма челюсти и видные зубы. Другие синяки, хоть и были меньше, но тоже сходу напоминали укусы — сильные, резкие, рваные, будто в кожу вцеплялись, а после оттягивали с мясом, оставив после себя кровоподтеки. Музыченко почти что передернуло. — На руках тоже так, — негромко отвечает ему Паша и пытается перевернуться на бок. Юра бесстыдно хватается за его голень и держит, чтобы рассмотреть получше. Ближе к ступням не было ничего, только мелкие и бесцветные отметины какие-то. Все синяки кончались на уровне колена, но выглядело это все равно жутко. У Музыченко аж внутри все дернулось от того, насколько это неправильно и нечеловечно выглядело на Паше, — и на спине парочку, наверное, тоже есть. Болит. Изгрызло оно меня конкретно так. Музыченко ничего не отвечает, только брови хмурит. Эмоциональное состояние крайне ровное и настолько выебанное, что даже реагировать нечем. Надо поспать с этой мыслью и подумать о ней с утра. Он отпускает ногу друга из захвата и гасит свет на гарнитуре. Наощупь находит диван и укладывается под простынью, слыша, как Паша в полутьме рядом с ним вздохнул о чем-то своем. Юра устраивается удобнее, уложив руку под подушку, и чувствует, как на него накатывает усталость. Прямо с ног — они будто неподъемные. Голова гудит от мыслей и эмоций. Скрипач возится еще с секунд двадцать, пытаясь улечься нормально, а потом вздрагивает, по чужому теплому дыханию поняв, что Паша оказался практически вплотную к нему. Глаза к темноте еще не привыкли, но сомнения в том, что Личадеев подкрался во тьме, нет никакого. Да и запахло Пашей — к этому Юра привык уже и знал, что от друга веет именно так. Чем-то неописуемым и ненавязчивым, кожей и приятным, по-дурному соблазнительным. Просто Пашей в его картине мира. И Музыченко снова не удивляется тому, что его целуют. Не так сухо и быстро, как тогда на прощание, а влажно, хоть и ненастойчиво, не прижимаясь и не вжимаясь. Как будто хотели чмокнуть, а остались в таком положении, решив заглянуть и на чай. И Юра все сам делает — целует в ответ, чувствуя себя каким-то слишком поддатым от такого простого действия. Разморило его моментально, будто алкоголь в голову ударил. Не просто касается в ответ, а вжимается губами в губы крепко и плотно. Отдельно целует верхнюю, носом в нос вписавшись. У Музыченко мозг не соображает толком, но целоваться всё равно, несмотря на это, приятно. Паша укладывается рядом, не отрываясь от губ, и чувствует, как его обнимает чужая рука, прижимая к себе. Юра не знает, что это. Это он так от самого себя убежать пытается, от мыслей, или просто расслабиться хочет. Понимает только то, что он, наконец-то, с удовольствием дорвался до тепла Пашкиного тела. Руками под толстовку ему лезет и чувствует, как тот вздрагивает крупно, обнимает крепче и всё также целоваться легче, выпутываться не хочет. И Юре ощутимо легче становится — и на сердце, и в голове. Отпускать это приятное наваждение, что-то в мозгу переключившее, не хотелось. Юра проваливается в сон почти моментально — кажется, еще тогда, когда он даже от Паши не отлип, хотя последние полусонные минуты они просто губы друг другу облизывали. И руки под толстовкой его оставил, чтобы погреть одновременно и его, и себя. И впервые за долгое время сон был долгий-долгий, но при этом спокойный. Снилось что-то тягомотное из прошлого, какой-то солнечный день. Кажется, в университете дело было. Шли пары, длинные и беспощадные. Проснулся Музыченко тогда, когда ощутимо уже надоело спать. Глаза открылись не сразу. Первое, что случилось — холод. Ногам было морозно. Холод растекался по икрам из-за того, что Паша, во сне перекрутившийся, решил поджать ноги и упереться пятками в чужое тело. Чужих тел рядом было немного, под обстрел попал именно Юра. — Замерз? — спрашивает скрипач хрипло, не раскрывая глаз. Снизу раздается сдавленный стон согласия. Юра даже глаза приоткрывает на всякий случай. Спал Личадеев, видимо, тревожно. Вся постель около была смята, а простынь вообще почти на пол сползла. Вот тот и попытался под Юрину залезть, но залезли только голые ступни и почему-то левая рука. Музыченко её даже чувствовал — лежала она на ноге. А головой Паша разместился на груди. Но так, очень шатко, вот-вот съехать мог, на краю груди только один висок лежал. Юра аж дыхание задерживает, чтобы тот не упал. Неужели другу так лежать удобно? От одного движения скатиться вниз может. Но того, кажется, всё устаивало. Музыченко аккуратно тянет простынь за край, вытаскивая её из-под Паши, а потом накрывает их обоих — себя хотя бы по грудь, а того почти до носа. Сверху еще плед подтягивает, который практически к ногам сбился. А вот до телефона дотянуться практически невозможно. Лень настолько, что даже руку лишний раз поднять сложно, что тут говорить о каких-то телодвижениях в сторону подоконника. Рядом с телефоном Юра никогда не спал, всегда боялся раздавить его во сне, поэтому клал подальше. В молчаливом и прохладном утре проходит какое-то количество времени. Музыченко в деталях рассматривает кухню друга под аккомпанемент негромкого храпа и успевает выучить всё наизусть настолько, что от вида уже тошно становится. В соседней комнате тихо, по крайней мере, звуков никаких через дверь не слышно. Только тиканье часов, но это если уже совсем слух напрячь в моменты, когда Паша затихал. Через некоторое долгое время тишину промерзлой кухни нарушает телефонный звонок. Юра даже вздрагивает от неожиданности. Звук исходит откуда-то из недр того месива, в котором они лежали. И телефон был явно чужой, такого рингтона у Музыченко издавна не стояло. Медиум с недовольным ворчанием, дернувшись, скатывается с теплого належанного места и шарит рукой в попытках отыскать телефон с раздражающей мелодией. Юра проснулся уже давно, час точно прошел, и ему нормально хотя бы потому, что он не сонный. А вот Паше, дремавшему до последнего момента, явно неприятно. Телефон находится не сразу. Личадеев даже матерится негромко, хоть и протяжно, видимо, начиная беситься. Но через секунд пять-семь мелодия обрывается, и Паша затихает вслед за ней, возвращаясь на Юру. Укладывается уже не на грудь, а утыкается лбом в плечо, шмыгнув носом. Телефон, видимо, остается в месиве простыней и тел. — Кто звонил? — спрашивает Музыченко хрипло и заодно, пользуясь моментом, прокашливается. — Макс, — сонно тянет тот, а после зевает, — одногруппник, — раздается не очень отчетливое, — спрашивает, наверное, приду ли я на пары. — Не будешь перезванивать? — Да пошли все к черту, не хочу никого видеть, — тот вновь шмыгает носом и прижимается теснее, вновь закрывая глаза. Юра кивает вместо ответа и тоже опускает веки. Паша теплым воздухом через нос пыхтит тому в руку. — А времени сколько? — Почти двенадцать, — уже тише отвечает тот и почти сразу начинает сопеть. Видимо, опять заснул. Юру полностью устраивает это сонное лежебокое царство. Вот так бы всегда. Поспать подольше, а потом поваляться от души. Музыченко опускает голову и клюет друга в макушку. Тот довольно улыбается, щекотнув горячим дыханием руку, а потом снова затихает. Наверное, минут через пятнадцать-двадцать, когда Юра чуть заново не уснул из-за закрытых глаз, дверь на кухню открывается. В комнате появляется Аня, растрепанная и какая-то невыспавшаяся, с кружкой, в которую вчера воду себе наливала. Она замирает взглядом на диване, видимо, задумавшись о своём, а потом здоровается кивком, сонно протерев один глаз. — Доброе утро, — негромко отвечает ей Юра, зевнув. Если они не встанут в ближайшее время, то пролежат до вечера, если не до завтра, — как вы там разместились? — Да нормально, — хрипловато говорит та и наливает себе воды из кувшина с фильтром, — я на матрасе, Саша на кресле. Но он спит еще вроде бы. А вы? — улыбается она хитро и так проницательно, будто у Музыченко всё на лице написано. — Замечательно, — почти нечленораздельно бормочет Музыченко на выдохе, потягиваясь. Паша, смещенный с места, упорно придвигается снова, и скрипач, аккуратно высунув руку из-под одеяла, запускает ему руку в волосы. Трепет аккуратно по голове, пряди сквозь пальцы пропуская, — не выспалась? Ты помятая какая-то. — Да хуево чего-то, — опирается та на столешницу и пьет потихоньку, щурясь от яркого света. Сегодня было пасмурно, это Юра уже и так понял. Небо, как и ночью, крепко было затянуто тёмными облаками. Наверное, быть дождю. Услышав, что девушке нехорошо, Музыченко хмурится и вопросительно смотрит на неё, ожидая пояснения, — после вчерашнего, наверное. Я ждала примерно такого, — та допивает воду и вновь тянется к фильтру, — Паше тоже, я думаю. Я едва заставила себя на ноги встать. — Я все еще борюсь с собой, как видишь, — скрипач делает паузу. И всё еще не понимает, что с ними не так, — а как хуево-то? — Да будто я не спала несколько дней, а бухала беспросветно, — раздается честный ответ от Анечки, а после та вновь присасывается к воде. Видимо, похоже на не самое приятное состояние похмелья. Юру аж передергивает. Разговор на этом заминается, а ведьма присаживается на стул у отодвинутого стола и сонно трет глаза, погружаясь в себя. И Музыченко прям со стороны видит, как ту хуевит. Наверное, Паша потому и не открывает глаз до сих пор, хотя уже не спит, а просто дремлет. Кухня оживает минут через пятнадцать, когда на неё подтягивается Анисимов. Тот тоже не был похож на эталон бодрости, но чувствовал себя вполне сносно, никаких болей и слабостей не было. Чего нельзя было сказать о Ане, которая привалилась к стенке и никуда не уходила, держа голову на выставленной руке. Утро таким и было — слабым и сонным. И холодным. Серговна даже за одеялами в комнату возвращается, взяв и себе, и Кикиру. Тот расселся на свободном стуле, отведя в сторону ногу в гипсе. Юра уже даже и забыл сначала, что друг раненый, вспомнил только тогда, когда тот на кухню прискакал. То, что друг скачет, еще из комнаты было слышно — кресло у него от входа далеко, прямо у балкона стоит. Музыченко и правда показалось, что они ночью не с нечистью боролись, а пили, пили много и долго. Все помятые и усталые, Паша до сих пор в плечо сопит. Улыбается сквозь сон, когда на Юру нападает коварное желание утренних тактильных поросячьих нежностей. У Юры такое состояние, нуждающееся в касаниях, по жизни было, а по утрам и вечерам активировалось особенно сильно. Сейчас еще и обстановка располагает. Саша все посматривал на них, но ничего не говорил, хотя наверняка очень хотелось. Только чая предложил, поставив чайник. Серговна в ответ выдает идею пожрать, чтобы развеять обстановку. Предложение было принято моментально. — У Кикира сосиски есть, — сдает друга с потрохами медиум, наконец, проснувшись окончательно. Перелёг на свою подушку и смотрел на всех в кухне сонно и немного осуждающе, не выпутываясь из простыни. Юра, не выдержав разлуки, под неё руку запускает и нашаривает чужую ладонь. — Можно их сварить, — кивает Анисимов, — но больше нет ничего. Коллективным советом сосиски в качестве позднего завтрака были отклонены. У Кикира и так есть нечего, забирать последнее — кощунство. И, тем более, у того нога сломана, хер он теперь что домой дотащит. Надо пожалеть друга и поэкономить. Именно поэтому мнения об обеде немного разделились, и каждый полез за своим. А раз уж заказывать, то заказывать на всех. Паша с Юрой сошлись на чизбургерах с картошкой, Саша тоже не отказался, и у Ани не осталось выбора. Она лишь вздохнула, и, забрав у Юры телефон, пошла выбирать свою порцию. Вместе с этим было решено заказать Кикиру отдельно чего-нибудь замороженного, чтобы тот лишний раз из дома не выходил, честно поделив цену на всех, кроме него. Он пострадавший, всё-таки, по их вине. Тот был против, но его никто даже не слушал. Минут через сорок, когда с обеими доставками было покончено, на разогревшейся кухне приступили к трапезе. Сдвинули стол обратно к дивану, решив не разбирать его, и принялись за еду. Ощущение нового дня полностью завладело квадратными метрами. — Самое время, мне кажется, обсудить всё то, что было недосказано ночью, — вновь предлагает Никитина тему на