Песнь летучей мыши

      Заразная, вонючая, больная мышь летучая...

      Все началось с одной летучей мыши.       Ну, как летучей мыши: в действительности, у Вэй Усяня по случаю обновления чудил телефон, он блуждал меж совершено одинаковых домов и улиц Ухани, пытаясь сообразить, куда идти дальше, и где именно в тридцать восьмом прикопал двух агентов с Джессфил-роуд, устроивших на него покушение.       По закону подлости, он ничего не мог вспомнить. Дурацкая память и дурацкое индустриальное строительство!       Ничего не найдёшь.       «Маршрут перестроен, поверните налево», — в пятый раз за сегодня прозвучал в ушах Вэй Усяня механический голос. Тестировщики точно пили, не закусывая.       «Вы ушли с маршрута».       Да чтоб тебя, выкидыш прогресса!       Ну да. Здесь стояла подпольная типография, и в глубине ее двора Вэй Усянь этих красавчиков и закопал. Гляди, и камень на месте. И по-прежнему смотрит на северо-восток. Прямо на рыбный рынок.       «Круговое движение вверх. Равнение на государственный флаг КНР».       — А ну работай, изделие! — рявкнул потерявший всякое терпение Вэй Усянь, — мой компас зла так не глючил! Тебя, что, отдали на аутсорс?!       Телефон пискнул, ушел в перезагрузку и, о чудо, начал нормально работать, а среди домов показался просвет.       Если отбросить лирику и неизбежные проблемы со сменой документов, Вэй Усяню дивный новый мир, где он мог спокойно работать, а Лань Чжань — сочинять свою музыку и учить детей, очень и очень нравился.       Как это приятно: осознавать себя серьезным ученым, который двигает вперед медицину и пачку фундаментальных наук, которому пишут такие же влюбленные в свою работу люди, а не изгоем-чернокнижником, по чью душу вот-вот придет названный брат с толпой заклинателей и чья песенка почти спета.       Воистину, будьте благословенны чудеса социальности, горизонтальные связи и расширение категорий нормальности.       В носу невыносимо зачесалось, и Вэй Усянь долго чихал. Паршивое состояние окружающей среды, неизбежность глобализации и попрятавшаяся по заповедникам нечисть — это так, плата за модернизацию. За то, что их вообще в это прекрасное завтра взяли.       Вэй Усянь учился новому и не жаловался, но были вещи, которые раздражали и его. Природоохранное законодательство, например.       Кто жил и учился в Гусу Лань — тот над армейским уставом, инструкцией и уголовным кодексом не смеется, он прикрывает лицо рукавом и руганью призывает демона.       Ну, а как иначе?       Взять, скажем, положение об охране редких, занесенных в Красную Книгу видов: тигров, драконов, фениксов, волшебных черепах, змеев-измерителей. Наказание за браконьерство полагалось самое суровое. Ну как же, национальное достояние Китая, наша гордость, символы и все такое прочее. Убить тех, кто причиняет вред дикой природе, ввести строгие квоты на добычу чешуек, шерсти и яда. И назначить десяток ответственных и контролирующих инстанций.       Прокуратура ни черта не знала, что делают таможня и погранцы, последние заранее орали, что они ни в чем не виноваты и перекидывали ответственность на милицию и зеленых.       Страдали от этого бардака несчастное зверье, ветеринары и энтузиасты от фармацевтики, а то и вовсе посторонние люди.       Года три назад у соседей случился большой политический скандал. Сын тамошнего бонзы из министерства путей сообщения женился, и один важный господин, жаждущий продавить национальные интересы Китая и своего кошелька — строительство дороги, то есть — подарил молодым настоящего феникса. Символ счастья и благополучия, говорил он, процветания и плодовитости.       Поместье под Астаной полыхнуло весело. Фотографии из космоса еще долго висели в новостях. Феникс шестимесячного полуголодного существования в сыром подвале, дрессуру и кормежку тухлым мясом не оценила. Бедная птица сошла с ума и устроила пожар, когда младший братец жениха попытался вырвать перо из ее хвоста.       В живых осталась только невеста — хорошая девочка даже не со стальными, а с титановыми яйцами. Ничуть не изменившись в лице, она опознала свою и мужнину родню, выстояла похороны, дала интервью акулам пера, а потом ушла в политику. Национальные интересы она блюла, как трехголовый страж подземного мира. Того взяточника, конечно, осудили на пятнадцать лет строгого режима, а толку?       Феникс сбежала. Время от времени она играла в зарницы по всему региону, а в этом году перебралась в Австралию и продолжила чудить уже там. Очень уж весело горели эвкалиптовые леса по всему континенту. Австралийские пожарные винили во всем человеческую глупость и глобальное потепление.       На самом деле, дама наверняка трахнула какого-нибудь гордого орла и улетела на юг, выводить птенцов и лечить расстроенные нервы.       Или… Вэй Усянь еще раз сверился с навигатором и свернул налево. Яд змея-измерителя. Вроде ничем непримечательная змеюка, плод греховной связи нага и королевской кобры. Жил себе гад, никого не трогал, пожирал редких одиноких путников, стараясь не терять своей змеиной совести, как вдруг, в самом конце эпохи Цин, парочка опальных химиков открыла чудодейственные свойства его брони и яда, способного лечить не только ревматизм, артрит и проклятый радикулит, но и изгонять злых духов и демонов. Броню змея-измерителя использовали вместе с когтями тигра в зельях для восстановления мужской силы. Ни черта они не работали и уступали банальной шпанской мушке, но традиция есть традиция.       Однако участь зверюги была решена.       Вэй Усянь снова уперся в тупик, выругался и вернулся обратно к развилке. Скотина, ну и где же ты прячешься?!       На несчастную тварь, змея-измерителя то есть, началась охота. Во времена Культурной Революции их чуть не истребили из-за того, что злобные контрреволюционеры, поджигатели войны и агенты империализма... Ах да, профессора из университетов, старорежимные чиновники, мелкие помещики и актеры пекинской оперы вываживали с помощью яда души неупокоенных хунвейбинов. «Зверь явно вредительский, — усердствовали с трибун агитаторы, — вроде воробья, и вообще людоед. Такому нет места в коммунистическом Китае!»       В те годы партийные модницы щеголяли бронированными туфлями, сумочками и поясами. Особым шиком считалось иметь туфли из молодых, самых опасных змей с очковым узором, который проступал на шкуре самцов и самок в брачный период и на время высиживания яиц.       Ближе к концу восьмидесятых, когда самые горячие головы уже поостыли, а умные тихо считали убытки, подали голос экологи. «Мы гробим нашу природу, — говорили они на свой страх и риск, — экосистемы разрушены, экспансия грызунов и переносчиков чумы, сельскому хозяйству конец, эрозия почвы!»       Энтузиасты тут же принялись спасать находящийся под угрозой вымирания вид. Парочку недоумков-экстремистов с великой голодухи все же съели, в уголовный кодекс внесли соответствующие статьи, на прилавках магазинов появился трогательный мерч: кружки, мягкие игрушки, футболки, но... Но, как это часто бывает, вместе с водой выплеснули ребенка.       В январе прошлого года в силу вступили новые поправки к закону. Отныне торговать ядом змея-измерителя могли только три магазина с правительственной лицензией. Мало того, что на его использование требовался рецепт с двенадцатью разрешениями (а то вдруг какой-нибудь сумеречный гений додумается производить виагру кустарным способом и начнет эксплуатировать змею во всех смыслах). Нет, извольте, граждане, принять ограничение: не больше двадцати миллилитров яда в одни руки за год, и по каждому изволь предоставить отчеты, кассовые чеки и все тот же ворох назначений. Докажи, что ты не верблюд!       По закону подлости, яд и кое-какие другие ингредиенты у Вэй Усяня закончились чертовски не вовремя. Он долго гипнотизировал флакон, в котором не осталось ни капли вещества, выругался на старо-китайском и в тот же день купил билет в Ухань.       Телефон запищал. Еще один поворот? «Вы сбились с пути и отклонились от маршрута».       В Ухани Вэй Усянь не раз проклял все на свете, едва не заработал сходящееся косоглазие и топографический кретинизм, но нашел нужное место.       Он уже хотел послать покупки к черту и уйти, как внезапно ожили часы с розой и летучей мышью — надежные, как швейцарский банк. Стрелки тихо затренькали, указывая на северо-восток, в закуток между магазином ритуальных услуг и секс-шопом, где висела вывеска не то аптеки, не то лавки с пряностями.       Что? Он все это время ходил мимо, а достаточно было перейти улицу?       За его спиной раздались переливы музыки ветра.       