обсуждение, и все, поглощенные поздним завтраком, соглашаются, — первое, что мне интересно, — та вытирает рот салфеткой и смотрит на Пашу, уплетавшего свой двойной чизбургер. Медиум был цветом почти что с простынь, но ел охотно, хоть и признался Юре получасом ранее, что ощущает он себя на десять алкоголиков из десяти, — Паш, вот скажи мне, что было в твоей башке пустой, когда ты водку вчера решил купить? — Я идиот, — признает тот честно, кивая и активно жуя, — я не знаю, почему я не сообразил, — ну подумаешь, что не додумался. Главное, что живы все, почти здоровы. Музыченко тоже бы обязательно проебался на его месте — сам он бы тоже наверняка купил водку, если от кого-то надо было бы защищаться. Но теперь, кажется, уже не от кого, и скрипач пока что не мог это даже в голове уложить так, чтобы оно усвоилось и впиталось, — я знал, что против водяных нельзя водку, но не подумал о том, что нёкки тоже к ним относятся. — Вылил бы ты пива, то вы оба бы не пострадали, — Аня недовольно продолжает ругаться, хоть и лениво в силу дурного состояния. Паша от неё прятал ноги под простынью, не давая увидеть синяки. И Юре тоже, если честно, не особо хотелось на них смотреть. Вчера он уже всё увидел. — Ну уже всё, — встает на сторону друга Музыченко, отправив в рот картошку. Теплая, вкусно, аж жизнью напитывает, — это осталось во вчерашнем дне. Вылил и вылил, хуй с ней. Хорошо то, что хорошо закончилось. — Защищай голубка своего, защищай, — лукаво закивала Аня, вновь принимаясь за еду. Кикир лишь улыбнулся ехидно, не сумев спрятать это за усмешкой. Юре аж как-то неудобно стало. Всем всё, кажется, понятно и так без лишних слов. Они между собой всё еще не разобрались, но что-то внутри подсказывало, что этот процесс запустился непроизвольно. — Мне больше другое интересно, — виртуозно переводит тему Музыченко и видит, как у Серговны глаза азартом горят. Ей явно нравилось поддевать их обоих, — почему меня оставили напоследок? Почему так долго проклятие это до меня шло? И почему тварь эта всех прикончить за раз не могла? — Есть у меня несколько вариантов, — девушка отрывается от еды и произносит это не сразу. Говорить с набитым ртом ей было неудобно, — хотя бы потому, что ты скрипач. И ирония в этом есть, согласись, — Юра не может не согласиться, — ну как же мастерам игры на скрипке не разделаться с тобой, как с самым сладким куском? — Паша кивает в подтверждение, тоже согласившись то ли с тем, то ли с другим, — и была у меня еще одна теория интересная, хоть и менее подтвержденная. Мною. Но ночью всё почти сложилось, — Музыченко вопросительно на неё смотрит, — ты дату смерти помнишь же? Одноклассника. — Ну да, — тот кивает. И так помнил, а ночью освежил воспоминание на могильном камне. Шестнадцатое февраля две тысячи четырнадцатого года, — а как это связано? — Магия чисел и прочее волшебство, — та ухмыляется, — тебе сколько? — Двадцать четыре. — А в сумме дата его смерти двадцать четыре дает, — девушка цыкает языком и вновь принимается за бургер с курицей, оставив остальных на кухне в легком смятении. Юра даже загрузился немного, вскинув брови, а Паша рядом жевать перестал. — Ахуеть, — выдает Кикир пораженно — у него аж картошка из пальцев выпадает. Изумлен тот был до глубины души тем, что между всем этим связь какая-то есть, — может, совпадение? — Возможно, — кивает ему ведьма, — не спорю. Но нумерология с мифологией связаны достаточно тесно. Я думаю, что резон убивать тебя последним был именно в ехидной сути близости в музыки, а дата, точнее, год, просто был выбран за счёт одноклассника их. Да и плюс «двадцать четыре» — число значимое. Суточный цикл, например. Короче, говна там немало, разбирать до утра можно. Но ответ на твой вопрос скорее всего именно такой. Утверждать ничего нельзя, — девушка улыбается, а Юра заслушивается, — но всегда можно предполагать. — Тогда дальше мой вопрос, если можно, — влезает медиум в диалог, — может, подскажет кто. Когда я… Оказался в непростой ситуации ночью, — красиво обошел, — то услышал кое-что. Только в воду меня закинуло, так крик какой-то был. Не знаю даже, чей именно. Он явно не с поверхности шел, — Паша обвел взглядом трапезничающих, — я подумал, что Саша, но звук и правда не из комнаты был. Я бы понял, что это он. — Мне казалось, что я читала об этом, — отвечает Анечка чуть погодя, когда парень вновь принялся за еду, — крик раздается, когда быть утопленнику. Это не только нёкков касается, а любых водяных в целом. Утопающий обычно его и слышит, и это знаменует только скорую смерть, — Юра, услышав это, даже замер. Что-то ему это напоминает. — Опять волынку тянуть начинаем, — протягивает Паша слишком спокойно для человека, которому посулили смерть. Музыченко тоже должен был умереть, и сущность не останавливалась в своих попытках дотянуться до него своими загребущими ручками, — теперь уже за мной придут. — Не думаю, — ведьма мотает головой, и Юра смотрит уже на неё. Взгляд у неё ясный. Кажется, она не сомневается, — бабайка упокоился с миром. Или со злом, не знаю уж, что у него там. Но вас двоих точно в покое должно оставить. — Годом раньше, годом позже, — пессиместитечски подмечает медиум, и Юра не выдерживает такого негативного настроя. И поэтому сам меняет тему первым, пока они всем коллективом не погрязли в отчаянии. Атмосфера сонного и запоздалого утра и так смазанная и пустая — не хватало только всё ухудшить. — А суть в чем? Как оно проворачивалось всё? — В смысле? — девушка делает глоток чая и морщится. Видимо, слишком сладко. А Юре кажется, что он вообще из жизни выпал в последние дни. Думал только о том, что ему делать с собой и Пашей, а всё остальное как-то на второй план ушло. Будто и не было такого в жизни. — Ну вот всё случилось. Все ребята тоже туда же, — о случившемся Музыченко выражался исключительно с подбором слов без остальной сути, — причем все. И я. Как оно контролировалось? — Судя по всему, приходило ко всем негодяям, которые баловались чёрной магией. В нашем же случае это Смирнуха с Соней, — ведьма недовольно хмыкает, — и сама Соня тоже про это говорила. Вызывала она всех подряд, а пришел бабайка. Даже могу предположить, что бабайка в облике Вани. Или даже наоборот, — Паша энергично закивал, натянув на плечи простынь посильнее. Юра заметил, что она оголила бедро с кровоподтеками, но друг сообразил быстрее и всё сам поправил. — Пришел он первый раз ко мне во сне после какого-то ритуала. Не помню даже, когда. Года два назад. Два с половиной, может. — Он? — Личадеев оживился, — кто? Кого ты вызывала? — Вызывала я всякую дичь, — девушка вздыхает, — а пришел он. — Вот примерно так оно и передавалось скорее всего. Цеплялось ко всем, к кому только можно, сил набираясь, чтобы добраться до кого-то. Цели достигло — и в подполье, снова силы копить. — А силы, видимо, какие-то промежуточные жертвы? — догадывается Анисимов. Сидел и слушал он с подлинным интересом. Повязку ему сняли как раз перед завтраком-обедом. Близ уха сзади обнаружилась припекшаяся кровь, буквально пару капель, но приятного было мало. Бинт тоже, видимо, испачкался за ночь. Никитина кивает ему, не произнося в слух, кто именно. Всё, опять же, всех знали сами. И почти всех лично. Один Паша в живых никого не застал — его в театр затянуло уже после кончины Игоря. — Вот и ответ на вопрос, почему оно сразу всех не замочило. Нечисть нечистью, но не такая она всесильная, как нам кажется, предел ресурсов есть у всех, — завершает девушка неоднозначной мыслью, и Юре ничего не остается, как согласиться. Оставшийся день пролетел максимально лениво и незатейливо. Никто никуда расходиться не собирался. Сидели они так все вместе на кухне практически до вечера, разговаривая обо всем, до чего только язык дотягивался. В ванной подсыхало — даже вытирать последствия не понадобилось. Из-за открытой двери потихоньку суше становилось, уровень воды совсем уже на нет снизошел. А соседи с жалобами до верхней квартиры не добрались, значит, и вода до них тоже нет. Проблемой меньше. К завтра наверняка уже совсем сухо станет. Вопрос только в том, сможет ли Анисимов жить теперь в этой квартире, полной ужаса и нечисти для него. Вся нечисть вроде как упокоилась там, где и должна была лет пять назад. Свежи только воспоминания о ней, которые больше на сон похожи, нежели на что-то настоящее и ощутимое. Из более ощутимого и осознанного — травмы квартиры и тел, некстати оказавшихся в ней. Даже палец у Юры не жгло, хотя он уверен был, что болеть будет еще несколько дней. Провалялись Юра с Пашей практически до вечера. С дивана не вставали, протянули ноги и лежали, уткнувшись то друг в друга, то в телефоны. Собираться было решено тогда, когда за оконным стеклом совсем стемнело. Может, Кикир и рад будет чему-то живому в квартире после предыдущей ночи, но напрягать друга излишним присутствием не хочется. Он и так косится постоянно на них двоих, а потом моментально взгляд отводит, понимая, что замечен. И Юра его даже, наверное, понимал. К медиуму с ведьмой не ходи, и так ясны причины косых взглядов. Не особо приятно, конечно, но хотя бы не говорит ничего, хотя наверняка очень-очень хочется. Паша не стал спрашивать, пойдет ли Юра с ним. Уверен был, что да, поэтому просто молча ждал в коридоре, обуваясь, пока у Музыченко над ухом совесть гудела. Решил диван после себя собрать, чтобы другу со сломанной ногой не кряхтеть этим же вечером. Изначально негласно планировалось, что Аня их подкинет куда-нибудь, хотя бы до метро. Но прямо перед выходом обнаружилось, что ведьма, отошедшая полежать, спала. Будить не стали — распрощались тихонько и в темную парадную вывалились. В лифте медиум руку Юры нашарил и сжал аккуратно. Тот даже не заметил сначала, взглядом в стенку впившись, а потом ухватил в ответ, хоть и в слух ничего не сказал. На улице было влажно и свежо. Музыченко полной грудью вдыхает, куртку чуть расстегивая. Паша около него наоборот в пальто закутался и носом шмыгнул, руки в карманы спрятав. Первые минуты две они шли молча, но в итоге медиум не выдерживает первым. — Юр, — спрашивает Паша таким тоном, что Юра моментально понимает, что разговор сейчас будет не самый простой. И до темы обсуждения он сам доходит. Личадеев и так молчал те самые сутки, которые он ему пообещал на диалог после. И время, кажется, настало. Если Юру позавчера в это носом ткнули бы, то он скорее всего бы ушел от ответа, как и от самого разговора. Но сейчас он уже уверен, что готов к нему полностью — он, кажется, разобрался во всём до конца, и именно поэтому кивает уверенно, пряча руку в карманах. Улица до метро перед ними простиралась темная и безлюдная. В воздухе застыло ожидание ливня — наверняка скоро небо дождем разразится, как и вчера. Пора бы уже, и так холода задержались, — что дальше делать? Со всем этим, — добавляет тот сразу после, чтобы Музыченко от ответа не ушел, — с нами что делать? — Ну, а ты сам как думаешь? — Юра останавливается, чтобы прикурить. Предлагает и Паше, но тот мотает головой. Не хочет, видимо. Выпускает клубочек пара изо рта и руки в карманы прячет, в пальто своё вжавшись. — Я ничего не думаю, — отзывается тот как-то слишком резко, и Юра понимает, что сейчас Пашу почти насквозь видно. Он будто самого себя приоткрывает и посмотреть дает не то, что он думает, а что чувствует на самом деле. А это уже явно что-то новое и неразгаданное, — я всё сказал уже. — Скажи еще раз, — довольно просит Юра и пускается в путь дальше. Паша сначала оторопел, но потом направился следом. — Ты издеваешься, — вздыхает тот устало, видимо, уже жалея, что они решили пойти до метро вместе. А Музыченко едва ли открыто в голос не ржет. — Не издеваюсь, а прошу тебя повторить, что ты ко мне начувствовал. — Понукает меня еще, — раздается недовольное от Паши. Он стягивает размотавшийся шарф туже, а потом снова руки в карманах прячет, поправив очки перед этим, на нос сползшие. Нервничает. Юра не помнит вообще, чтобы они днём были на нем. Все прошедшие сутки смазались в одно полотно непонятного цвета, и скрипач даже не сразу сообразить может, когда было завтра, когда оно кончилось, и что за коварный зверь сегодня, — мне кажется, что я тебя люблю, — выдает Паша резко и смурно, будто ему воздуха не хватает. А Юра только кивает. Если бы ему сказали про это неделю назад, он не знает, что бы вообще смог сделать в сложившейся ситуации. А сейчас он тверд и уверен, — я даже тебе могу объяснить, почему я так думаю. — Ну попробуй. — Мне уже на все недостатки твои плевать, — продолжает медиум, смотря под ноги, — какие только есть. Готов со всем смириться. Нравится — это нравится, а любить — это любить. — Поистине умная мысль. — Я никогда такого не чувствовал раньше, — признается Паша, — у меня ничего в голове нет, кроме этого. Мне хочется только о тебе думать, всё бросить, лишь бы тебе так лучше и проще было. Как в той фразе ебучей про цветок. Нравится цветок — сорвешь и любоваться будешь, а полюбишь его — ухаживать и лелеять будешь. Я знаю, что это неправильно, но ничего не могу с собой поделать, — все эти слова от Паши выглядят неестественными и выжатыми — наверняка потому, что тот через себя уже раза три переступил, чтобы мысли попытаться во что-то оформленное собрать. — С пиццей мы себя сравнивали, а с цветками нет еще… А какие есть? — спрашивает Юра заинтересованно, затянувшись с удовольствием. Под вечер начинало морозить, — недостатки, в смысле. Не цветы. — Глаза у тебя хитрые, — сдается Паша окончательно после небольшой паузы с тяжелым вздохом. Понял, что с Музыченко он каши не сварит — тот всячески его сейчас отталкивает и отшучивается, хотя мог бы посерьёзнее отнестись. — Признаю, — Юра и не спорит даже. Глаза хитрые от отца ему достались, он весь в него пошел. Недостаток и недостаток, хитрые и хитрые. Зато красивые наверняка, это тоже не отнять. Личадеев пыхтит недовольно, видимо, пожалев уже, что разговор об этом завел, и скрипач решает сдать назад в своем шутовстве, — Паш, что ты нашел во мне? — спрашивает Музыченко максимально серьёзно, увидев, что Паша уже заёрничал. Дальше сейчас уже сам от вопросов уходить начнет. Надо ломиться напролом. — Глаза хитрые, сказал же уже только что, — отмахнулся тот. Обязательно ушел бы куда-то в сторону, будь у него такая возможность, но увы — им было по пути. На Юру хотелось искренне и по-детски подуться. — Ты меня не понял, — продолжал гнуть своё Музыченко. Нахохленный медиум его веселил, — как это случилось? Что произошло такого, что ты втрескался в меня так крепко? Я же вижу. — Может, ты приворот на меня сделал, — бурчит Паша в ответ и шмыгает носом, — откуда я знаю, почему так случилось. Я не предполагал, что ты мне понравишься. Изначально. — Даже не засматривался? — Было не до того, — было видно, что Личадееву этот разговор очень не нравится. Он явно не привык говорить о подобном, в том числе и о том, что он чувствует, а не думает. Юра как раз-таки за счет своей эмоциональности больше чувствовал, а Паша думал, редко пускаясь во все мысленные тяжкие. Ему легче проанализировать и к выводу прийти, что же такое случилось, чем трепаться о том, какие же причины у такого несчастья были, — наверное, хуево так говорить, но ты сам меня заставил фактически. Ты рядом был, — Юра чувствовал, что слова ему извлекать из себя титанически трудно, практически неподъемно. Чувствовал и видел, поэтому и ценил, что Паша с ним так открыт, — тебе не всё равно было. Вот я и почувствовал, что я какой-то особенный, что ли. Что я значу что-то. А потом оглянуться не успел, так ты тоже для меня особенным оказался. Это само случилось. — Получается, что особенный, — соглашается Музыченко довольно и улыбается хитро, продолжая наблюдать за тем, как Паша изворачивается, утопая в своих же чувствах. Волю он им редко давал, судя по всему, так пусть хоть сейчас почувствует, а не подумает, как он обычно любит этот делать. Скрипач знает, что Личадееву очень хочется в ответ то же услышать, хоть и понимает, что, кажется, уже не надо. Утра вместе ему было достаточно, чтобы понять, что его явно не отталкивают. Наверняка Паше и этого достаточно будет. Юра уверен в том, что тот, как ребёнок, всё равно будет свои чувства нянчить, как младенца в колыбельке, и любить до тех пор, пока мир не схлопнется, пока очередной взрыв сверхновой не случится. Или пока Юра вновь не покажет себя мудаком, как он обычно умеет это делать. Обижать Пашу ни в коем случае не хотелось — тот и так дикий, с людьми на контакт не всегда идет. Если потерять эту «особенную» связь между ними, то нить Ариадны, ведущая на выход из сложный перипетий отношений, которые Музыченко не всегда были ясны, скорее всего разорвется раз и навсегда. — Я ничего не собираюсь от тебя требовать, — выдает Паша негромко после недолгого молчания, выдергивая Юру из своих размышлений. Музыченко удивляется даже, замечая, что медиум совсем поник как-то. Видимо, тоже загрузился. — Дурак ты, — отвечает ему скрипач после недолгого молчания, а после просовывает руку в чужой карман, чтобы сжать его пальцы. Знает, что Паше так спокойнее — он прется от любых касаний в свой адрес, кто бы и где его не трогал. А если это Юра, так вообще крышу наверняка сносит. Да даже не наверняка, Музыченко видел, как тот в лице менялся. Сразу наружу лезет то, что он спрятать пытается, как ему это нравится, как он хочет этого вместе с чувством собственной исключительности для кого-то. Медиум сначала дернулся и не дал пальцы взять, но потом всё равно сдался. И Юра заметил, как тот улыбку спрятать в шарфе попытался, поэтому лишь теснее руку сжал, большим пальцем чужой указательный обведя. Ладонь у Паши теплая была, мягкая и нагретая. Правая — не та, которую он резал обычно. И Музыченко тоже поплыл, наслаждаясь минутной нежностью на полутемной улице. Всё равно вокруг нет никого, могут себе позволить. До метро они так и добирались, Юра руку из чужого кармана не вытаскивал. Паша всё посматривал на него косо, но не спрашивал ничего. А ближе к концу дороги тоже решил закурить. Прощались они достаточно долго для того, чтобы успеть подмерзнуть в практический ноль. И это если дорогу еще учесть. Паша решил, что поедет он на наземном транспорте — так ему до дома намного быстрее, и именно поэтому пришлось идти дальше, чем вход в метро. Музыченко последовал молча, даже не думая сливаться. — Я раньше, когда работал вон там, — махнул медиум головой на «Атмосферу» прямо у метро позади, — домой иногда пешком добирался, иногда на автобусе. Сто двадцать второй, — Юра прикинул лишь то, помнил ли он у дома друга автобусные остановки. Вроде не было, — там прям, где сквер этот, на другой стороне остановка прям на уровне дома моего. Удобно. Всего пятнадцать минут. Юра не спорил. Автобус — так автобус, метро — так метро. Пашу хотелось проводить до последнего транспорта хотя бы из принципа, и не так важно, что именно это будет. Заодно еще разок покурить успеет. Да даже не так важно, успел или лет — хотелось побольше времени с Личадеевым рядом провести. Кто знает, когда они встретятся в следующий раз. Сто двадцать второй маршрут они ждали, наверное, еще минут пятнадцать. Ходил он редко. Паша даже ныть начал, что лучше бы пешком пошел, уже на полпути был бы. Юра идею не одобрил. — Застудишься! — пробормотал тот с чувством собственной важности, — а я, дурак, за тобой пойду, тоже себе почки отморожу. В больнице оба валяться будем явно не неделю. Кто позаботится о наших детях? — Чё? — Паша опешил и напрягся. Замер, глаза удивленно вытаращил и к Юре повернулся, — каких ещё детях? — Наших, — довольно брякнул Юра, наслаждаясь замешательством Паши, — не ссы. Ты же сам мне нагадал, что детей у меня в ближайшие лет десять не предвидится, — точно. Паша, услышав это, заметно подуспокоился, — а вот котика твоего жалко будет. Бабуля не приехала же еще? — тот мотнул головой и шмыгнул носом в такт, — вот. Его кто кормить будет? У тебя там не настолько паранормальная активность развита, чтобы корм сам в миску лился. — Верно, — вздохнул медиум и прищурился. Нужный автобус вывернул из-за поворота, тепло освещая перед собой дорогу рыжим числом «122», — Муху жалко. И почки жалко. — И птичку жалко, — отвечает ему Юра, процитировав Шурика. Паша лишь улыбнулся и шарф на лицо натянул, чтобы Музыченко при всех поцеловать на прощание не додумался. Юра ловко обходит преграду одноруким объятием, а медиум подбородком через ткань в щеку чужую вжался, чтобы колючий холод прогнать. Дома Юра мог наконец-то оказаться наедине с собой и своими мыслями. Общее состояние разбитости не ушло никуда. Сначала скрипач думал, что это из-за такого ленивого дня в постели, но вышло, что не совсем. Дома прям душно было — и это с открытым окном. Как будто стены давили, воздух из груди выбивая. Тяжело как-то. Как будто выпрямиться и вдохнуть не можешь, потому что у тебя не стержень внутри, а заточенный томагавк. Войдет в мягкие ткани без приглашения, разрубив на лоскуты кожу до боли. Но и без того в воздухе застыло нелегкое наваждение того, что в его истории поставлена точка. Бесконечная погоня за тем, чтобы никуда не спешить, встала, преодолев финишную ленту. Юра присел на диван с всеобъемлющим чувством, что всё закончилось. В комнате было привычно прохладно — по ногам тянуто холодом даже с закрытой балконной дверью. Музыченко на кухню сходил и чайник поставил, а после за стол присел, взглядом в новое окно впившись. За ним всё такое же — привычный вид на спальный район с горящими огнями. Да и на кухне всё прежнее — и тёмные стены, и шторы, и даже шрам на дереве от нечаянно потушенной сигареты о стол. В парадной тоже ничего неизменного — лифт медленный и скрипучий, стена исписанная двумя пролетами ниже. Вроде бы ничего и не изменилось, но Юра на каком-то совершенно ином уровне чувствовал, что ему дышать легче стало. Может, он тоже приобщился к мистике, переняв на себя паранормальные способности, непонятно. Мир не перевернулся, жизнь не разрушилась, земля из-под ног не пропала, сверхновая не взорвалась, но ощущение чего-то неизведанного, но при этом неизбежного накрыло Юру практически с головой. Он покурил на кухне, пока пил чай, а потом ушел в комнату, погасив везде свет, в надежде, что без него будет лучше. Но даже в мрачной и пустой квартире наваждение не пропало, а только усилилось. И Юре ничего не осталось, кроме как того, как смириться с чувством нови, залечь на дно соцсетей и интернета, чтобы чем-то занять голову. Отписался Паше, что он дома, увидел, что тот почти сразу ответил аналогичное. Поспокойнее стало. На Личадееве, конечно, свет клином не сошелся, но в силу последних суток, кажется, его участие в жизни Юры стало еще более весомым, чем даже неделю назад. Паше хотелось написать еще и попиздеть по-человечески, утолив потребность в коммуникации, но Музыченко уверен был, что тот скорее всего пошел приводить в порядок и себя, и голову для завтрашних пар. И поэтому дельного разговора не будет. Юра решает не мешать, но проявить хоть каплю участия в чужой жизни. Так будет правильно, наверное, чтобы Паша в этой своей коммуналке понял, что Музыченко всю дорогу до метро не пиздел на счастливую голову, а вполне себе серьезно намерения показал. Скрипач пишет ёмкое «синяки помажь», долго думая, добавить ли скобочку в конце, а потом всё-таки отправляет без. Пусть будет серьезно и уверенно. Ответ от Паши приходит ну совсем не серьезный и неуверенный. Банальное «хахаха» Юру, освещенным только экраном телефона, по-глупому улыбнувшись, воочию почти представить эту эмоцию медиума в жизни. Надо действовать, что ли, раз всё закончилось. Терять нечего, получается — можно только получить что-то новое, что даст отсчет очередному началу. Юра, 21:34 Погуляем? Медиум-хуедиум, 21:36 Когда? Юра, 21:37 Это надо у тебя спросить, ты у нас супер-занятой Медиум-хуедиум, 21:39 Ну завтра вторник, там на среду дел дахуя. В среду я до вечера занят, вообще пизда. Можно в четверг после пяти… Юра, 21:39 Забились Медиум-хуедиум, 21:40 хахаха, а это свидание?))) Юра, 21:41 Нет блин просто прогуляемся и попьем пива, как раньше Медиум-хуедиум, 21:43 Ну вечернее рандеву так вечернее рандеву… Юра, 21:43 Можем и не пива Медиум-хуедиум, 21:43 Можем и не просто прогуляться Юра, 21:43 я рад, что ты у меня пиздец проницательный) Медиум-хуедиум, 21:44 ну мне дважды повторять не надо)0 ну тогда к четвергу решим, что и как Юра, 21:45 ну да завтра придешь? Медиум-хуедиум, 21:45 посмотрим. Скорее да, но не факт вообще хз Юра, 21:46 ну я буду ждать Медиум-хуедиум, 21:46 хахахах это приятно так всё я пошел грызть гранит театрального надгробия на моей могиле, потом спишемся отдыхай Юра, 21:47 да, давай, не сиди долго