Продавщица — молоденькая заклинательница с необычайно живыми черными глазами — разгадывала кроссворд, но, увидев посетителя, чуть не станцевала от радости.       — Вы не из санэпиднадзора? — спросила она для порядку.       — Цзецзе, — решил польстить ей Вэй Усянь, — когда я родился, все надзоры еще стадию головастика не прошли. Ты зачем хорошего человека пугаешь?       Барышня хихикнула, а после стукнула его веером по плечу:       — Рецепт у вас есть?       — Конечно, — сказал ей Вэй Усянь и показал собственноручно заполненный бланк. Удобно, когда твоя двадцать пятая по счету специальность — врач, а двадцать третья — так и вовсе фармаколог.       Как назло, барышня попалась дотошная и проверяла каждый иероглиф, каждую печать под лупой. Удостоверившись, что рецепт подлинный, она не постеснялась пробить клинику, где Вэй Усянь работал, по базе данных, а потом и вовсе позвонила в регистратуру. Там ее ожидаемо послали петь песни в честь председателя Мао.       Миг — и в грудь Вэй Усяня уперся заклинательский меч.       Плохенький меч, прямо скажем, но что-то заставило его отнестись к барышне серьёзно и с уважением. Предчувствие, опыт... не суть важно.       — Цзецзе, я не собираюсь тебя грабить, у меня есть деньги...       Барышня направила меч выше:       — Быстро говорите, зачем вам яд змея-измерителя?!       Вэй Усянь выдержал долгую паузу, мухи, жившие в этой не то лавочке, не то в аптеке, и те начали волноваться и суматошно перелетали с котла на котел.       Он решился сказать часть правды.       — Хорошо. У свекра обострение радикулита.       Само собой, ради одного Лань Цижэня Вэй Усянь бы не потащился на другой конец страны, но... проще было съездить самому, чем заказывать по почте и по новым правилам заполнять двести деклараций разом.       Барышня, однако, Вэй Усяню ничуть не поверила на слово.       — Какого еще радикулита?       — Буржуйского, цзецзе.       — Ой, — рука барышни дрогнула, — простите.       Меч она, впрочем, убирать не спешила. Смотрела испытующе, и к своему ужасу, Вэй Усянь узнавал в этой молоденькой, едва за двадцать барышне совсем другого человека.       Последний раз он видел девочку А-Юаня... давно. Восемьсот лет назад, на погребальном костре, с пробитой головой, когда полчища Темучжина стерли с лица земли и Цинхэ Не, и Нечестивую Юдоль. Тогда полыхал весь север, а уважаемый свекор ждал непременного конца света.       Обошлось, хотя никому от этого легче не стало.       Время уравняло всех: упокоились в своих гробах завоеватели, убитые ими не по одному разу вернулись на землю. Кроме этой.       Значит ли это, что А-Юань тоже...       Лучше не думать об этом. Лучше изобразить приличное вранье.       — А еще, — мстительно припечатал Вэй Усянь, и учителю Ланю наверняка икнулось, — у моего свекра простатит, который он не лечит. Сидячая работа.       И поганый характер.       Один раз у Вэй Усяня лопнуло терпение, и вместо того чтобы, не жалуясь, сносить попрёки в собственной криворукости, он устроил дражайшему свекру удаление желчного пузыря и две недели строгого режима в хорошей больнице, надеясь, что хоть это заставит учителя Ланя соблюдать врачебные предписания и раз в год проходить обследования.       Ни черта это не помогло.       Ловким движением барышня запихнула меч в цянькун. На лице ее попеременно отражались то ужас, то раскаянье.       — Вы что как не родной, сразу надо было сказать, что у вас свекор - упырь, я бы скидку сделала!       — Цзецзе, а что мешает сделать сейчас и выдать мне карточку постоянного покупателя?       — У нас от пяти тысяч.       — Ну так я сделаю тебе кассу, — Вэй Усянь вытащил из рюкзака длинный список трав и порошков, — даже не сомневайся.       Барышня посмотрела на него почти влюбленно.       — Порошка рогов цилиня нет, но можно под заказ! Драконьи чешуйки еще остались, но там благословение работает через раз из-за загаженной воды и… и потому что у драконоводов руки из задницы…       Через час на прилавке высилась небольшая гора.       — А вы даос или алхимик?       Боги, современная молодежь даже не открывала учебников по истории. Да и зачем, учитывая, какую чешую несли авторы...       — Переобувшийся чернокнижник.       — А, со всеми бывает, — отмахнулась барышня, — у меня мама инфекционист, она вообще демонов раз в неделю вызывает, когда за историями болезни сидит. Или когда ее главврач песочит. Сейчас достану яд вашей змеюки.       Тут-то и выяснилось, что у единственного фиала с ядом закончился срок годности, а во-вторых, кто-то уговорил содержимое.       — Лисао, засранец, — барышня шипела не хуже змеи, и только что не пыхала огнем, — либо пустил на свои супы, либо на нар.. на успокоительное!       По счастью, при аптеке жила одна из немногих сохранившихся змеюк. Тварь попыталась пробить аквариум и сожрать Вэй Усяня с барышней, но стоило просвистеть три раза подряд «Покой», как рептилия прикинулась шлангом. Потом, правда, оказалось, что барышня совсем не умеет доить змей, и Вэй Усяню пришлось показывать мастер-класс. Который барышня — о поколение ютуба и Интернета! — снимала на телефон, задавая множество вопросов о прикладной герпетологии.       — Выложу сегодня в группе, а то у нас скоро зачет по эликсирам.       — Цзецзе, — Вэй Усянь посадил змею в аквариум, — тридцать процентов скидки.       — Двадцать пять, иначе сожрет хозяин, куда там нашей клыкастой даме Цинь.       На кассе барышня попыталась извиниться.       — Вы меня простите...       — Забудь, — отмахнулся Вэй Усянь, но его не слушали.       — ...Знали бы вы, как нас затрахал санитарный надзор! А все, — барышня кивнула на соседний рыночный ряд, где ровными рядами стояли клетки с полузамученной живностью, — из-за этих гнойных пидорасов! Чтоб их однажды бешеный панголин укусил за жопу и трахнул! Чтоб они погорели из-за сраной летучей мыши! Проверяющие из-за них постоянно ходят и тайных покупателей засылают. Уже не знаешь, куда от этих взяточников деваться!       — Цзецзе, — Вэй Усянь достал карточку, — эти черепашьи отродья не стоят цветов твоей селезенки.       Карточка и терминал отказались видеть друг друга. Вэй Усянь оставил в залог пустой кошелек и пошел на другой конец рынка, искать банкомат.       По дороге его затошнило.       Старейшина Илин брезгливостью не отличался, полтора года жил на погребальных холмах среди пепла и костей, а взрослел и вовсе в эпоху, когда до изобретения стиральной машины и мытья улиц с шампунем оставалась тысяча лет, но...       На рынке невыносимо воняло пресыщенностью, паршивой смертью, кровью, кишками и полным отсутствием канализации. Вэй Усянь старался не смотреть по сторонам, не видеть обреченности и отчаяния.       На прилавках лежали и замаринованные крокодильи хвосты, и дорогая, но совершенно бесполезная медвежья желчь, и рога носорога, и маринованные семенники невезучего тигра, и... Вэй Усянь принюхался... они совсем обалдели продавать в открытую сердце и печень цилиня-людоеда, мозгов совсем не осталось?       Темной энергии здесь хватало, чтобы поднять небольшое кладбище.       Сентиментальностью Вэй Усянь тоже не страдал, и в юности без колебаний сворачивал шеи фазанам и свежевал зайцев, но одно дело — убивать ради еды, и другое — ради причуды, ради желания попробовать паштет из соловьиных язычков или ошпаренную живьем летучую мышь.       Иначе господам гурманам вкусовые ощущения не те.       «Засранцы, — попытался он унять злость и раздражение, — сколько раз вам говорили: у нас нет уже голода, ешьте курятину и золотистый рис. Нет, надо приплести страшные, ужасные ГМО и наци…»       В нос ударил сладковато-тяжелый запах горящего жира, по ушам ударил визг. Кажется, это резали и готовили карликовую свинью.       Надо было брать респиратор.       Банкомат Вэй Усянь отыскал с трудом, а после еще четверть часа уговаривал эту рухлядь работать. Если дорогой свекор в очередной раз спустит лечение в уборную, то пусть ходит по всем врачам, как все люди, ножками, и готовит мазь сам!       А на печальные взоры шурина и осуждающие «Мгм» супруга кое-кому пора перестать обращать внимание, за тысячу лет можно бы привыкнуть. Хотя...       На обратном пути Вэй Усянь почти летел.       Барышня в аптеке по-прежнему разгадывала кроссворд. Она походила и не походила на себя прежнюю, и совершенно точно не помнила ничего. Улыбалась, правда, по-прежнему лучезарно.       — Я уж думала, вас похитила мафия!       — Не дождутся. Цзецзе, а продай-ка мне ящик самых сильных и злых специй!       — Самых злых?       — Самых-самых. Из Сычуани и Юньмэна.       — Вы точно древний, как мамонт. Юньмэн уже сто раз название сменил. Еще пятьсот юаней.       Вэй Усянь не удержался и спросил, почему приличное заведение до сих пор сидит в этом бардаке рядом с антисанитарией и паршивой канализацией. Барышня тяжело вздохнула.       — Так здесь самая дешевая аренда в городе. И маскарад поддерживать проще.       Все с вами, барышня, ясно. Родились в конце прошлого века и в свободное от бесконечной зубрежки время резались в компьютерные игры. Откуда она подцепила термин «маскарад», из «Мира Тьмы»?       Похоже на то.       Вэй Усянь нарочно не спросил ее нынешнего имени. Пусть живет себе спокойно, очаровывает покупателей и гоняет мелкую нечисть, пока может. Она это заслужила. И четверо старых бронтозавров точно не станут портить ей жизнь. Не станут и все тут!       «Маскарад», ну надо же. Да свекор бы захлебнулся жечью!       Сверстники Вэй Усяня, которых во всем мире осталось не больше десятка, предпочитали использовать старую идиому «сокрытый город в горах». Ну как старую — всего лишь времен Темучжина и пришедшей с ним толпы чужеземных колдунов. Та орда была в сто крат хуже голода и чумы, и оставляла после себя сожженные города и деревни, и не щадила никого, и многие заклинатели Хань сложили тогда свои головы, и живые, за которыми шла охота, завидовали мертвым.       Часы Вэй Усяня снова остановились. Так всегда бывало, когда он встречал людей из своего прошлого, вернувшихся на землю, тех же, но безнадежно других.       «Смотри, какими они стали», – будто говорил ему кто-то       Он достал из пустого очешника ключ и несколько раз провернул его в замке. Хотя часы шли безупречно, Вэй Усяню сделалось неспокойно.       Совсем как перед началом Первой Мировой, когда они с Лань Чжанем три с лишним месяца гоняли на Балканах призрак пангерманизма.       После рыбного рынка он долго отводил душу в магазине техники. Можно, конечно, сделать покупку через интернет, но где удовольствие от общения, от торга с продавцом, от попыток переговорить и обмануть, найти сотню недостатков, удивиться от заломленной втрое цены и в итоге сойтись на половинной?       Эта радость осталась либо в доиндустриальной эпохе, либо в лавочках ушлых арабов. Остальной мир работал по скучному корпоративному стандарту. Ни тебе творчества, ни огонька, одни сплошные должностные инструкции.       Здешний директор магазина, однако, отличался умом и сообразительностью, и нанял сплошь ботаников и технофилов, которые работу свою любили. Во всех смыслах.       — Девушки, — поставил он боевую задачу, — какая камера не дохнет при минус девяноста?       В этом году они с Лань Чжанем договорились подарить его брату на праздники новую камеру. Должен же Лань Сичэнь, пока сидит у себя в Антарктиде, хорошо снимать пингвинов и льды? Лань Чжань, правда, узнав нынешние цены на технику, чуть не исполнил пантомиму «Доблестный генерал вопрощает казначея о расхищении государственной казны и о том, почему эти проклятые японские оккупанты так дорого дерут за свою технику». Вэй Усянь долго рассказывал, но благоверный вручил ему свою карточку и сказал только одно: «Чтобы работала лет сорок».       Увидев красавицу за полтинник, которая только что в космос не летала, он чуть не забыл свое имя. Барышня была божественно хороша, не боялась работать даже в замерзшем Диюй, а за такую цветопередачу и детализацию можно было продать душу в кабалу лет на двадцать. Цена на объективы и фильтры, правда, чуть не довела Вэй Усяня до инфаркта, но стоило представить, как обрадуется страдающая ледяная принцесса, у которой приключился очередной кризис идентичности, и он послал свой здравый смысл куда подальше.       — Беру.       — Объективы — портретный, панораму, макро, пейзаж?       — Девушки, заверните все.       Благо, на такую сумму он примерно и рассчитывал, спасибо двум не потраченным годовым премиям.       На кассе пришлось стоять почти час: старенький дедок выбирал в подарок внучке смартфон. Стоило ему подойти к аппаратам, как программное обеспечение во всем магазине сначала зависло, потом потеряло связь со всем интернетом, а потом и вовсе сдохло.       Дед громко чихнул. Освещение отчаянно замигало, будто на подстанции приключилась очередная авария.       Часы Вэй Усяня, его верные и любимые часы, пережившие все катаклизмы двадцатого века и парочку терактов, остановились, а потом и вовсе побежали назад, бешено вращая стрелками.       Да вы издеваетесь! Да Вэй Усянь этого рудничного сморчка ни в одной своей жизни не видел!       Сисадмины обещали все починить, но терпели неудачу за неудачей. Дед рядом кашлял, чихал и хрипел не то как туберкулезник, не то как человек с двусторонней пневмонией.       — Это не цены, это грабеж и безобразие! На что жить пожилому, заслуженному человеку? Мне что, пустую кашу есть?!       — Уважаемый, — не выдержал очередного душераздирающего приступа Вэй Усянь, — сидели бы вы дома или шли бы в больницу.       Дед, проявив неожиданную для восьмидесяти с лишним лет прыть, попытался стукнуть его тростью. И вообще, вел себя странно. Ну как странно, – как человек, утрачивающий контакт с реальностью. Это не говоря уже о затрудненной речи, как будто у старика язык по рту распух как после виселицы или пчелиного укуса.       Возрастные изменения или параноидальный психоз? Вот так и пожалеешь, что никогда не интересовался психиатрией.       Дедок продолжал надрываться:       — До чего наглая пошла молодежь! Куда мы катимся?! Мы такими не были, мы уважали наших отцов и работали во славу партии и отчизны! А вы — вы бездельники, чужеспинники, захребетницы и проститутки!       Барышни и юноши на кассах мысленно выли и вешались.       Деда, у тебя что, все еще шестидесятые на дворе, ты поезда под откос пускаешь и ищешь вредителей с правым уклоном?!       Вэй Усянь уже двадцать раз отругал себя за привычку лезть в каждую бочку и все равно выписал вредному старику направление к пульмонологу и на рентген. И к психиатру. На всякий случай.       — Молодежь, может, и наглая, но с кашлем сидит дома, а не разносит заразу.       — Нашел, чем хвастаться! Жалобную книгу мне! Я вас научу старших уважать, я вас научу вежливости.       Нет, этого старого козла Вэй Усянь бы точно запомнил и обходил бы десятой дорогой. Пока не вляпаешься, дерьмо верблюда не воняет.       Дедок попытался наехать на менеджера — высокую тетку с черным бионическим протезом правой руки, и раздуть скандал, но она даже не стала его слушать.       — Уважаемый, если вас послала третья подряд жена, молодые девочки и мальчики не дают даже за большие деньги, рекомендации и связи, старший сын спился, младший — уехал в Штаты, а дочь пускает к внучке только по большим праздникам, это не художник бородавок подпустил, это лицо кривое!       Сказать по чести, Вэй Усянь хотел аплодировать этой тетке и притащить букет цветов. Ну, или купить еще вспышку со штативом.       — Хамка! Я нас в суд подам!       — Вперед. Я не поняла, почему у нас кассы до сих не работают?! Кому ноги переломать?!       Кассовые аппараты заработали точно в тот момент, когда эта чуть не съела без перца и соли сисадминов. Притихший дедок почему-то стал похож на старейшину Гусу Лань.       Издалека и сослепу.       Поразмыслив, Вэй Усянь решил отправить камеру дипломатической почтой, а потому пошел в датское консульство, которое из-за рождественских праздников закрывалось раньше обычного. Благо, удостоверение «Красного Креста» открывало перед ним любые двери. Не говоря уже о дурацкой открытке с пингвинчиком в шарфе.       Пришлось долго строить глазки госпоже вице-консулу и даже сказать, что как идеалист и коммунист он страшно уважает другого еврейского идеалиста, коммуниста и попирателя традиционных ценностей.       Госпожа консул зашлась в припадке кашля.       — Вы с ума сошли?       — Отнюдь? Что проповедовал Христос: люби ближнего как самого себя и дай жить другим? Так я вас люблю, госпожа Энгеле, так уважаю социальные завоевания северной Европы, так восхищаюсь мужеством ваших полярников, но Дания совсем не любит скромного китайского доктора, который всего лишь хочет отправить новогодний подарок в Антарктиду, где у вашей прекрасной страны целая исследовательская миссия и где поднимает пингвинов его шурин! Госпожа Энгеле, неужели вы так хотите огорчить вашего Спасителя в день рождения? Он же весь год был очень хорошим мальчиком и наверняка перевел через дорогу не одну бабушку.       — И дедушку.       — Тем более! Послушайте, мой шурин изучает поведение императорских пингвинов и переживает экзистенциальный кризис. Я не могу бросить его в таком сос…       Госпожа вице-консул слегка позеленела и явно хотела оказаться на другом конце земного шара, подальше от политики и Вэй Усяня.       Бастион сопротивления пал.       — Замолчите. И давайте коробку. Наш Спаситель, конечно, был хорошим мальчиком, но зато вы — очень плохой.       — Я в него верю.       Довольный, Вэй Усянь погулял по городу и отправился в гостиницу, отдохнуть перед самолетом. Хотел было разобраться с часами, но решил, что за сутки с ними ничего не случится.       Всю ночь ему снилось непотребство: расчлененные летучие мыши танцевали стриптиз на каменном гробу, где покоились Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо, товарищ Мао вещал с броневичка о политических проститутках, забывших заветы Ленина и коминтерна и не моющих при этом руки, а под конец вовсе явился дражайший свекор с вопросом: где моя мазь, ты, плод греховной связи тигра и черепахи?!       Проснулся Вэй Усянь в холодном поту и понял, что никуда сегодня не едет. Тело охватила слабость, руки дрожали, как после недельной пьянки, голос пропал, из легких вырывался булькающий хрип, а температура подбиралась к отметке тридцать девять и пять.       Пришлось возвращать билеты и попутно ругаться с авиакомпанией, которая обнаглела в конец и заломила такой штраф, что у Вэй Усяня, привыкшего за весь двадцатый век к наглости государственного капитализма, глаза оказались на стебельках. Менеджеры попытались изобразить дурачков, но когда им страшным голосом не то лютого мертвеца, не то неупокоенного призрака прочитали должностную инструкцию, быстро сдали назад и предложили перенести перелет на удобную господину Вэю дату.       Вэй Усянь хотел вызвать врача, но вспомнил, кто последние лет двадцать учит в этой стране медиков и где именно он видел образовательные стандарты последнего поколения, выругался и полез в чемодан за антибиотиками, жаропонижающим и реактивами. Думать о том, где он подцепил бактериальную инфекцию, не хотелось, как и ставить себе укол. Внутримышечные еще ладно, но вот внутривенные... у тела Мо Сюаньюя были очень, очень паршивые сосуды.       За минувшую тысячу лет Вэй Усянь привел его в порядок и относился с вниманием и заботой, но всякий раз, стоило ему подумать о сдаче или заборе крови, как тонкие ниточки на руках либо уходили в глубокое подполье, либо норовили сбежать от иглы. Иногда кровь сворачивалась прямо в пробирке и пересдавать приходилось по два-три раза. Барышни-медсестры, которым Вэй Усянь раз в год показывался на диспансеризацию, тихо его ненавидели.       К счастью, у Вэй Усяня был набор заговоренных иголок. На всякий случай он взял две пробы, посадив себе здоровенный синяк в половину запястья. После Вэй Усянь сделал соскоб гортани (то еще извращение) и запихнул его в нагреватель, а после возился с экспресс-тестом.       Хорошо, когда кроме своей головы и науки к твоим услугам еще и магия, иначе ждать бы результата неделю, а так ¬— двенадцать часов — и у тебя на руках результат.       Пока анализ зрел, он позвонил Лань Чжаню, надеясь, что благоверный не угробил очередной смартфон. Техника у Лань Чжаня долго не жила, и даже телефоны для охотников загибались от его силы через полгода, если, конечно, Вэй Усянь не колдовал над электронными потрохами и не вплетал в проводники и микросхемы убойные заговоры и талисманы на долговечность.       Ждать пришлось долго.       — Я сегодня не прилечу, — сказал он хриплым голосом, — заболел.       — Мгм. Выздоравливай. Приехать?       А ведь с этого, сообразил температурами мозгами Вэй Усянь, станется снять Бичэнь со стойки и полететь через полстраны. Самолеты благоверный не жаловал.       — Не надо! Пару дней и я поправлюсь.       — Неделю.       Лань Чжань говорил как человек, привыкший к тому, что при нем учат бесконечный список возбудителей легочных инфекций и рассматривают во всевозможных проекциях снимки абцесса и гангрены, радостно при этом приговаривая: «Это у нас что же, курение или работа на рыбо-консервном заводе с наплевательством на требования профсоюза и техники безопасности?» Только Вэй Усянь не собирался столько времени разлеживаться и чего-то стоил как заклинатель.       — Три дня, гэгэ.       — Неделю. У дяди суд.       — Что? — Вэй Усянь чуть не выронил трубку. — С кем?!       — Хозяйственные службы. Иск за неуплату.       Вэй Усянь чуть не выронил микстуру.       — И?       — У нас больше нет хозяйственной службы.       Дожили. Стоило только уехать, как этот старый гуль... Отличный подарочек на европейский Новый год и день рождения Лань Чжаня, лучше не придумаешь! Погодите, что, его благоверный что же, воспитывает дядю в сложном современном мире, чтобы тот не натворил дел и случайно не устроил геноцид коммунистов? Может, не надо?!       — Мне приехать?       — Нет. Пусть ремонтирует офис сам.       Учитель Лань? Да сейчас!       — Что, и перед людьми извиняется?       В управляющей компании, конечно, сидели те еще сокровища, и воровали они как не в себя, но всему же есть предел?!       — Мгм, да. Лечись, — сказал Лань Чжань и положил трубку.       Кости ломило как при гриппе, резало в глазах, а еще раскалывалась голова и хотелось выплюнуть легкие. Пришлось лезть за кислородной подушкой, а после долго отплевываться.       Вэй Усянь сожрал еще одну порцию таблеток и попытался медитировать. Уйти в целительный транс не получалось: мешали кашель и боль во всем теле. Когда он увидел распечатку, то сначала не поверил своим глазам. Либо у него кое-кого температурные глюки, либо ошибка измерений.       Лейкоциты улетели в стратосферу, часть показателей решила, что Вэй Усяня не существует в природе, а ни один экспресс-тест не дал положительного результата.       Несколько колоний респираторных бактерий и какая-то непонятная чешуя, похоже, вирусная. Гуль тебя побери! Вэй Усянь, конечно, всюду таскал свою мини-лабораторию, ждать высокой точности, когда условия даже близко не стерильные... Высокая погрешность неизбежна, а если учесть, что у лаборанта плавятся мозги...       Взять соскоб, обработать дегертентом, сигакагель, куда он дел силикагель, что за мешок, ничего найти нельзя! Хоть микробпробирки для ПЦР всегда под рукой. Ждать пришлось почти восемь часов.       Стоило Вэй Усяню увидеть результаты, как он не сдержал ругани и восхищения. Короновирус из семейства SARS! Это надо же так попасть!       Семнадцать лет не виделись, дорогой, с той самой вспышки атипичной пневмонии, которую поймали на взлете. Ну, спасибо, хоть не мутация палочки Коха, из Вэй Усяня чахоточный больной – как из уважаемого свекра балерина!       И ведь ты плохо забарываешься, и пакостишь, как средний доктор Менгеле, чтоб тебя! Вэй Усянь зашелся в приступе кашля.       Любого другого он бы погнал на компьютерную томограмму под строжайшим наблюдением врачей. Но возить с собой еще и томограф?! Увольте.       Уникальное, гуй побери, явление: некто Вэй Усянь не только поймал неизвестный науке вирус, но и болел не как молодой мужчина тридцати пяти лет, а как старая развалина в двух минутах от свидания с вечностью и заслонкой крематория. Ученый внутри него умывался горючими слезами и заламывал руки, опытный некромант меланхолично выдал, что сопливый лютый мертвец вызывает у людей не ужас, а брезгливость.       Сиди в карантине и не позорься.       Или лечь в больницу?       Вэй Усянь подумал, представил, что скажут врачи, увидев результаты анализов, как его залечат к гуевой бабушке и посадят все на свете, а потом и вовсе не выпустят из какого-нибудь научного-исследовательского института, и решил: да пошло оно к черту. Вытащил из цянькуна пачку листов и нарисовал талисманы. «Зыбь песков времени», чтобы горничная и менеджеры забыли о существовании постояльца и номера, «Цветы в зеркале» — для создания правдоподобной иллюзии и отвлечения внимания, и «Великую стену» — для защитного поля, чтобы ни один вирус не проскочил. После, не надеясь на магию, перерезал провода в коридорной камере. С большим удивлением он обнаружил в своих запасах мешок гречки с рисом и примус начала прошлого века, еще вполне рабочий.       — Я тебя не помню, — сказал Вэй Усянь, откашлявшись в очередной раз, — когда мы с Лань Чжанем тебя покупали, а главное, зачем?       Добили его стеклянные шприцы, многоразовые иголки с аппаратом для стерилизации и стетоскоп-трубка, которую, как он думал, стащили обезьяны во время путешествий по Гималаям.       