***

Наутро чувство опустошенности никуда не делось, но кусать стало чуть полегче. Хоть на этом спасибо. Юре ощущения напомнили тот самый день, когда он классе в девятом телефон разбил. Это был подарок от отца, еще живого тогда, и Музыченко пиздецки переживал. Уронил он его аккурат краем стекла, поэтому полетело там всё без возможности восстановления. Юра промолчал сначала, но потом признался всё равно, не выдержал мук совести. Проснулся он утром с мыслью, что это всё дурной сон. Как и сейчас. Музыченко распахнул глаза с полной уверенностью в том, что либо последний день, либо месяц всего лишь выдумка его больного сознания. Но и здесь облом — тело ломит от усталости, будто он кирпичи таскал, а не на кладбище ездил. Уже больше суток прошло, а всё равно не отпускает. Надо расхаживаться, наверное, чтобы, как и вчера, в пучину сна до вечера не рухнуть. Юра на себя в зеркало долго смотрел. Вроде неизменно всё, но будто что-то не так. Скорее всего время понадобится, чтобы смириться с тем, что всё то, что беспокоило последние года, закончилось так сумбурно и внезапно. Музыченко умылся и в душ залез, воду погорячее сделав. Легче не стало — только проснуться получилось окончательно, даже кофе можно не делать. В театр Юра едет с воспоминанием о том, что он должник Мустаеву на разговор. Вчера скрипач и вовсе в «Лицедеях» не появился, бесстыдно игнорируя репетицию. Наверняка Даня искал его. Но хотя бы не звонил и не писал. Хотел бы — обзвонился уже давно. На душе всё равно паршиво было, потому что Юра знал, с чем к нему придут сегодня. Мустаев не звонил наверняка только потому, что с увольнением торопиться не надо — какая разница, днем позже, днем раньше. В гримерке душно было. Не проветривали с воскресенья, воздух спертый в ней застыл, как кисель. Юра, как внутри оказался, сразу окно открывает, а потом пиджак аккуратно на стул вешает. Так и лежал тут, одинокий и брошенный, с момента последнего концерта. Музыченко его даже жалко становится. Вещь он расправляет и разглаживает помятое, рукава аккуратно сверху уложив. Надо постирать и погладить, что ли, по-нормальному. Скрипач окно закрыл и на диван рухнул, время заодно проверив. План вроде бы выполнен — в театр приехал, Паше отписался, Ане тоже написал, у Кикира про ногу спросил. Надо брать руки в ноги, ноги в руки, и чапать на репетицию, не дожидаясь прихода Дани. Смелость иногда и города берет. Может, такая инициатива поощрена будет. Раздался стук в дверь. Юра даже ответить не успел, следом сразу знакомый голос послышался. — Ты тут? — чувство такта у Мустаева присутствует не всегда, он был любителем врываться в любую открытую и закрытую дверь без спроса. Но сейчас, видимо, что-то было не так. — Заходи, — вздохнул Музыченко и понял, что, кажется, пришел не директор, а его личный конец. Он опоздал. Наверное, лучше вообще было не приезжать сегодня с утра. Заявление на увольнение, трудовая книжка, последняя заплата — предположительно, за дверью стояли именно они. Даня проник в гримерку тихо. Кивнул приветственно, дверь за собой закрыл, хоть и не на замок. — Я помню, что ты поговорить хотел, — начинает Юра первым так, будто ничего не случилось. И с мыслью о том, что его точно уволят через минуту или две. Поза-позавчера он Мустаеву по ебалу дал, а вчера вообще на работу не заявился, хотя мог. Одни косяки за косяком. Действительно проще было бы самому уволиться, чем терпеть то, что сейчас будет. — Да, — тот кивнул и спиной к двери прижался, руки в карманах спрятал, — поговорить хотел, — Юра ничего не отвечает и просто ждет своего приговора. Он уже почти подготовил себя к тому, что он сейчас услышит. Даня как раз выглядит слишком спокойным, обычно после такого бомбу и подрывает, — короче… — тот мнется, — я всё думал-думал… — Музыченко едва удерживается от «тебе полезно» в ответ. Хотя, наверное, терять нечего уже, самое худшее давно сделано, — я поступил неправильно, — Мустаев, наконец, поднимает глаза от пола и смотрит прямо на Юру. И тот замирает. Послышалось, что ли… — не так, как мне надо было. Я сорвался, — скрипач не перебивал и слушал. Оторвался взглядом от зеркала и на директора посмотрел. Видно было, что вон, еще один, себя ломающий на тех моментах, когда душу надо оголять, — я позволил вылезти тому, что не надо было. Работа — это только работа, — Даня развел руками. В любой другой ситуации Музыченко бы уже попросил закрыть рот с другой стороны, но сейчас директора хотелось послушать. Это был один из таких редких моментов, когда он был спокоен и чист, как ебаный фарфоровый сервиз. Как на улице тогда еще до смерти Сони, когда они курили в перерыве. Это большая и ценная редкость. Но решать проблемы словами через рот полезно, — а я почему-то решил примешать личные отношения, которые вообще тебя не касаются. И вообще никого не касаются, кроме меня. Я выразил неприязнь слишком открыто. Даже не то, чтобы неприязнь… Ну ты меня понял, — длилось оно не только открыто, но и слишком долго. Юра помнит, как тот его дня три глазами обстреливал. Если можно было бы убивать взглядом, день Сурка у Музыченко случался бы каждые минут пятнадцать, — и это повлекло пиздец какие события после. Ты и сам знаешь, — Мустаев вздыхает и вновь руки в карманы штанов пропихивает. А Юра его слова смакует и думает, что ответить. Видят небо, Бог, судьба, что в ту же субботу скрипач изошелся бы на говно и развязал еще больший конфликт на своей разгоревшейся злости. Но сейчас её не было. Как писали великие — «Оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода Вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут». Примерно вот такое вот Юра чувствовал. Свободу — во всех её смыслах. — Мы оба виноваты в этой хуйне, — Музыченко сдаваться не планировал. Он, в конце концов, Дане по лицу проехался, вон, все еще глаз черным отливает. У самого Юры лицо тоже покоцанное, но как-то всё равно не очень здорово, — я спровоцировал. И пизданул первым. Мы оба по ебалу получили в конечном итоге. — Может, и оба виноваты, — Мустаев не спорил, — я даже соглашусь, наверное. В любом случае, со своей колокольни я высказался и поделился, что мне не давало покоя. — Я уверен был, что ты увольнять меня пришел, — Юра головой помотал. — Мне не стоит разбрасываться ценными сотрудниками только потому, что кто-то сделал что-то мне не в угоду на личном фронте. Об этом и речи быть не может. Это не профессионально и не компетентно с моей стороны. — С моей стороны тоже было не профессионально давать в рожу без разбору, — Юра тоже не спорит. Проебался, крупно. Не каждый же день начальству харю чистишь. И не каждый день такое случается в ответ, — мне жаль. Правда жаль. Это было сделано на эмоциях. — Я именно из-за них и кинул предъяву изначально, — Даня замолчал. Видимо, словарный запас и вагончик мыслей доехали до конечного пункта назначения, все содержимое покинуло свой же транспорт. Музыченко тоже помолчал несколько секунд в ответ, а потом, чуть привстав, протянул Мустаеву руку на примирение. Тот, чуть ухмыльнувшись, принял рукопожатие, даже не замедлив. Уже о чем-то точно говорит. А Юра даже рад был. Он нахуевертил, да, но и Даня не подарок с небес, тоже спровоцировал ответную реакцию. Они оба друг у друга её активировали и вместо того, чтобы назад сдать, всё трясли перед носами тряпками, только сильнее распаляя. Вот и вышло то, что вышло. Юра не знает, смогут ли они и дальше сработаться, разумеется, не забыв о случившемся, но сейчас, кажется, всё хорошо. Даже как-то слишком. И непонятно, чего ждать — продолжения неосознанных продвижек личного в массы или полного перегорания Мустаева к ситуации. Музыченко сам уже почти перегорел — слишком дохуя случилось после — а вот у директора наверняка не такая насыщенная жизнь. И в проливной дождь на кладбище у чужой могилы он точно не стоял, как некоторые. И в травмпункт в ночи не ездил, и на чужом балконе почти час не сидел. Короче, ахуеть и не встать можно после попытки вдуматься в то, какое же неправдивое и несусветное говно на Юру навалилось в последние несколько суток, — мне тоже жаль, что так всё случилось, — Музыченко знает, что Мустаев за этим всю жизнь прячется. Хочет казаться хуже, чем он есть на самом деле, хотя внутри у него всё совсем не так. Кто знает, зачем и почему такое случается. Юра не лезет к нему слишком близко — они больше коллеги-друзья, чем коллеги-коллеги, но всё равно поводов для промывания души с мозгами нет. Даня сам захочет — расскажет. Вот так, как сейчас, например. У него были все шансы и поводы уволить к хуям причину разрыва своего очка, но он оказался умнее и рассудительнее. Уже неплохо, наверное. После небольшого разговора с директором Музыченко вывалился на репетицию с похорошевшим уровнем бодрости духа. От утреннего полуразбитого состояния и следа не осталось. Юра даже опешил как-то. На смену разбитости вернулось поганейшее чувство конца — пока что даже не начала чего-то иного, а конца. На репетиции в зале он отсел особняком от всех подальше и привыкал к той мысли, что наступила привычная спокойная жизнь. Совсем спокойная. Даже тогда, когда кошмаров не было еще и в помине, когда он только в «Лицедеев» пришел, когда Игорь жив был еще, когда не было Паши в его жизни. Любая история когда-то подходит к концу, и, кажется, и этой пора было. Юре продолжало не вериться, но уже более лениво и осознанно. Он ведь даже про Аню не знал, про способности её, жил себе спокойно и жил. А тут чуть ли не все существование в пизду покатилось, с пяток на макушку встало — и выкручивайся, как хочешь. Музыченко, когда это всё только началось, швырнули в пучину, как котенка слепого, и разбираться приходилось по ходу дела. Привычный ход жизни, механизмы классического бытия разорвались с треском, чтобы сейчас наспех сшиться обратно, хоть и кое-как. Где-то всё-таки немного иные швы появились. Кикира на репетиции, что неудивительно, не было. Он отписался, что чувствует себя отлично, смиряется со сломанной ногой, квасит дома и релаксирует на все триста процентов. Юра ему даже завидовал немножко. Хотя Анисимов, при желании, и из дома работать можно, ему мотаться в театр нужно только по особому случаю и по собственному желанию, большая часть работы спокойно делается из собственной же квартиры. У Музыченко таких привилегий не было. А вот Аня как раз приехала после обеда, но на репетицию заглянула только одним глазком. Девушка явно должна была наверстать всю упущенную документацию за несколько суток, которой накопилось до потолка и выше на этаж. Возвращается в зал она уже ближе к вечеру, когда до конца репетиции час буквально остается, и у входа тихонько присаживается, чтобы ходу не мешать. Паша тоже не осчастливил своим присутствием — Юра ему даже писать особо не хотел, знал, что тот занят, только нервировать и отвлекать будет. Наверняка тоже в институте пашет за всё проебанное и незакрытое, поэтому пусть лучше там возится, чем здесь бесцельно штаны просиживает. Скрипачу, конечно, дурно немного от того, насколько поныть хочется, но не поделать ничего. — Похоже на то, будто я из анабиоза выбрался наконец, — признается он Анечке, когда вечером после репетиции в гримерку возвращается. Никитина за ним увязалась только потому, что у Юры на лице фактически написано было, что его что-то гложет, — всё окей. Просто привыкаю к тому, что теперь всё по-прежнему. — Теперь всё по-другому, — поправляет Серговна мягко, по плечу потрепав. Музыченко, футляр от скрипки захлопнув, задумался даже. Помолчал несколько секунд, а потом кивнул как-то обреченно, полностью принимая то, что ведьма права.

***

На вечернее рандеву, как было оговорено в понедельник, Юра с Пашей решили встретиться прямо у дверей института. Заканчивал медиум в четверг к пяти, и Музыченко решил к этому времени туда и подойти. Всё равно относительно центр, можно будет где-то недалеко попастись. К самому зданию Юра близко решил не подходить — капюшон натянул и не отсвечивал, так как и внутри, и в округе наверняка обитало много знакомых лиц. И не то, чтобы скрипач с ними на плохой ноте когда-то расстался, совсем нет. Никого видеть, кроме Паши, не особо хотелось, а тем наверняка захочется попиздеть о жизни и прошлом. Про жизнь, кроме как «пиздец» сказать было нечего, а про прошлое говорить не хотелось, поэтому Музыченко и притворился ветошью на другой стороне улицы, ища в толпе курток и пальто знакомое. Паша появился минут через пять Юриного ожидания. Одевался, видимо, в спешке, но главное, что вышел почти что вовремя. У Юры аж внутри все потеплело, когда он парня увидел. Вроде сутки не виделись, но соскучился всё равно. Но всё равно при встрече просто сдержано руку протянул, краем глаза увидев, что на них приличное количество глаз пялит. Не особо заинтересованно, конечно, но там явно есть кто-то, кто Пашу знает. И, значит, уже завтра об этом будет знать весь универ, а такого счастья никому из них не надо. Погода для гуляния не особо располагала, но сдавать назад было поздно — договорились же уже. С утра вроде было солнечно даже, а сейчас, к закату, небо всё затянулось. Все выпавшие осадки из-за легкого минуса подморозились, и ходить теперь надо было осторожно, упасть можно было и на ровном месте. Но Пашу, кажется, и так все устраивало. Юру вроде бы тоже. Оба в шарф кутались и шли куда-то упорно, даже не поговорив о том, куда им надо. Их обоих мазало с того факта, что они просто проводят время вместе. В конечном итоге достаточно скоротечная прогулка закончилась тем, что они навернули кругов у Фонтанки с Мойкой и окончательно замерзли у Чижика-Пыжика. Паша замер у бортика набережной и перевесился вниз, выискивая взглядом знакомого героя. Юра, когда увидел его впервые, и не думал, что тот всего с ладошку размером. Памятник для Музыченко — это памятник. Тот же де- Толли, Медный всадник, Александр Невский. Петербург полон памяти и чести, но взгляд зачастую привлекают именно такие вещи, на что сейчас глядел довольный Паша. — Желание хочешь загадать? — спрашивает Юра лукаво, наблюдая за медиумом. Тот улыбнулся и мотнул головой, покрасневшие пальцы крепче сжав. — Ловкости маловато будет, — поговаривали, если монетку бросить, желание загадав, так, чтобы она на постаменте с Чижиком осталась, сбудется все, о чем подумал. Кому-то повезло — несколько копеечек со сбывшимися грезами лежали у птички. — Пойдем повторим его судьбу где-нибудь, а то дубак ебанул что-то, — еще бы, на набережной-то и без ветра. У Юры уже зубы почти стучали. Кажется, он недооценил «-1 по факту, -7 по ощущениям» в прогнозе погоды несколькими часами ранее. Паша согласно закивал и очки сползшие повыше подтянул, а руки после в карманы назад пропихнул. Паша согласно закивал бы и на что-то другое — за Юрой он куда угодно готов плестись, лишь бы только тот позвал. Музыченко предложил убраться с Фонтанки подальше в глубь улиц — там, кажется, чуть дальше парк был, а вокруг наверняка что-то да есть, где посидеть. Идти в центр Юра категорически ни с кем не соглашался. Ему от слова совсем не нравилось все снобское и хипстерское в районе Невского и рядом. Да и людей много, все идут постоянно куда-то, что-то кому-то вечно нужно, не протолкнуться. Красиво в центре, спору нет, атмосферно, но гулять там скрипач не любил — ему больше окраины по душе. Или там, где столпотворений не бывает. Да и дорого всё. Раз уж они, как герой памятника, идут пить до шума в голове, то надо туда, где им это в копеечку не встанет. Дальше по улице ветер дуть перестал, стало полегче. Юра даже был согласен еще немного погулять. С Пашей, в принципе, без разницы особой, где время проводить. Ходили они быстро, не совсем прогулочным шагом, и разговаривали о какой-то ерунде. Музыченко даже медиума очаровать пытался своими школьными знаниями с уроков истории о родном городе. Про Михайловский замок рассказал, который позади Чижика остался, про музей-квартиру Бродского, вставший у них на пути. Паша слушал внимательно и даже кивал иногда. Юра не знал, может, тот и в курсе всей информации, но не перебивал и внимал каждому слову. Музыченко аж важным себя почувствовал. Но медиум смотрел по-дурацки влюбленно, что Юра пару минут спустя еще больше себя идиотом ощутил, поняв, что его мажет конкретно так рядом с Личадеевым. Кажется, чувствам волю давать было не стоило. Скрипач сразу лет на десять моложе становился — сразу хотелось байки какие-то травить, впечатление приятное оказывать, к себе располагать, добиваться того, кого на груди пригреть хотелось. Фу. Сентиментально и явно вирусно, как грипп — одним днем явно не отделаешься. Завалиться было решено в бар как раз у того самого Таврического сада, про который Юра недавно вспоминал. Были времена — как раз в студенчество Музыченко с одногруппниками перерывы между парами проебывали. Сидели и на уток глазели. В саду всегда прилично народу было, но сегодня, кажется, погода всему помешала. Перед баром захотели к пруду подойти, раз теплее стало, и обнаружили, что они как-то практически неприлично одни. Кто-то там на другой стороне тусуется, но не так, чтобы заметно. Как будто вымерли все. Темнеющее небо грозилось к ночи ливнем разбиться, поэтому, видимо, жителям совсем не до прогулок. Все вокруг заледеневшее и холоднее, но Юре в этом полупустом саду с Пашей рядом и утками на воде кажется, что сейчас далеко-далеко май. Окситоцин в голову, кажется, дает сильнее, чем ожидание небольшой пьянки. Юру продолжает нещадно мазать, когда медиум аккуратно его за руку берет, когда они остановились перекурить. Такие вещи его сильнее всего и разъебывали. Ничего не делают вроде бы, а в башню треснуло так, будто по хребтине со всей дури палкой ебнули. Сосем не отрезвляюще — исключительно наоборот. В баре, несмотря на четверг, уже больше было похоже, что Петербург всё-таки обитаем. Кто-то за стойкой сидел, кто-то по малочисленным компаниям за столы расселся. Никаких громких разговоров, даже легкий рок из колонок льется едва слышно. Юре здесь сразу понравилось — помещение в рыже-коричневых оттенках успокаивало и совсем не резонировало с тем, что внутри творилось. Всё устраивало. Наверняка можно было пойти и в место чуть дешевле (хотя, что может быть дешевле отличного пива за двести-триста рублей? Ну кроме посиделок на лавке с покупным) и завалиться, например, в рюмочную по ту сторону Невы, на Среднеохотинском. К сожалению, там есть очень опасный риск напиться до чертиков за каких-то несчастных восемьсот рублей. И того меньше, может быть. Юра знал эту тему, проходили. Приходишь посидеть, пивка попить, бутербродиком закусить, а к полуночи тебя оттуда невменяемого на руках уносят после настоек. А совсем немного брал, кажется, счет едва за тысячу перепрыгнул. Пиво в баре оказывается ну очень вкусным. В меню позиций двадцать, и у Юры аж глаза разбегаются. Но он сюда пришел в первую очередь для того, чтобы пожрать (после встречи с Пашей), а вот медиум напротив, кажется, имел цель наебенится. Заказывает тот три разных пива приличной крепости, а потом еще и сидр выбирает, чтобы зашлифовать выпитое. От закуски он тактично отказывается, хоть и восхитился названием «мясная тарелка» в меню. Юра непривередлив — ну мясная тарелка, так мясная тарелка, да и картошки еще сверху. А вот пива поменьше. Мустаев завтра наказал всем пораньше собраться, часов в девять, а Музыченко обычно в это время только глаза открывает. Выпить много не получится, хотя очень и хочется в такой душевной и приятной обстановке. — Ты куда понесся-то? — спрашивает Юра удивленно. Он только треть от пива своего отпил, когда Паша уже бокал пустой на стол поставил. Стащил с тарелки буженины кусок и плечами пожал, на стул откинувшись, — ты как пылесос разогнался, меня хоть подожди, — сидеть рядом с Пашей комфортно было везде — хоть дома, хоть в баре, хоть на лавке у метро, с ним везде классно. Ни о чем они толком не говорили после того разговора в понедельник по дороге до метро, но в этом они, кажется, не нуждались. Юра и так мог догадаться, что негласно они находятся несколько в ином статусе отношений в отличие от прошлой пьянки. Паша тоже эту тему больше не поднимал, всё и так понятно было. Называть вещи своими именами Музыченко не особо хотел и мог. Есть что-то по факту, что явно переступает дружескую черту из-за двусторонней симпатии. А дальше там понятно уже будет, как рулить и куда ехать. Наверное. Музыченко пиво тоже оценил. Супер-крепкое для своего существования, вишневое дало в голову, и Юра уже не уверен был, что он хочет допивать и его, и начинать третий, слабее по градусам. Паша же напротив как раз сидр начал прихлебывать, но явно чуть помедленнее, чем до этого было. Ему, судя по взгляду, тоже в макушку треснуло, глаза сразу заблестели, язык сразу из узла сам распутался. Юре понравилось — и пиво, и как Паша под ним выглядел. Есть что-то в этом алкоромантичное и настолько невероятное, что аж сердечко ёкает. Пиздели они о какой-то ерунде — что видели, о том и говорили. Юра рассказал Паше, что Мустаев извинился, все дела, особо новостей больше не было. Паша покивал понятливо и вновь пить принялся, а после уже про учёбу стал вещать. Музыченко сам проходил аналогичный путь, правда, у другого руководителя совсем. Послушать про то, что изменилось, а что оставалось стабильным, было более, чем интересно. Не виделись они как раз с понедельника, хоть и переписывались стабильно слишком часто, по сравнению с прошлыми неделями, поэтому темы для обсуждения в попытках утолить трепного голода находились сами собой. Через часа два таких задушевных разговоров, на сегодняшний вечер количество выпитого достигло планки максимума и по финансам, и по состоянию. Юре минут пять назад было почти нормально, а сейчас резко что-то в голове действительно зашумело, к земле потянуло. Пашу рядом, кажется, еще сильнее наспиртовало — у того аж глаза немного в кучку собрались. Он еще один сидр после заказал, и это, судя по всему, было ошибкой. Музыченко, конечно, пытался ему закуску свою меж глотков пропихнуть, но есть медиум особо не хотел. Вот и размотало того прилично, чуть шляпу с вешалки забрать не забыл. И именно поэтому Юра, до этого уверенный в том, что они на метро и по домам, решил поменять курс и пойти проветрится, воздухом подышать, в себя прийти. Да и голову, как дятел, мысль задолбила о том, что проводить Личадеева до дома всё-таки стоит. Тот наверняка и сам дойдет, не рассыпется, но скрипачу очень уж хочется. Голова туга на какие-то односложные решения, а тем более на их осмысления. Поэтому просто надо плыть по течению, раз уж примерно с такой же скоростью алкоголь в крови плескается. Вроде не особо мутит, уже на том спасибо. Пиво было отменным! Паша после выпитого осмелел — даже целоваться полез. Юра против не был, но лобызаться на ветродуве ему не особо нравилось. С Невы очень задуло к позднему вечеру, почти что до костей пробирающе. Поэтому Музыченко, из поцелуя на перекрестке Литейного и набережной не выбираясь, парня мягко к мосту подтолкнул, между делом успев и к себе притянув. Сейчас уже даже всё равно как-то на машины, рядом проезжающие — пусть хоть усмотрятся на них, Юре совсем всё равно. Есть только голова мутная и мокрый слюнявый поцелуй, распутываться из которого в холодный вечер не хотелось. — Смотри, рюмочная! — бормочет Паша прямо на ухо, когда они с горем пополам добрели до Арсенальной набережной. Действительно, рюмочная. Юру от ветра уже вести начало, но на то, что ему парень указывал, внимание обратил. Личадеев все у него на плече вис, в бок шутливо тыкая. Настроение у Юры, конечно, было игривое, но он боялся немного не рассчитать, если захочет дать сдачи, и они оба улетят с моста вниз. Вот нечисть-то обрадуется! Два дурака — бабайку упокоили, а сами по-пьяни в речке утонули. — Какая тебе рюмочная! — одергивает его Юра и показывает на более привлекательное — виднеющееся метро по левую руку, — тебе до конца месяца еще жить надо! А ну пойдем! — Мне вчера стипендия пришла, — икает тот так смешно, что Музыченко в голос хохочет. — Это не повод пропивать её на радостях, — скрипач парня за собой тянет, чужую руку не выпуская. Рука у Паши прохладная и шершавая, и Юра её всю дорогу не менее своими холодными пальцами согреть пытался. Стипендия дело хорошее — наверняка там не золотые горы, сегодня скорее всего была пропита если не вся сумма, то точно половина. А до зарплаты еще недели полторы куковать на что-то надо. — Чего-то меня размотало, — неловко хватается за локоть Юрин Паша на спуске в метро и носом шмыгает. В тепле действительно стало ощутимо пьянее, Музыченко тоже у стеклянных дверей повело. А сейчас он только парня сухо в губы чмокает, даже не посмотрев на окружение на эскалаторе. Паша вновь икает и доверчиво лбом в плечо тыкается. Социальная совесть в Юре просыпается, когда они в полупустой вагон метро заваливаются. От «Площади Ленина» Музыченко было прямо по прямой до родных пенатов, а вот Паше пилить и пилить даже с пересадкой. Юра твердо решил его до дверей проводить, чтобы того на полпути не срубило. Медиуму, кажется, все равно было. Того действительно размотало. Паша ему носом в шею утыкается, выдохнув жарко, и Юру аж подбрасывает практически от этого ощущения. Ногу Личадеев бесстыдно на чужую закидывает и прижимается тесно-тесно, еще раз теплом кожу пощекотав. Музыченко боязно оглядывается, по вагону судорожно взглядом пробегаясь. Никто особо и не смотрит, кажется. По крайней мере, тот, кто потенциально мог бы раздать пизды за внезапное пидорство, точно отсутствует в поле зрения. — Пашка, отстань! — поддато смеется Юра. Ему щекотно. Паша жаром ухо опаляет, а после носом тыкается, заставив того еще раз крупно вздрогнуть. Не то, чтобы совсем неприятно, но очень странно. Непривычно. — Чего отстань… — бормочет тот недовольно в ухо и рукой левой за плечо другое обнимает, — это ты первый ко мне пристал! — Какая наглая ложь! — искренне возмущается Музыченко тому тоже в ухо — поезд шумел так, что в и так пьяной голове мыслей совсем слышно не было, — я тебя и пальцем не трогал! — А мог бы потрогать! — все еще недовольно бурчит тот и шмыгает носом. Юра на это реагирует ровно — башка тяжелая, ведет его так, что всё совсем как-то иначе воспринимается, поэтому просто молчит, и на девушку напротив смотрит. Та то ли специально усиленно в телефон смотрит, то ли просто реально не видит, — а можно тогда я тебя потрогаю? — раздается над ухом достаточно громкое — Ну потрогай, — разрешает Юра вальяжно, но Пашу хватает, видимо, только на словах. Тот теснее прижимается и клюет в шею сухо, а потом, по ней влажным носом проехавшись, лицом в мех воротника куртки утыкается. Вот оно как. Видимо, срубило и правда. Музыченко ему очки аккуратно поправляет, чтобы носоупоры на них глаз не выкололи, а потом смиряется с тем, что он в тесном пьяном коконе из чужих руки с ногой. Но вроде бы всё устраивает, тепло и уютно. На хмельную голову в башню полезло всякое дерьмо. Юра сначала противиться пытался, а потом всё равно сдался