Проболел Вэй Усянь, а точнее, пролежал пластом морально разлагающейся биомассы, почти десять дней. Все это время он только и мог, что пить литрами воду и спать. Голос то пропадал, то появлялся, температура держалась и не сбивалась вообще ничем, а людей, которые приходили во снах, он не видел бы еще тысячу лет.       Вэй Усянь пробовал разные схемы лечения. Болезнь козлила и не сдавалась. В его личном списке «хуже не бывает» проклятая пневмония занимала почетное пятое место, сразу после эпидемии чумы в позапрошлом веке и газовой атаки в сорок четвертом, когда Вэй Усянь всерьез боялся, что останется без легких и мозгов. На девятый день ему стало достаточно хорошо, чтобы не падать от слабости через пять минут.       И чтобы заняться своими часами.       Вэй Усянь вскрыл механизм и чуть не послал конспирацию к черту: половина неубиваемых швейцарских шестеренок оплавилась, а срок гарантии истек еще в позапрошлом веке. Нужные запчасти пришлось искать по всему цянькуну. Мелкая моторика больше не подводила, а руки не дрожали, да и часы работали, как новенькие, разве что летучая мышь на крышке часов позеленела и погрустнела.       Лань Чжаню он написал, что задерживается, но прилетит сразу же, как только перестанет напоминать лютого мертвеца после обращения.       Благоверный ответил быстро: «Новости посмотри».       На свою беду, Вэй Усянь забыл о неподражаемой манере супруга сообщать плохое, так что когда он впервые за десять дней включил телевизор и вышел в сеть, то чуть не откусил себе язык.       Судя по всему, в Ухани творилось гуй ведает что, а здешние умники прошляпили начало эпидемии.       В отчетах концы не сходились с концами и значило это одно: чиновники серьезно занизили показатели. Кое-кто, не будем показывать пальцем, не только проглядел начало вспышки, но и до сих пор не нашел нулевого пациента. Говорили о закрытии города на карантин, о взятых под наблюдение работниках рыбного рынка, о том, что из Ухани невозможно выехать, о строгом контроле в аэропортах... много о чем.       Двадцатые начинались весело. С эпидемии, очередного финансового кризиса и призрака Великой Депрессии на горизонте.       Совершив три почетные круга по потолку: «Кто так работает, ну кто, ты мне скажи, так работает, они что, совсем идиоты?!», — Вэй Усянь выдохнул и подумал, что может сделать лично он. Мудрейший из мудрых, конечно же, дал бы ему совет смириться с немилостью нефритового императора, с которой он ничего не мог сделать, и искать на берегу великой реки шпильку супруги. Но в том-то и была беда, что с немилостью императора, то есть с инфекцией Вэй Усянь мог сделать если не все, то многое.       На одной чаше весов было возвращение домой, день рождения Лань Чжаня, собственные исследования и нечисть, которая сама себя не выкосит, а еще свекор и февральская министерская проверка.       На второй — эпидемия пока неясного генеза, необходимость иметь дело с чиновниками и бюрократической возней, ненормированный график, сотни заболевших и ни малейшего представления, как их всех лечить и не угробить.       Обыденность или новый интересный опыт, новый интересный опыт или обыденность?       Вэй Усянь мрачно посмотрел на свое отражение в зеркале, больше похожее на несвежего мертвеца, мысленно прочитал себе мораль и позвонил на работу.       Главврач клиники, где он работал последние десять лет, расщедрилась на напутственное слово:       — Постарайся вернуться не в гробу.       — Обижаешь, — засмеялся Вэй Усянь, — к тебе я приду на своих двоих. Рекомендацию мне пришли?       — Ты сам себе рекомендация.       Лань Чжань его выбору не удивился.       — Делай, что должен. Звони. Мой руки. Береги глаза.       — Гэгэ, ты что, это мне рассказываешь?!       — Мгм. Все серьезно.       — Да я уже понял. А как же: «Ложись спать в девять часов вечера?»       — Не в эпидемию.       Им и раньше случалось разлучаться на долгое время, но раньше Лань Чжань непременно бы процитировал что-то из полузабытых правил Гусу Лань. Это было своеобразное пожелание удачи и обещание следующей встречи.       Послышался треск. Уважаемый свекор категорично потребовал дать ему трубку.       — Вэй Усянь, до тех пор, пока ты не победишь это бедствие, можешь даже не возвращаться домой и не просить, чтобы тебя пустили на порог. Не заставляй меня стыдится родства с тобой!       Вэй Усянь едва не послал свекра ко всем адским судьям, но Лань Чжань опередил его.       — Дядя, Вэй Усянь не бог.       — Ванцзи, я всего лишь пытаюсь вдохновить этого бездельника на труд и подвиги. Должна же быть от него в этой жизни польза!       — Мгм.       — Что ты на меня так смотришь?! Половина книг западных варваров посвящена важности мотивации. Этот старик всего лишь пытается идти в ногу со временем. Вэй Усянь, если ты заболеешь и бесславно умрешь, можешь не звать меня на свои похороны.       Дожили. Вэй Усянь чуть не сел мимо кровати. Старый сморчок прочитал Карнеги, куда катится мир?       — Ой, а почему трубка плавится?!       Все ясно, Лань Чжань угробил очередной телефон. Боги, как же просто жилось в эпоху дисковых и кнопочных гробов на полстола!       Вымыв номер три раза с хлоркой — Вэнь Цин была бы им довольна — Вэй Усянь отутюжил костюм приличного человека и отправился на встречу с главным врачом уханьской городской больницы.       Тот смотрел на него глазами разбуженной посреди бела дня совы и не понимал, чего хочет от него этот подозрительный тип из Харбина. Еще и с удостоверением «Красного Креста».       — Как что? Работать.       — Вы же...       — Хирург-травматолог, но слушал курсы по вирусологии и иммунологии. Кроме того, я быстро учусь и умею действовать в сложных ситуациях. В рекомендациях все написано.       Главврач снял очки и в нарушение всех правил провел пальцами по глазами.       Строго говоря, главврачом господин Ван стал совсем недавно. До эпидемии он занимал должность начмеда — все равно что политработника в армии. Но главный врач ¬— как раз инфекционист — свалился еще в самом начале и умер через три дня в реанимации. На его место назначили не заместителя, которого объявили ответственным за творящиеся безобразия, а начмеда. Новая метла мела по-новому и сразу же уволила троих неплохих, но очень уж неуживчивых врачей с регалиями и учеными степенями.       — Этого как раз не требуется.       Вэй Усяню сразу не понравился его тон. Настолько не понравился, что на загривке встала шерсть и распушился метафорический хвост. Не говоря уже о том, что часы, его верные часы, опять встали! Это что, старый знакомец или Вэй Усянь их плохо починил?       — А что требуется?       — Покладистость и аккуратность.       Проглотив вопрос: «Вы так собрались бороться с вирусом, о котором знаете чуть более, чем ни черта?», Вэй Усянь мысленно начал считать до сотни.       — Только это?       — ...И не болтать, — главврач испытующе посмотрел на него, — вы ведь уже догадались, что реальность отличается от официальной версии?       «А когда было иначе?» тоже пришлось проглотить. Вэй Усянь твердо решил остаться здесь, а это неизбежно означало временно засунуть свой длинный язык, «жало змеи и скорпиона», как выражался дорогой свекор, в место, где не светит солнце. Ладно, Байду, что делать, если тебе свербит и распирает приложить чиновника от медицины и топором, и пистолетом, и добрым словом? Можешь не отвечать.       — Насколько сильно? По моим подсчетам, речь идет о двух порядках.       Цифры он тоже намеренно занизил. Слишком хотел, чтобы будущее начальство почувствовало себя в безопасности, чтобы проявило самоуверенность и распустило хвост.       — Два?! — Главврач потянулся к карману, будто хотел достать сигареты, но остановился на полдороги. — Не стройте из себя дилетанта. Три, а то и четыре. Большинство заболевших предпочитают сидеть дома. Берут отпуск за свой счет и пока не полегчает. Но это молодежь.       — А пациенты в возрасте?       — А здесь, коллега, у вас будет очень много работы. Вы приняты. Идите и пишите заявление в отдел кадров. И подписку о неразглашении. Надеюсь, вы понимаете, что с вами сделают в случае несоблюдения гостайны?       «Вы точно продувная бестия и мошенник, — почти услышал Вэй Усянь, — но у меня каждая пара рук на счету, особенно готовая работать сутками и почти бесплатно».       — Ничего такого, — уел-таки главврача Вэй Усянь, — чего бы не творили японцы и отряд семьсот тридцать один, а также некто Йозеф Менгеле со своей командой.       Яд его пропал впустую. Чувство юмора у нынешних чиновников, управленцев и крепких государственников удаляли вместе с фантазией.       — Этот врач советует вам воздержаться от рассказывания политический анекдотов. Особенно в присутствии старших коллег. Не думайте, что вам все можно.       На время эпидемии некоторым, живущим особенно далеко врачам разрешали поселиться в больнице. Вэй Усянь решил этим воспользоваться. На работу он вышел на следующий день и за сутки смены ни разу не присел. Злиться сил не было, удивляться плохой организации лечения и чудовищности вранья в прессе — тоже.       В первый же вечер к Вэй Усяню пришла молодая женщина со строгим лицом.       —Фань Ань, пульмонолог. Господин Вэй хирург?       — Я после переподготовки и курсов.       Женщина поклонилась ему.       — И нескольких миссий «Красного Креста» в Африке и на Ближнем Востоке. Можно попросить ваш номер телефона? У нас в больнице сложился чат, где мы беседуем без галстуков и советуемся.       — Конечно.       После того, как Вэй Усяня добавили в чат, на него выпрыгнули рентген, и КТ-легких семидесятилетнего профессора и результаты по иммунно-ферментному анализу. Картина была до боли знакома.       — Коллега, это очень плохо и похоже на атипичную пневмонию.       Глаза доктора Фань предвкушающе вспыхнули.       — Вы тоже это видите? — Она протянула ему руку для приветствия. – Добро пожаловать.       Вэй Усянь понял, что прошел негласную проверку на профпригодность.       — Мы вас быстро всему вас научим. Примите совет: на время эпидемии не снимайте респиратор. Ваша задача придерживаться протокола и действовать быстро.       Фань Ань взяла над ним шефство и первые два дня подробно рассказывала о работе инфекционистов и пульмонологов, долго и подробно объясняла протоколы лечения. Несмотря на молодость (доктор Фань пять лет как закончила ординатуру), в больнице она пользовалась непререкаемым уважением и старших коллег, и ровесников, и медсестер, и даже насмешливо-языкастой заведующей отделением Янь, которая чем-то неуловимо походила на ту барышню с рынка.       Вэнь Цин ее бы оценила, даром, что у доктора Фань Ань тоже имелся брат: молодой врач из детского отделения, очень вежливый, воспитанный и вызывающий умиление, как красивый котик или Вэнь Нин в обеих своих ипостасях.       Вэй Усянь легко поладил со всеми своими коллегами. Ничто, знаете ли, так не сближает людей, как совместное разорение братских могил, отмывание и отскребывание чужих мозгов со стен и потолка, или спасенная жизнь. Ты можешь как угодно ругаться и цапаться с этим человеком, вы можете искренне ненавидеть, но при этом полагаться друг на друга.       Вэй Усянь знал это по себе.       В его первую смену они вытащили с того света пятнадцать человек, но упустили десять. Легкие стариков, у которых к коронавирусу прибавлялись хронические и нелеченные заболевания, умирали очень быстро.       Паралич. Отказ. У парочки диабетиков первого типа и вовсе началась абсцесс и гангрена легкого.       Доктор Фань первой из врачей публично заговорила об угрозе пандемии, о нарушениях санитарных норм на рынке Ухани, о необходимости ношения дыхательных масок и более тщательном мытье рук.       Вэй Усянь нарисовал ей и брату плакаты с дурацкими стихами и лихим кислотным коронавирусом в опиумном притоне. «Я не хотел никого убивать, я хотел привлечь внимание к проблемам здравоохранения и недостатка лекарств». Рядом сидели злобные чума, холера, испанка и трагически прикрывали лица.       Плакаты с хихиканьем повесили в приемном покое, в инфекционном и в детском. Вечером их сняли по приказу главного врача.       На планерке он попытался наехать на Вэй Усяня и на доктора Фань.       — Как вы можете сеять панику среди наших пациентов?! Это недопустимая халатность для китайского врача!       Кто бы говорил, чинуша, кто бы говорил.       — Ну и что? — нагло спросил Вэй Усянь. — Конституция, уголовный кодекс и устав больницы не запрещают вешать плакаты.       — Зато запрещаю я! Вы бездельничаете и якшаетесь с этой смутьянкой Фань Ань, которая сеет панику среди больных и населения!       В тот день Вэй Усянь впервые за многие века захотел расчехлить старейшину Илина и заставить этого слоника побегать.       Или потанцевать.       — Уханьская городская больница — отдельное государство? Или ставите себя выше конституции? Разве это не идёт по статье «измена Родине»?       Пораженный отпором, главрач застыл, а после попытался заставить Вэй Усяня и доктора Фань встать на колени, просить прощения и писать объяснительную.       — Начальник Ван, — резко заговорила доктор Фань, — вы не артистка Лю Миньтао и не Фань Бинбин, чтобы я перед вами на колени становилась. И даже не Ху Гэ. Три четверти Поднебесной дали бы ему на еже, а вы?       — Врач Фань, вы понимаете, что творите?       — Знаете что, я не давала согласия на ваши игры. Еще одно такое предложение — спущу вас с лестницы, а патологоанатом Сицзы напишет в причинах смерти… как там оно было? «Падение с большой высоты вследствие алкогольного опьянения и интоксикации вследствии многократного ударения о тяжелый тупой предмет, предположительно тупость?»       Фань Ань ушла, громко хлопнув дверью.       Остальные доктора, привыкшие к начальственному произволу, пытались найти слова, пока патологоанатом Сицзы не выдала философское:       — Непоротое поколенье. Они сами кого хочешь выпорют.       Вэй Усянь демонстративно ушел в курилку, а после — вернулся к работе, которой меньше не становилось.       С каждым днем привозили все больше больных.       Молодняк переносил пневмонию и последствия довольно легко, а старики за семьдесят, с множеством нелеченых патологий и хронических болячек, выживали только за счет аппарата искусственной вентиляции легких, и то не все.       Коллеги-инфекционисты, взмыленные, как и он, мужчины и женщины, опытные врачи, шутили, что с такими ограничениями изучать новую напасть, ее происхождение и способ распространения не то что тяжеловато, а почти невозможно.       — Так сделайте невозможное, — сказали главврач и чиновник из министерства чрезвычайных ситуаций, — к концу недели у нас должна быть убедительная версия.       Когда они ушли, в ординаторской было слышно, как свистит ветер в незаделанную щель.       — И что нам делать? — Мрачно спросила заведующая Янь. — Почём нынче услуги ясновидящей и как на них не разориться?       — Коллега Янь, не задавайте вопросов, на которые не готовы услышать ответа, — возвразила ей патологоанатом Сицзи, — бактериальные посевы ни черта не дают. Берем мазки из гортани. Я бы предпложила глянуть нашего красавчика под электронкой... На что он хоть похож и чего от этой заразы ждать?       — Ничего хорошего, — мрачно пошутила заведующая Янь. — Давайте за дело.       Вэй Усянь предложил для начала выявить возбудителя, не из воздуха же образовался этот проклятый вирус. Ему и еще трем коллегам дали флаг в руки, сообщив, что в случае неудачи на них повесят всех собак.       Версий выдали несколько, одна другой бредовей. Диверсия мирового агрессора США, утечка из вирусологической лаборатории, мутация патогенных вирусов в крысах городской канализации и даже нашествие инопланетян были еще не самыми бредовыми.       Через три дня после несостоявшейся головомойки Вэй Усяня поймала доктор Фань.       ¬— Ты мне нужен.       — Зачем?       — Я и брат собираемся дать интервью. Я хочу прикрыть задницу твоим авторитетом.       Хорошая девочка Фань Ань, а главное – честная.       — Женщина, ты ведь помнишь, что я вообще-то хирург-травматолог?       Агрумент доктора Фань прозвучал убойно:       — У тебя индекс Хирша в четыре раза выше, чем у моего научрука. Выручи. Расскажи про антипичку и ближневосточный респираторный синдром. Издание приличное. Это я тебе гарантирую.       Вэй Усянь согласился, взяв с собой для записи смартфон. Четыре с лишним часа (заведующая Янь пообещала прикрыть их и изобрела интенсив по партийной учебе) Вэй Усянь рассказывал об эпидемиях прошлого, о борьбе с распространением вирусов, об организации лечения и карантинов. Когда он вспомнил перегибы на местах во время чумы или испанки, журналист — уютно-круглый юноша в очочках — нехорошо позеленел. Трепетная нынче молодежь пошла, это Вэй Усянь еще о чумных островах в Средиземном море и холерных бараках промолчал. Не хотел откачивать этого неженку.       Попутно доктор Фань говорила о зоонозных инфекциях, о разносчиках, возбудителях и мерах безопасности. С большим удивлением Вэй Усянь узнал, что за последние двадцать ученые радикально пересмотрели теории происхождения сифилиса и оспы. Доктор Фань приводила статистику по возрастным стратам, результаты исследований и замеров. Много времени она уделила и путям распространения, особенно подчеркнув, что кошки и собаки болеют другими коронавирусами, и человек от них заразиться не может!       