тем мыслям, которые его уже почти полторы недели преследовали. Музыченко был явно испорчен тревожными установками о своей же сексуальности. До банального просто — переключить голову с того, что тебе девчонки всегда нравились, на парня, не так-то просто. Вот Паша в шею его поцеловал, приятно. И поближе быть хочется, и посильнее, но Юра не уверен, что у него банально встать может. Привык он совсем не к такому. Скрипача штормило с этой темой чуть ли не ежедневно последнее время, и иногда накатывал карт-бланш какой-то, с коим Музыченко уверен был, что любой мужик его будет. Наверное, надо момент уличить и тепленьким брать, пока парень рядом до стояка довести может. В остальное время все было так грустно, что аж накатить хотелось, чтобы развеяться. У Юры чувство внутри засело, что Пашку он любит как-то слишком невинно и платонически. Не до полей с фиалками и коробок конфет с серенадами под балконом, но какого-то плотского фактора, тянущего, как это обычно с женщинами было, в постель, не наблюдалось. И Музыченко тяжело было даже от мысли этой — он не знал, что ему делать. Сейчас-то, конечно, на что угодно встанет, будь Паша чуть понастойчивее, но явно не время и не место. А вот будь он потрезвее, например, не факт, что что-то срослось бы. Но Юра уверен, что ему это надо просто пережить — и всё, дальше по накатанной само пойдет, первый нормальный раз по башке стукнет и в себя прийти даст. То по пьяной лавочке, когда у Музыченко всё так плыло, что он не уверен даже, кто перед ним лежит, не считается. Это совсем другое, это не то. А раз уж плот гетеросексуальности окончательно потонул, надо брать за яйца всех, завязанных на этой ситуации, и решать проблему на практике, а не только в шальных мыслях. Они настолько шальные, что у Юры уже только от представляемых похабных картин в животе затянуло. Надо прекращать. Паша, конечно, ногу никуда не убрал, и руку тоже, но это не повод себя из-под контроля выпускать. На «Чёрной речке» Паша просыпается какой-то чересчур бодрый и почти совсем не пьяный. Юра же полная его противоположность — засиделся он на одном месте, медиума на плече пригрел, сам чуть не уснул, но глаза открытыми держал, чтобы не уехать никуда дальше. На синей ветке полюднее было, они едва места занять свободные успели, а после Невского так вообще толпа каким-то образом в вагоне сотворилась. Паша больше не приставал, лег себе спокойно и глаза прикрыл, вновь в тягучий сон погружаясь. На улице оказывается еще холоднее, чем в центре было — Музыченко аж вдыхает полной грудью и зевает сонно от нехватки кислорода. Медиум рядом по инерции тоже зевком разрождается, а потом за руку его берет, чтобы спокойнее было. До нужного адреса они идут, естественно, пешком. Юре это в новинку — он никогда до туда от метро не ходил. Тогда, когда через балкон полез, почему-то решил от «Пионерской» пойти, думая, что так быстрее. Но по факту, как оказалось, расстояние практически одинаковое, просто в первом же случае оно явно поудобнее, чтобы до конечного пункта добраться. Время уже к половине десятого вечера подобралось, людей на улице вообще не было практически. Должны быть хоть алкаши какие-то, наверное (помимо тех, кто как раз до коммуналки шёл), может, подростки какие, либо те, кто домой возвращается с работы. Но район как будто спал — только какие-то силуэты в панельках выдавали то, что кто-то здесь всё-таки живой присутствует. И машины, по наледи разъезжающие, с фарами-фонарями, разрезающими тьму. В воздухе свежо и влажно — видимо, дождь был со снегом, который уже замерзнуть успел. В одном из дворов они замирают. В паре домов от конечного пункта наконец-то обнаруживается жизнь вне квартир. Прямо по курсу был школьный забор на возвышенности, а от него вниз, прямо по склону, искусственная горка ледяная. То ли природа сама начудила в силу морозов, то ли рука человека притронулась — неясно. Но на неё уже по менее отвесному куску заснеженной земли ребенок в темном комбинезоне взбирался. Видимо, отец, застыл чуть подальше и курил размеренно под фонарем. Бдел за киндером лениво, но с чувством. Непонятно, правда, почему так поздно с ребенком гулять выперся, но тут уже дела семейные. Ребенку лет десять, наверное, по одежде сложно судить, режима сна, такого, как у детей помладше, не должно быть. Юра, заметив, как ребенок почти что царем горы себя величал, посмотрел на Пашу, а тот, в свою очередь, примерно в эту же секунду глаза на Музыченко перевел. В секундном молчании они, не сговариваясь, меняют траекторию и направляются к горке. Начало съезда они начинают вместе, едва в разные стороны не улетев, а вот к финишу приходят на разных скоростях. Пашу вообще куда-то вбок откинуло, одни ноги вверх взметнувшиеся было видно, а Юра укатился так, что чуть до проезжей части не доехал. Даже ребенок, в этот момент на склон взбиравшийся, засмотрелся на них, двух лбов громадных, у которых детство в одном месте созвало оркестр. У Музыченко остатки снега в ботинки засыпались, и он хохочет, пытаясь на наледи на ноги аккуратно подняться, но выходит только раком постоять с разъезжающимися коленками. Паша уже вновь наверх взбираться стал там, где льда было меньше всего, чтобы еще раз скатиться. — Пиздец, всю жопу отморозил, — заныл тот, когда они снова оказались наверху. Медиум, выгнувшись, задницу в пальто от крошек льда стал очищать, и Юра с удовольствием шлепнул сверху, когда чужая рука пропала, — сейчас ты полетишь у меня отсюда! — недовольно гаркнул тот, попытавшись в ответ стукнуть, но довольный и выпивший Музыченко увернулся и на плечи тому надавил. — Нет, ты! — Паша, действительно, снова на жопу присел, потому что только так равновесие можно было сохранить, и моментально был вниз отправлен тычком в спину. Даже сообразить не успел ничего, как по льду покатился вновь почти вверх тормашками. Юра медлить не стал — почти сразу же за ним полетел с разбега и головой вперед, чтобы улечься потом на живот, как пингвин. Терять уже нечего, всё равно, как медиум сказал, жопа отморожена. — Вот гад же ты, Юр! Ты чуть ребенка не убил! — выставил претензию Паша, когда они немного отошли от ледяного спуска, от души накатавшись. Даже протрезвели немного. Музыченко при очередном повторном, и при том последнем съезде не рассчитал, а пиздюк под жопу неудачно попался. Закончилось всё хорошо, киндер не пострадал, но испугаться успели все прилично, в том числе и отец, к горке тут же бросившийся. — Я тот еще гаджет, — довольно согласился Юра, счастливо парня к себе за плечо притягивая. Медиум глаза закатил, но в тело чужое вжался, носом шмыгнув, — и вообще, прояви уважение! Я старый уже совсем. Ребенок бы уцелел, а мои кости ты не факт, что собрал бы. А мне тебя еще твой бабуле надо в руки передать в целости и сохранности! — Я бы к тебе путь и после смерти нашел, можешь не переживать — бурчит Личадеев в ответ, и Юра не может не согласиться. Если с ним что-то и случится, Паша куда угодно пролезет, но контакт установит. Издержки бытия, что еще сказать. И на том свете отдохнуть в одиночестве не дадут. — А я не говорил, что умирать планирую, — Юра останавливается, чтобы прикурить, и Паша рядом тоже замирает. Курить ему то ли от холода, то ли от счастья, в колпак стекшее, совсем не хотелось, — меня призраки уже хотели забрать, но я всех переиграл и всех уничтожил. Дольше них самих проживу еще, на поминках их всех простужусь! — Делает тебе и честь, и имя, что тут еще сказать можно, — отвечает медиум уже более довольно, и они снова пускаются в путь до Пашиной коммуналки. Тот же даже не говорит ничего по поводу того, что Музыченко захотелось в проводники заделаться. Как-то этот момент совсем мимо него прошел. Может, будет повод как раз Юру с бабулей познакомить. Называть вещи свои именами не особо стоит, наверное, но как одногруппника представить можно, ничего криминального в этом нет. Заодно проверить проницательность старушки, которая за эти года совместного съема никогда не задавала вопросов по поводу свиданок и прочих прелестей жизни. Ну и из окна она скорее всего все увидит. Прощаться они наверняка будут долго и с чувством, и Паша после рискует получить камень в голову от особо гомофобных соседей, у кого окна на эту же сторону выходят. Но Паше не страшно — и не такое проходили.

***

Юру преследовало навязчивое чувство, что всё вокруг всё знают. Всё прознали про то, что он с Личадеевым мутки закрутил, и теперь обвинения крысиные за спиной сыпятся от каждого встречного. Музыченко даже злится от своих же догадок, хотя головой понимает, что если кто-то что-то и узнал, то скорее всего всем похуй будет. Ну пообсуждают, ну удивятся. Не новость мирового масштаба, знаете ли, в театре бывало и поинтереснее. Но Юру всё равно это пиздец кусает. Ему сложно смириться с той мыслью, что кто-то еще узнает о том, что он внезапно на мужиков переключился. В его картине мира это вообще не укладывалось. Как и собственные чувства не укладывались еще буквально неделю назад. И, вон, посмотрите, только как раз семь дней назад с бабайкой разделались, а уже жизнь ключом бьет. Только немного в другую сторону — видимо, в источник смеситель завезли. Хотеть-то он хотел, но понимал, что всё прекрасно со стороны видно. Паша появляться в театре стал чаще после того четверга, практически каждый день, и Юра проводил с ним почти всё свободное время. Если бы он так увидел кого-то иного в стенах «Лицедеев», то вообще никаких вопросов бы не возникло скорее всего. А они с Пашей и не скрывались особо, хоть и на людях сдержаны были. Расстояние не партизанское, но никаких излишних касаний и прочего серьезного не было. Друзья и друзья, подружились и подружились, чего бубнить-то. Его бы и не смущало это, наверное, но в воскресенье как раз перед концертом, к нему подошла Анечка. Вид у неё был довольный, но Юра жопой чуял подлянку. — Пиздец у вас глаза горящие, — делится она замечанием, и Музыченко щурится непонятливо, — на вас смотришь, сразу тошнить начинает от того, какие вы счастливые друг рядом с другом, — Юра, услышав это, не понимает даже. Ведет он себя, вроде, как обычно. Но, видимо, со стороны это смотрится действительно как-то не так, — ну это так, к размышлению, — бросает она напоследок и ловко юркает в коридор к сцене. Видимо, за своими личными целями Мустаева искать пошла. У Юры слова её из головы до самого вечера не выходили, он о них только и думал. Серговна однозначно знала, что Музыченко сказать надо было, чтобы его осадить. И правильно сделала, сам бы скрипач никогда сам не допёр. Видимо, даже директор уже в курсе, что там всё срослось. Как раз-таки его взгляды Юра ловил пару раз. Смотрел тот внимательно, но совсем без обвиняка. И не особо заинтересованно. Даже взгляд после не прятал, не отводил, а как-то изучающе ситуацию оценивал, но не более. Музыченко даже грустно становилось. Как-то быстро Даня сдался в погоне за чужим сердцем. Но, наверное, ему виднее, за кем и с какой скоростью бегать. Тут Мустаев может даже не пытаться, ему не переломится, даже если Юра повеситься сегодня захочет. Паша наверняка и на том свете к нему прискачет, лишь бы связь не терять. Своими переживаниями Юра делится с Пашей как раз после воскресного концерта. Запланировала была типичная небольшая пьяночка, но Музыченко чувствовал себя лишним на празднике жизни. Как будто все осуждающе смотрят и подгадить пытаются, пристыдив за любовные терки с мужиком. — И что? — непонимающе смотрит на него медиум, когда Юра после рюмки коньяка душу изливает. Сидят они, естественно, чуть отдельно от всех, как раз близко к Ане, чтоб неповадно было. Та особо за ними не следила, но иногда взгляд всё равно кидала, чтобы из виду не терять. Музыченко тоже непонимающе глазами хлопает. В смысле — и что? — Ну это пиздец странно, не находишь? Я все эти года с Серговной под боком зависал, а тут ты нарисовался… — Вот спасибо, — хмыкает Паша и сам стопку выпивает, тут же к коле потянувшись. — Да я не в этом смысле, — отмахивается Юра, — все всё видят. Все всё понимают. — Думаю, да, — врать Паше не хочется — смысла нет. Скорее всего Музыченко прав. Они слишком довольные рядом друг с другом, обычно от таких счастливых действительно мутить начинает в скором времени, — ну, а что такого-то? — тот жмет плечами, — пусть думают, что хотят. Я удивлен, если честно, что тебе не похуй… — Мне и не могло быть похуй, — как может быть похуй на то, если у тебя жизнь на какой-то херне запарывается? Юра никогда себя не идентифицировал как четкого, по ГОСТУ, натурала, но поводов провести эксперименты не попадалось. До Паши. С Пашей и экспериментов не надо никаких, всё само сложилось, как ключик в замочек. Идеально совпало, как никогда до этого. Полное совпадение мироощущений и ощущений себя в ком-то другом. На интуитивном уровне, как петелька-крючок, что б их, — я уверен, что меня пиздец мерзким считают, — Паша смотрит так, как обычно глядит кошка на особо выебывающуюся мышь перед её мордой, — я серьезно! — Юра сдается и еще коньяка себе подливает, — ты посмотри, что раньше было, а сейчас что? — Это семья твоя вторая, — Паша осушает стакан колы и лоб болезненно трет, глаза прикрывая, — говорить всё могут, что хотят. Но по большей степени всем похуй, с кем ты там гуляешь и спишь. Главное, чтобы все выспались, — он к бутылке коньяка тянется, которую они себе на двоих утащили. Но Музыченко, конечно, уже почти половину сам выхлебал, — а что будет, если кто-то недоволен будет? Уволит? Не думаю. Не забывай, что у нас директор труппы пидор. Нас тут таких уже целых трое, и это только те, кто открыто позицию выражает. — Этому пидору я из-за тебя ебучку набил, — кивает Юра грустно и на Мустаева мельком смотрит. Тому совсем не ебано. Сидит, тоже коньяк глушит, с Вадиком о чем-то словами перекидывается. Вот Вадик, кстати, вообще ничего Юре не сказал. Тот точно всё понял, видел вместе он их регулярно. Музыченко это удивило. Рулёв больше всего похож на того, кто мог бы пояснить, что гомосексуальность — не самая лучшая черта, но тот до сих пор молчал. То ли наивно думал, что это они дружат так радостно, то ли в силу хороших отношений глаза закрывал. Хуй его знает. Но Юра и правда был ему за это благодарен. — Это другой вопрос, — Паша принимающе кивает и немножко совсем коньяка себе прямо в стакан льет, а потом к коле тянется. А Юра совсем что-то приуныл. Ему в колпак пришло то, что легко объясняло всю суть ситуации. Паша реагирует ровно, потому что он с детства в этом вертится. В неправильности этой своей, по его же словам, в принятии себя с ориентацией, которую в обществе не всегда готовы были впустить с раскинутыми объятиями. В любви к мужикам, в конце концов. А Юре это пиздец в новинку. И это все жизненные шаблоны его ломает уже неделю как. Даже почти полторы. Музыченко сам с собой на эту тему уже думать устал, а мысли всё равно лезут. Наверное, время нужно. Вон, Паша же спокойно к этому всему относится. Он привык. Значит, и Юра привыкнет. А если нет — не его изначально было. Туповатая логика, но после четвертой рюмки коньяка заходит на «ура». Музыченко себе еще подливает и вздыхает тяжко. Паша же ближе усаживается боком и подбородок на плечо кладет, чуть согнувшись. Юра привычно дергается и осматривается, но всё равно решительно настраивается парня от себя не отталкивать. И свои переживания с невозможностью даже себя принять такого неправильного тоже.

***

С Пашей после воскресенья они виделись не супер-часто. Того как-то резко с началом недели нагрузили в универе, и тот с радаров пропал не то, чтобы слишком, но чуть сильнее, чем раньше. По вечерам он всегда заезжал в театр, а после, задержавшись всего на целое немного, укатывал домой отдыхать и готовиться к завтрашней дрочильне. Юре, вошедшему в привычный ритм работы без посторонних мыслей, даже жаль его было. Дни стали похожи на ебучий цикл дня Сурка — утро, театр, вечер, сон. Голова относительно свободна была, поэтому будни в одно слились. Музыченко даже дат уже не понимал и дни недели не считал. Конец недели определяется только по загруженности театра и концертов после. Но всё равно его рутина не настолько выебывающая, как попытки совместить не самую легкую учебу с какой-никакой работой. Именно поэтому одним вечером, когда медиум уже домой доехал, Юра делает ход конём — предлагает в какой-нибудь вечер к нему заехать, отдохнуть, кинцо посмотреть, выпить. Может, на ночь даже остаться, чтобы утром поспать подольше. От скрипача ехать чуть быстрее, минут на пятнадцать точно. И там, и там до метро время сэкономить можно. В принципе, у Музыченко даже терять нечего, если Паша откажется. Но медиум тоже удивляет — почти сразу читает и моментально соглашается через «конечно». Видимо, сам такого предложения ждал. И Юра довольно четверг предлагает, как раз завтрашний день. В пятницу там Паше вроде бы не к первой паре, потому что у них замена из-за болезни препода, так что как раз можно будет и вечер вместе провести, и утро, если тот остаться хочет. И Юре волнительно даже как-то — ясен хуй, что у кино скорее всего вполне логичный финал будет, который режиссер и не планировал даже. Паша у него наивная луговая ромашка по жизни, но не настолько. Медиум вдогонку просит пива какого купить, или чего покрепче, чтобы вечер скрасить, а потом и вовсе спрашивает, можно ли на ночь остаться. Юре эта наглость нравится, и он тоже отвечает «конечно». Музыченко себе уже всю голову сломал над тем, что и как будет. Слишком остро этот вопрос стоял для человека, который гей-порно в первый раз в жизни две недели назад увидел, а сейчас примерно похожим будет заниматься. Эта мысль парня настолько пугает, что он Паше пишет почти сразу явно тревожное «без криминала» и получает «ахахахахах» в ответ. Это не особо Юру успокаивает, и тот всё равно оставшийся день до встречи сидит сразу на двух стульях — с иглами неизвестности и хуями трепетного ожидания. Заканчивал Паша, как и в тот раз, около пяти, но добрался домой к Юре он только к семи. Предупредил, что домой заедет вещи закинуть и в душ завалиться. А тот уже и квартиру отмыть успел, чтобы себя занять, и несколько бутылок пива каждому купить, и чипсов разных, и ноутбук зарядить. Подготовился, Музыченко, короче, просто на максимальную мощность, даже тоже в душ после репетиции сходил. Отпросился у Ани пораньше на часик — та, естественно, не отказала, зная, куда Ромео на крыльях любви полетит. К кому, точнее. В домашней полутемной обстановке Паша еще более притягательным выглядел. В свитере темном, с волосами, за ушами лежащими, без очков и шляпы — их в коридоре уже оставил, когда разувался. Юра пиздец себя влюбленным щенком чувствовал. Наверное, медиум тоже приворот какой сделал, Музыченко к нему тянуло со страшной силой. — Что смотреть будем? — спрашивает медиум, на диван усаживаясь. И Юре нравится, что так сходу сразу к делу подходит. Новостей нет никаких — пока Паша в метро ехал, они упереписывались вусмерть о том, как друг дружьи дела, поэтому тем на поговорить не было особо. — Ну, я не особо твои вкусы знаю, — Юра жмет плечами и рядом присаживается. Бутылки, унесенные из холодильника, на подлокотник ставит. Ровно три каждому — как раз отлично, нужная кондиция будет, — так что выбирай сам, наверное. Я «Грязь» давно хотел глянуть. — Там же этот, МакЭвой снимается, — Паша понимающе цокает и руку к бутылке протягивает, — охуенный мужик, пиздец. Прямиком из моих влажных фантазий сбежал, — Музыченко, до этого к ноутбуку потянувшийся, замирает и взгляд скашивает. — Нет, тогда мы не будем «Грязь» смотреть! — Почему это? — недовольно спрашивает Паша и бутылку откупоривает с характерным щелчком. — А тебя он явно будет больше меня интересовать, а я тебя не для этого звал! — Ну так где ты, а где он? — улыбается Паша обворожительно настолько, что Юра готов простить даже влажные мечты к шотландскому актеру, — ты явно мне ближе, согласись. — То есть, ты бы и мне, и МакЭвою дал? — не унимался Музыченко. Открыл тоже пиво свое и первый глоток сделал, услышав, как медиум хохотнул. — И ему, и тебе, — тот признает поражение, — а если бы вы двое рядом оказались, то после такого я бы скорее всего ушел в монастырь, смысл жизни познав, — тут уже настал черед Юры хохотать. С фильмом было решено. Юра действительно давно до «Грязи» дойти не мог, а Паша, как преданный фанат МакЭвоя, наверняка его раз триста смотрел, как и все остальные фильмы — до дыр и глаза, и руки затер. Ноутбук они поставили на стул у дивана собранного, а лампу, что б не отсвечивала, чуть подальше отодвинули. Совсем уж в темноте не хотелось сидеть. Паша, как обычно, на пиво более стремительно накинулся, и через минут пятнадцать первая бутылочка к концу подошла. Юра решил не отставать, и тоже залпом осушил, продолжая глядеть на экран неотрывно. Ладно, может, и есть что-то в МакЭвое, однозначно есть, Музыченко он тоже нравится начинает. Хороший, мужик, фактурный. До фантазий далековато, конечно, но очень горячий, этого у него не отнять. Ближе к середине фильма, когда герой уезжает в Эдинбург, Паша, разнеженный еще одной половинкой пива, к Юре прижимается и под руку того берет. У Музыченко аж внутри все перехватывает, и он, сделав крупный глоток, бутылку пива в сторону отставляет. Руку Паши сам накрывает, и около губ чмокает. Медиум вовремя из объятий выпутывается и в ответ целует, сразу в губы вжимаясь. Сердце у Юры удар пропускает. Сосались они в последнюю неделю достаточно часто, но так крепко и чувственно, протяженно и медленно — всего лишь пару раз. Паша ощутимо рядом млеет и теснее жмется. Бутылку пива сразу на пол отставляет, от губы оторвавшись, чтобы не расплескать ничего, а фильм на паузу ставит, чтобы больше ни на что не прерываться. Юра губами вдох глубокий Пашин ловит. Целоваться с ним явно приятно и успокаивающе — всё волнение, что весь вечер в задницу жалило, отступило как-то, когда тот рядом оказался. Музыченко даже смелеет и первым шаг делает, руками под свитер его забирается, услышав вновь, как тот вздыхает рвано и сам под ладони подстраивается, губы расслабляя совсем. Юра крупно вздрагивает, и, естественно, замечено это было ну просто моментально. И не совсем так, как нужно. — Тебя что-то ебет, — вырывается Паша из поцелуя и за руки Юрины хватается, чтобы тот дальше под свитер не полез. Медиум то ли будто знает, то ли чувствует, что тому некомфортно было. Но Музыченко уже как-то всё равно — для смелости он поддал, ему хорошо, да и Пашка рядом такой взбудораженный, с глазами горящими, что уже вопросов никаких не возникает. Вайб нужный вроде бы пойман, — что? — Завались и сюда иди уже, — шепчет Юра тому едва слышно и сразу целует снова крепко, сразу верхнюю губу облизнув. Паша не спорил. Завалиться и сюда идти — без проблем. Голову ковырять не будет без надобности. Руками за поясницу обвивает и к себе прижимает, пока тот продолжает под свитер лезть. Сразу спину сжимает и язык в рот проталкивает так резко, что Паша аж опешил, дернувшись. Юре очень захотелось спросить, так как знал, что прав окажется, первый ли тот у него. Но вопрос явно негативом встретится — можно подумать, что у Юры мужики в постели каждый день бывали до сегодняшнего вечера. Паша назад подается, заставляя Юру на себя навалиться, руки на живот под свитером сместить, и лампу настольную гасит. Они оказываются только в свете стоп-кадра ноутбука — синеватом и бледном. — Хуя себе ты стеснительный, — цокает Музыченко на это, но его в ответ целуют и на себя тянут. Юра руку выставляет, из-под свитера одну высовывает, чтобы на того всем весом не рухнуть, и бедрами к чужим жмется, заметив, как у Паши взгляд поплыл. А Юра, наоборот, слишком трезвым себя ощущает, несмотря на приятный туман в макушке. Его ведет совсем немного, и он снова медиума целует. Тот мнется неловко, не зная, руки куда запихнуть, и в волосы запускает, сжав несильно. Музыченко нравится — жмурится, как кот, и губы чужие облизывает, вновь слыша вдох довольный в ответ. Живот приятно оттянуло. Юра себя чувствует камнем каким-то бесчувственным, когда он бедром чувствует, что у Паши явно уже привстал. Музыченко максимум на стадии кайфа, когда от мурашек аж поясницу ломить начинает, а в животе чуть туго, но не более. Это напрягает так, что скрипача аж отдергивает от Личадеева, который сам уже жмется тесно, лишь бы касаний побольше урвать. В голове не проясняется, и это Юру почти что спасает. Он вслух ахает, хоть и негромко, когда Паша руку меж ног им пропихивает, пах чужой сжав. Сильно и ощутимо, живот сильнее тянет, приятно так, что Музыченко сам в руку толкается губу закусив. Медиуму под ним тоже явно нравится — краем глаза он замечает, как тот голову откидывает, глаза прикрыв, и рукой туго двигает. Ноги плотно сжаты, тяжело, но достаточно, чтобы Юра облизнулся в поцелуй, почувствовав, что еще немного — и слюна изо рта потечет. Тело напряглось ощутимо, а под пупком затянуло настолько сильно, что он вновь в наглаживающую руку возбуждением толкается, по паху чужому попав. Паша нос морщит и губы плотно сжимает, чтобы в голос не застонать, но Юру это не устраивает. Он назад подается, а Личадеев глаза распахивает непонимающе. Рука из свитера вынимается, наглаживать напряженный живот переставая, и медиум за Юрой тянется, чтобы поцеловать снова. Привстал Музыченко только для того, чтобы штаны приспустить, пиздец уже давящие так, что скулить хочется. И точно придется, если рука с паха сбежит. Захват в силу плотно сжатых бедер ослабил хватку, но Юре и этого хватило. Паша, наоборот, на спину назад откидывается, в пояснице приподнявшись, и за ширинку хватается, свитер снова задирая. На Музыченко смотрит мутным-мутным взглядом, осоловелым и пустым, у того аж дыхание спирают от того, как на него смотрят. Юра штаны сразу с трусами, с вздохом громким, до колен спускает, ниже не может. Паша джинсы стягивает примерно до того же уровня, член оголяя, а потом приподнимается, чтобы рядом со скрипачом на колени усесться. Юра в полутьме расплывчатые синяки на коже ловит, проводит ласково. Паша расстояния не выдерживает и прижимается пахом к чужому, голову запрокинув. Музыченко, на него глядя, облизывается снова и, рукой одной за задницу обняв, чувствует, как Пашины руки ему в бока упираются. Юра бедра чужие обводит крепко, и целовать не спешит — смотрит, как парня рядом мажет от ощущений, и сам членом потирается, вздохнув едва слышно. Паша не выдерживает сам — руку меж тел запускает и обе головки пальцами обводит, раскатывая капельки смазки. У Юры дрожь по ногам прошла. Он в бедра осторожно вцепляется и губы поджимает, взгляд от глаз напротив не отрывая. Личадеева тоже мотает не слабо, и тот просто веки опускает, рот приоткрыв с блаженным видом. Юра не сразу руку чужую почуял, член его обхватившую, и он тоже за ствол Пашин хватается, лбом в лоб сжавшись. Приятно до одури, пиздец просто, аж в голове помутнело. Рукой тот двигает быстро, хоть и немного неуверенно. Колени от сидения уже ныть начинали, а спину простреливать, но вместо смены позы Музыченко просто губами нашаривает губы чужие и целует крепко, ощутив, как рвано и быстро рука по члену скользит, смазку размазывая. Юра рукой вниз проскальзывает, меж ног хватает, а потом яйца сжимает, пальцами второй на головку надавив. Паша почти сразу кончает со стоном громким на ухо прям, крупно вздрогнув, ему пары-тройки движений после по стволу после хватило. Сжимает он руку плотно так с пальцами треморными, что Юра следом изливается после нескольких судорожных движений, едва равновесие удержав и чуть назад не рухнув со стоном. В зобу дыханье спирает, а сердце колотится так, что у Музыченко от оргазма аж в глазах потемнело. Он, пальцы в сперме сжав, аккуратно на задницу приземляется и отдышаться пытается, остатки удовольствия по телу в одно собрав. Паша рядом лбом в спинку дивана уткнулся, сгорбившись сильно, и тоже дышит тяжело — его еще мелко потряхивает, да и Юра чувствует, что у самого пальцы ходуном ходят. Прижимается к медиуму сбоку, насколько джинсы сползшие позволяют, и в плечо голое целует, по заднице погладив. Паша тоже усаживается неспешно, и в Музыченко вжимается, носом шмыгнув. У Юре в голове пустота ебанейшая, ни единой мысли просто, кроме остаточного шума в ушах. Сидят они так некоторое время, дыша в тишине пустой квартиры, и только потом Паша разворачивается аккуратно, руку испачканную перед собой выставив, и неловко штаны на пояс натягивает. Не застегивает, просто так оставляет. Потом поднимается на ноги и, качнувшись, в ванную бредет. Юра за этим всем следит, как завороженный — за спиной Паши гладкой, в темноте растаявшей. В ванной свет включается, Музыченко из сна шум воды выдергивает. Он моргает часто и тоже на ноги встает. В голове вроде не шумит, он подозрительно быстро протрезвел. Он теснит Пашу около раковины и тоже руки моет. Паша наклоняется и умывается заодно несколько раз, будто в себя прийти пытаясь. Распрямляется после — и Юра не удерживается, подается и в щеку его чмокает. Медиум сонный и заебанный, смотреть на него хочется и в жизни, и в зеркальной проекции. На проявление нежности он счастливо и глупо улыбается, а потом воду выключает, увидев, что тот руки тоже стряхнул уже. — Фильм досматривать пойдем? — спрашивает Музыченко, о раковину опершись, — или тебя рубит? — Пизда рубит, — признается Паша честно и волосы за уши расправляет. Юра его не винит — тот наверняка уставший пиздец, он бы и просто так уснул, если лег. Да и сам скрипач тоже не против поспать, самого клонит прилично достаточно. Неудивительно. Время детское еще, только за восемь вечера перескочило, но раз рубит — не надо противиться. С диваном они разбираются практически за пару минут. Ноутбук с недосмотренным фильмом закрывается, а открытое пиво на двоих допивается, чтобы оно до утра не стояло и не кисло. Даже раздеваться лень, но Личадеев себя пересиливает и джинсы всё-таки стягивает, чтобы в трусах остаться. Постель, как и в прошлый раз, расстилается ровно на двоих, и Юра Паше дает привычно у стенки лечь, чтобы лишние беспокойства не вызывать. После допитого алкоголя совсем разморило, поэтому вставший вопрос о возможном досмотре фильма отпал сам собой. Но только тогда, когда Юрина голова подушки касается, он понимает, что спать уже и не особо-то хочет. Паша около него со стоном потягивается и в одеяло заматывается, к Музыченко прижавшись. Тепло дышит в щеку и ступню через чужую перекидывает, чтобы потеснее лечь. Юра не против совсем — тоже жмется к нему, на бок поворачиваясь, и целует снова, с чувством и всей нежностью, которая только у него осталось. Паша носом в нос тыкается, а потом одеяло посильнее натягивает, на подушку откидывается. Музыченко смотрит на него еще несколько долгих секунд в полумраке, слушая чужое размеренное дыхание, а потом сам глаза закрывает. В голове все еще пусто, но при этом так легко и приятно, что сон накатывает практически сразу. Надо действительно засыпать, раз улеглись так рано. Больше времени друг на друга утром останется. Юра не совсем понимает, что он сейчас чувствует. Наверное, надо посмаковать до завтра, чтобы прочувствовать всё, но чувство какого-то слепого счастья вперемешку с наслаждением алкогольного осадка в черепушке, явно никуда не пропадет.

***

Юра терпеливо ждал Пашу, неотрывно глядя на свое отражение в зеркале. Оделся уже, шарф натянул, в телефон всё залипал. Медиум обещал прийти через пару минут, ему надо кое-куда сбегать после репетиции. Музыченко не настаивал, именно поэтому пошел куковать в гримерку. Тяжелая неделя из не менее тяжелых дней позади — вчера, в субботу, был концерт, сегодня еще один отыграли, завтра будет завершающий-благотворительный, а у Юры чувство, будто его во все щели выебали. Хотелось спать и лежать сто часов, пока не отпустит, и при этом еще жизнедеятельность поддерживать адекватную без желания сворачивать шеи. На плаву только Паша держал, который уставал не меньше, но вообще не позволял себе поблажек или нытья, хотя явно очень хотелось. Юра на него смотрел, внимал ему и голову терял. С ним прям и жить хотелось, и силы тут же появлялись, окситоцин опять хуярил так, что ложками нуждающимся раздавать надо было. Наверное, перебор даже, но скрипач не жаловался. Встречи выпадали на каждый день, хоть и не всегда надолго, но этого хватало, чтобы дофаминовую ломку перекрыть. Юра себя каким-то чрезмерно возбужденным подростком чувствовал — только до какой-то близости дорвался, так всё, пизда, накрыло, зеленый свет зажегся, предрассудки спали. Окружающие, видимо, это видели и понимали — Анечка впервые в жизни в Юрину гримерку стучалась сначала, а потом не сразу входила. То ли чувствовала, то ли просто знала, что её там за дверью может поджидать. А Музыченко и не стеснялся никого. Но дверью с закрытым замком всё равно не брезговал. В то утро, когда Паша у него ночевал, Юра едва из кровати их обоих смог выпустить. Оказывается, досыпать вдвоем, лениво и размеренно валяясь, часы не считая, похоже на истинное наслаждение. Музыченко бы так и до ночи пролежал, но медиум под боком очень уж ругался, что ему на учёбу надо, просил выпустить из крепких объятий. Да и самому скрипачу надо было лыжи в театр вострить, время к полудню бежит потихоньку. Юру вроде бы подотпустило бы к принятию само себя в гомо-мире. Наверняка это вчерашний приятный вечер стоп-кран тревожности дернул, но теперь стало однозначно легче. Для Музыченко теперь это всё не звучало и не выглядело дико, каким еще пару дней назад было. Интересная штука жизнь. Еще какой-то месяц назад главной проблемой жизни было то, что злое и страшное нечто в темноте сидит, жаждет мести и чужой плоти, а сейчас смириться с тем, что ты в мужика втрескался. И Юре, если честно, первая проблема больше нравится. Может, потому что она уже совсем позади, чёрт его знает. А ведь тогда они с Пашей еще и не знали, чем это всё обернется… Об этом Юра в пятницу перед сном и задумался, подушку под себя подмяв. Согласился ли бы он никогда не иметь проблем ни с одноклассником в прошлом, ни с мистикой в настоящем, при условии, что, само собой, Паши в его жизни тоже не останется. Его не будет, потому что когда-то у дверей театра он не почувствовал тычок в грудь. Он не устраивался в «Лицедеи» на стажировку, никогда в квартиру на Кировском с араком не вламывался. Музыченко так эту жвачку тяжелую жевал, что аж голова заболела. Нет. Юра однозначно не жалеет ни о чем, что случилось за эти ебаные года. Ни о чем. Как Паша ему тогда говорил — любой контакт с чем-то обусловлен. И из этих маленьких, иногда внушительных, иногда незаметных совсем, частиц, и сформировалось всё то, что сейчас настоящим является. Хоть что-то исправишь — по пизде полетит. И Музыченко уверен, что, будь бы у него шанс, он бы всё равно не вернулся назад. Наверное, это действительно точка во всем. Кажется, скрипач первые шаги предпринял к тому, что пора бы простить себя за все навороченное дерьмо. Проблемы решаются, хоть и постепенно, кирпич за кирпичом, а жизнь на них не кончается, даже если кто-то этого очень хочет. Под сердцем болезненно заныло. Юра моментально решает прикрыть лавочку, хотя бы попытавшись уснуть после всего, что он тут надумал. Паша подбежал через минут пять терпеливого ожидания. Юра уже даже заскучать успел и потерять медиума — отпустил вроде на пару минут, а прошло чуть больше десятка. — Погнали, — Личадеев за пальто свое на вешалке хватается и телефон в карман пропихивает. У них с Юрой на вечер были планы — в очередной раз либо прогуляться по потеплевшему Петербургу, либо закупиться пивом дома у скрипача зависнуть. В целом, оба варианта отличные, но второй вариант явно будет с еще более приятным продолжением. — Где был так долго? — Юра надеется, что его голос звучит не особо дотошно, но Паша, кажется, и не замечает, пока одевается. — Да я к Димке заскочил, — медиум носом шмыгнул и волосы за уши небрежно поправил, а после шляпу свою на голову надев. Юра вспомнил — он и днем их сегодня вместе видел. Паша только пришел в театр, одетый, с рюкзаком на плече, а Вечеринин, с утра тут тусующийся, шел рядом и что-то рассказывал. Ничего нового, в принципе, не было. Паша рецептивный по жизни, совершенно не отталкивающий инсертивных и разговорчивых — как Диму, как Вадика, так и самого Юру. Вся троица спокойно может капать на мозг, а Личадеев никогда отталкивать не будет, максимум отражать, хоть и с ленцой, — он зарядку у меня одолжил, я забирал. Попиздели. — Как он, кстати? — Я удивлен, — Паша, водрузив очки на нос перед зеркалом, поворачивается к Юре, все еще сидящему на стуле, — но отлично. Не прям супер, конечно, но лучше уже. Из плохого только, видимо, развод его с женой, — Музыченко до поры до времени вообще забыл, что Димка женат. У него в голове прочно закрепилось как-то, что тот с Соней романсы крутит, совсем забыв о супруге, — но там сложно всё пока, я не лез. Дима еще поговорить с ней хочет. — Жена в курсе, что тот ему изменял? — Думаю, да, — медиум кивает, — либо он ей расскажет. Он замять всё хотел, но не вышло. Его пиздец мазало после смерти Сони, — Юра кивает. Он помнит. Адски ему было. На нем лица не было, ходил Вечеринин так, будто в гроб ложиться на закате надо, а у того целое хозяйство с курами и семеро детей без гроша в кармане. По Факеевой он убивался слишком сильно для простой влюбленности, — отпустило его как раз к началу недели прошлой, — Паша посмотрел на Юру проницательно и внимательно, а у того картинка в голове сама сложилась. — Оборвали всё — тот сразу на попятную пошел. — Ага, — Юра вновь кивнул медиуму. Они медленно выдвинулись из гримерки в коридор, куртку Музыченко застегивал уже в там. Шапка в сумке валялась на всякий случай. И на случай ветров. Погода, конечно, к концу марта за плюс резко перевалила, все заснеженное и ледяное растаяло совсем, небо все чаще чистотой радовало. Кажется, реально весна потихоньку обороты решила набирать, — его, видимо, любовь к Соне этой и держала. Приворот такой — дело страшное, особенно при участии давным-давно мёртвой паранормальщины. Удивительно, что Диму она с собой не забрала. Пожалела, что ли, — голос Паши гулко раздался в пустых лестничных пролетах, ударившись о ледяной бетон, — вот только сейчас и отпустило, как только бабайка на покой ушел. Говорит, вообще не понимал, что это было, его будто реально охмурили. Дома не появлялся, всё к ней бегал. — Да уж, наломала девка дров, — Юра ухмыльнулся. Казалось бы, фигура в «Лицедеях» вообще невесомая, а дел наворотила столько, что полтеатра на ушах скакало. Талант практически, с таким наверняка рождаются. На улице было свежо, но при этом достаточно тепло. Шапку Юра точно решает в рюкзаке оставить. Солнце уже село, оставив на небе разводы рыже-мутные, и Музыченко засмотрелся, голову задрав. Услышал щелчок зажигалки — рука сама в карман за пачкой потянулась. Жизнь за поворотом к метро кипела и бурлила, шум даже отсюда был слышен, а на Льва Толстого тихо было. Даже привычные промоутеры на углу уже разбежались, одни магазинные вывески горели, в себя заманивая. — Прошвырнемся где-нибудь? Или к тебе поедем? — задает Паша ожидаемый вопрос, когда Юра сигарету раскуривает. Потом молчит недолго и плечами пожимает, взгляд от размазанного неба не отрывая. Они медленно стартуют к метро. — Ко мне, наверное, — выдыхает тот не сразу и вновь сигарету губами обхватывает, — только в магаз заскочим, холодос пустой, — Паша не спорит. Молча соглашается, привычно рукой в чужую тыкается и затягивается.