Ее брат пытался всех успокоить и объяснить, что старики наиболее уязвимы для вируса, им нужно особое внимание и уход.       – Многие из вас остались дома, ухаживать за пожилыми родителями или болеющими детьми. Пожалуйста, берегите себя, не поддавайтесь эмоциям, помните, что при температуре неконтактность и капризы – совершенно нормальны. Ваши дети, ваши дедушки с бабушками не хотят манипулировать вами. Они просто находятся внутри этого состояния, не могут его изменить и сделать удобно вам или государству. Старайтесь отслеживать свое раздражение. Договоритесь с женой или мужем о совместном уходе. Дети, а я детский врач — ваша общая обязанность и ответственность. Не надо тащить ее в одиночку. В условиях общей нервозности вы быстро выгорите или улетите в аффект. От этого не будет хорошо никому. Берегите себя.       Интервью получилось отличным, журналист прекрасно знал свое дело       На обратной дороге доктор Фань бросила задумчиво.       —Как странно…       — Что?       — Ты говоришь, что хирург и плохо разбираешься в вирусологии. Но у меня такое чувство, что ты последнюю чуму своими глазами видел.       Гуй побери, как не вовремя.       — Я просто знаю несколько баек.       — Ты странный. Очень странный.       Опубликовали интервью через два дня. Ожидаемо случился большой скандал, а Вэй Усяню и Фань Ань вкатали строгий выговор, пригрозили дисциплинарным слушаньем, этической комиссией и увольнением по статье.       Вэй Усянь расхохотался главному врачу в лицо.       — Вы этого не сделаете. Кишка тонка — уволить трех специалистов по статье. Вам же еще и доказывать придется.       — Что доказывать?! Вы подставляете всех нас, зачем я только взял вас на работу?! От вас одни проблемы! Еще и эта девица с братом воображает себя самой умной и независимой. Скромнее надо быть. Вежливее. И помнить свое место перед ста…       На Вэй Усяня накатило тяжелое, страшное бешенство, которого он не испытывал… да с самой смерти Вэнь Цин. Главврач вновь раздулся как жаба, и Вэй Усянь почти с наслаждением схватил его за шею.       – Не трогай Фань Ань и ее брата.       Всю прошедшую тысячу лет Вэй Усянь учился заземляться и ловить себя если на не взлете, то хотя бы на пике. Увидев, что главврач нехорошо посинел и захрипел, он крепко приложил его по носу, а после достал свои часы и с помощью гипноза стер все воспоминания об их разговоре.       Успокоившись, он попросил у санитарок швабру и моющее средство и четыре раза до зеркального блеска перемыл полы в коридоре. Потом пошел на санобработку, а когда вышел – застал делегацию из санитарок и медсестер. Очень пристыженную и перепуганную делегацию.       — Доктор Вэй,— сказала сестра Цюй, самая старшая на этаже, — мы поняли, это намёк на то, что мы плохо работаем. Эти ничтожные сестры и санитарки просят у вас прощения. Мы все исправим, только не делайте так больше. Врачам и начальникам не положено. Спасибо.       Вэй Усянь стоял посреди коридора в наморднике и костюме химзащиты. Он хотел провалиться в самый глубокий ад.       —Чтобы я больше «спасибо» и «прости» ни от кого не слышал. Марш работать.       Потом Вэй Усянь разговорил заведующую Янь, которая после этой сцены разрешила звать себя Янь-цзе, и узнал, что половина больницы не любит главврача Вана.       Особенно молоденькие врачи и медсестры, которых старая сволочь зажимала в коридорах.       — Они понятно почему молчат: бояться лишиться работы. Но вы, врачи, зачем терпите?       — Затем, что пришлют еще большего упыря,— Янь-цзе протерла руки спиртом, — этот хоть уже привычный.       На следующий день Фань Ань опоздала на работу и получила еще один штраф. Причина у Фань Ань была уважительная: ее младшего брата, человека доброго и покладистого, который в жизни своей мухи не обидел, избили молодчики из народной дружины, да так, что отбили почки. Главврач не стал ее слушать:       — Что для вас важнее: врачебный долг или родственные узы? Вы меня разочаровываете, Фань Ань, вы так меня разочаровываете…       Вэй Усянь подумал тогда, что главврач Ван очень, очень напоминает ему плод греховной связи Цзинь Гуаньшаня с его племянничком. И так же, как они, вызывал неудержимое желание сворачивать шеи и бить коваными сапогами по почкам.       Что и говорить, за минувшую тысячу лет Вэй Усянь не стал лучше и добрее. Он догадывался, кто нанял бандюг якобы с рабочей окраины. Да что он, все только что вслух не говорили.       — Коллега Фань, — сказал пульмонолог Мин, человек тихий и осторожный, — попридержите небесных коней. Пожалейте себя, пожалейте брата.       И это заклинатель. А ведь Фань Ань с братом обычные люди, им крепкого здоровья и золотого ядра не полагалось.       — Пожалеть? — доктор Фань вытерла слезы. — Если бы я заговорила сразу, сколько бы жертв мы избежали? Но нет, мне велели заткнуться, и я послушалась. А во имя чего и зачем?       — Мы лечим, они, — пульмонолог Мин налил из кулера воды, — строчат доклады и рапортуют об успехах. Ты ничего не сможешь сделать, только потеряешь нервы и зд...       — Лечить. Я могу лечить.       Фань Ань проглотила обиду и вернулась к своим обязанностям.       Люди продолжали умирать.       Каждого поступившего к нему Вэй Усянь отправлял на КТ и рентген и долго не мог себе ответить на вопрос: почему на одних снимках повреждения и рубцы в легких видно, а на других — нет?!       Через четыре дня у них на столе лежали диаграммы и графики, отражавшие рост заболевания по экспоненте, а Вэй Усянь присвистнул и поздравил коллег с тем, в какое дерьмо они вляпались.       Анализ РНК не мог врать, не с таким качественными реактивами и числом парраллельных экспериментов. Штамм вируса, обитающий исключительно в летучих мышах.       — Кажется, — сказала доктор Янь, — хозяева рыбного рынка наплясали на высшую меру.       Главврач позеленел, но велел всем работать, потому что послезавтра приедут проверяющие из Пекина, и не дай Будда им не понравятся цифры в отчетах. Вэй Усяню вручили приказ, обязующий его срочно пройти всех врачей. Он уже прикидывал, как подменить пробирки, но, увидев в длинном списке кабинетов гинеколога, смог сказать только одно:       — Это что, шутка, или вы издеваетесь?       — Не только над вами, — поддержала его патологоанатом Сицзи, — мне тоже. Да за кого меня принимают?       — Не возмущайтесь, — ответил главврач, — а делайте, что сказано в приказе!       Версию о летучих мышах, почему-то оказавшуюся страшно неприличной, предпочли замести под ковер. Офтальмологу, не из их больницы, который первым дал большое интервью, попытались устроить травлю в СМИ, а власти так и вовсе сделали строгое внушение о недопустимости распространения слухов. Вскоре его нашли мертвым.       Официальная версия гласила, что это сезонный и необычайно сильный грипп. Пока глава научно-исследовательского института Юннани не заявил в интервью общекитайскому телеканалу, что во всем виноваты панголины и все тот же рыбный рынок в Ухани.       Уханьские чиновники потеряли лицо и жаждали найти виноватых.       После ударной смены — шли сплошь старики в тяжелом и критическом состоянии — к главному входу больницы подъехала черная бронированная машина. И Вэй Усяня, и Фань Ань вызвали для воспитательной беседы.       Чиновница, красивая дама в отвратительно-розовом костюме и высоких сапогах, слащаво улыбнулась и предложила им публично покаяться.       — В чем? — тяжело спросила Фань Ань, которую трясло от ярости и гнева. — В том, что мы хорошо работали, в том числе и за вас, а моего брата за это чуть не сделали инвалидом?!       Чиновница приторно улыбнулась.       — Все вы такие грубые поначалу... Это все дурное влияние западной пропаганды. А ведь в прежние времена за такое ногти вырывали. И загоняли на их место иголки.       Вэй Усянь часто встречал таких теток, особенно в сороковые годы прошлого века, и мысленно именовал таких концлагерных надзирательниц «Ван Линцзяо». Умом они не отличались, а вот хитростью, целеустремленностью и полной неразборчивостью в средствах — да. Желанием влезть наверх любой ценой — да.       Для себя Вэй Усянь давно все решил.       Пусть эти паразиты пока живут, но ведь и общественный договор не вечен, разве не так?       — Начальник Чунь, — спросил он самым сладким голосом, от которого Лань Чжань в прежние времена хватался за Бичэнь, — а кто вам дал право вырывать людям ногти?       От него за сотню ли несло желанием убивать. Испугавшись, чиновница поджала хвост и отпустила их.       — Как? – спросила Фань Ань на улице. – Как ты это делаешь? Я тоже так хочу.       Нет. Не хочешь.       — Знаешь, в чем разница между мной и тобой? — впервые за две сотни лет Вэй Усяню захотелось курить, — ты веришь, что эти люди разумны, вменяемы и договороспособны.       — А ты?       — А я знаю, что эти люди — мои враги. И я готов их бить, потому что ни один из них, случись что, не пощадит меня. Будь готова бить, Фань-мэй. Не жалей и не сомневайся. Это… это как в «Стар Треке». Помнишь корабль «Кобаяси Мару»?       Положим, Вэй Усянь любил этот винтаж за другие вещи: они на пару с Лань Чжанем глубоко сочувствовали первому помощнику Споку и немножко тамошнему врачу.       — Есть, капитан, — доктор Фань шутливо отдала ему честь, — есть бить на поражение.       По наблюдениям Вэй Усяня, больница поделилась на три лагеря: часть врачей, заведующая Янь, медсестры и санитарки болели за них и поддерживали, часть умных и осторожных карьеристов не принимала ничью сторону, а свита главрача и партийные работники развернулись во всю ширь.       В день выписки брата доктора Фань (человек почти неделю пролежал под капельницами) они попытались устроить травлю с зачитыванием и перевиранием отрывков из интервью, с фальсификацией назначений и разбором врачебных ошибок.       Вэй Усянь приготовился сворачивать шеи и складывать в штабеля трупы, но доктор Фань прекрасно справилась без него.       — Учитель Сыма, — спросила она у заместителя главного врача, — если я с помощью хирургического пинцета вырву у вас все зубы, а труп закопаю в заболоченной или кислой почве, вас через год опознают? Ах да, у вас же титановые импланты! А на какие деньги, позвольте спросить?       Говорила доктор Фань очень спокойно и твердо, как человек, принявший взвешенное и продуманное решение.       — Милочка, вы что себе позволяете?!       — А может, утопить? Или повесить?       — Да по вам исправительный лагерь плачет!       — А по вам?       — Мы же шутим, мы пытаемся показать, что из-за ложной гордости вы оторвались от коллектива...       — От борделя? Что я забыла в борделе, тем более для обрезанных рукавов?       — Коллега Фань, простите мою наглость, но у вас явный отит и воспаление среднего уха.       Вэй Усяню надоело молчать. С ним самим главврач боялся связываться всерьёз из-за имени и репутации человека, способного из ничего устроить дело на госревизит.       — Фань-мэй отлично все слышит. Я за болото. Там больше биоразнообразие.       — Учитель Вэй, ну зачем же так строго. Я тоже пошутила.       Заместитель Сыма этого уже не слышал, а унесся в туалет. Блевать.       — Молодцы, красные партизаны, — похвалила их доктор Янь, — но я вам это не говорила.       Этот гуй от них с доктором Фань временно отстал, но и без него проблем хватало. Начались звонки с угрозами и шантажом от неизвестных номеров, но, когда Вэй Усянь пообещал разобрать шутника на запчасти, от него тут же отстали.       Фань Ань сделала то же самое, а вот у ее брата угнали машину и попытались найти наркотики. Фань Цзыня спасло то, что он вел трансляцию этого безобразия в прямом эфире, и еще до конца обыска примчалась еще одна машина с мигалками, а змея попыталась снасильничать черепаху, не отходя от кассы и трибуны.       И это тоже видела вся страна, и растащила на мемы и гифки, которые тут же принялись стирать и удалять.       В соцсети после работы Вэй Усянь не заходил: бездельники и любители почесать языком очень быстро, не закончив хотя бы четырех курсов университета, объявили себя вирусологами-инфекционистами.       Особенно усердствовал свекор, который во время очередного звонка Вэй Усяня домой высказал, что это все от проклятых игр в демократию, коммунизм и несоблюдения ритуалов. И что коммунистическая партия оказалась настолько некачественной, что у нее через жалкие семьдесят два года отозвали мандат неба, Поднебесную в очередной раз ждут интересные времена, а кое-кто даже не чешется выполнить свою работу, и зачем тогда, спрашивается, столько лет учиться в этих ваших университетах — рассадниках красного сифилиса и вольнодумства?       — И заметь, — вещал уважаемый свекор, — какую снисходительность я проявляю и даже не напоминаю тебе, котяра гулящий, про законного мужа и про мою больную спину! Стой, почему у меня принтер взбесился?       Ничего себе дыхалка у человека — полчаса сыпать цитатами из классики на одном дыхании! И как сыпал, с огоньком, не то, что некоторые современные политологи и демагоги, заслушаться можно.       А то и влюбиться.       — Как ты это выносишь? — спросил Вэй Усянь благоверного. — Я бы уже двадцать раз сбежал.       Лань Чжань ответил коротко.       — Беруши.       Если бы какая-нибудь душа спросила у Вэй Усяня, как из праведного заклинателя стать адептом тьмы или целым старейшиной Илин, то он бы сказал, что для этого даже не надо вырезать Золотое Ядро, падать на гору Луаньцзан и использовать темную энергию.       К чему все эти бессмысленные самоистязания? Устройтесь на работу в государственное учреждение, переживите пару взбрыков начальства и министерскую проверку. Вы быстро поймете, что праведным путем не добьетесь ничего, что телега по-прежнему стоит посреди дороги. Образцовых показателей от вас будут требовать по-прежнему, попутно рассказывая, как плохо вы работаете. А еще вы очень быстро узнаете, что отвечаете вообще за все, включая несостоявшуюся Третью Мировую, имперские амбиции проклятого Запада, штраф трехлетней давности и за то, что главного врача не долюбила в детстве мама.       Вэй Усянь мысленно прикидывал, где будет прятать тело.       Почти неделю их не трогали. Ну как не трогали, в очередной раз попытались устроить перевоспитание и перековку, но большая часть врачей просто села на пол, а Фань Ань, выпив для храбрости гибискусового, вскочила на стол в конференц-зале и спела песенку про то, как гордится общественным строем Поднебесной и настоящими коммунистами, а дальше повторила подвиг Мэрилин Монро и поздравила товарища Си Цзиньпина с днем рождения, а то вдруг она не доживет.       Танцевала и пела доктор Фань прелестно. Когда в светильник на потолке полетела туфелька, треть коллектива чуть не лишилась чувств, треть – плевалась кровью, треть – спустила в подпольном казино ум, честь и совесть.       Главврач Ван пыжился и раздувался, Вэй Усянь громко аплодировал коллеге и просил спеть «Частицу черта».       Что поделаешь, он любил незаурядных людей и венскую оперетту.       — Это была последняя капля.       Здесь не выдержала заведующая Янь:       — Дорогой начальник Ван, — хамила эта женщина одновременно изысканно и прямолинейно, как солдат, — эта недостойная благодарит вас за заботу, но просит вернуть ей право разбираться со своими сотрудниками самостоятельно и не утруждать себя лишними обязанностями. Коллега Фань, слезайте.       После этого Фань Ань спустилась со стола, перецеловалась со всеми в щеку, позвонила мужу, строгим тоном сказала, что со следующей недели, если ничего не изменится, он вдовец.       — Не валяй дурака, переезжай в Таиланд и женись на жене моего брата. Она отличный педиатр и не даст пропасть твоему остеохондрозу.       — Но, дорогая…       — Я не поняла, ты что, собрался со мной спорить?!       Тогда все повертели пальцем у виска и посоветовали не драматизировать ситуацию, даром, что в ту ночь попыталась умереть девяностошестилетняя бабушка-арфистка.       Смерть от ее одра сбежала, подвывая и подволакивая ноги, уже на следующее утро бабуля резалась в вэйцзы и рассказывала о своих похождениях в далекой юности.       Статью про коронавирус удалили из всех соцсетей, журналиста, бравшего интервью, уволили без выходного пособия, а куцый аванс Вэй Усяня угулял неведомо куда.       В пересменку он отправился ругаться в бухгалтерию и с трудом удержался от ругани, когда увидел начальника Вана, пытающегося оформить бессрочный отпуск доктору Фань.       — Надеюсь, за эту особу возьмутся всерьез, и после перевоспитания я ее уже не увижу.       — Может, не надо так строго, — робко пискнула бухгалтерща.       — Надо! А как иначе?! Нечего миндальничать с этими сомнительными элементами. Уже прислали и машину, и разнарядку.       — Так ведь люди…       — Милочка, ваше дело не рассуждать, ваше дело зарплату считать и бумажки перекладывать.       В самом деле, Вэй Усянь видел небольшой фургон напротив больницы надписью: «Министерство связи». Чёрный такой фургон.       — Хорошо.       — Как закончите – освободите стол и снимите чулки.       Ах, ты… Вэй Усянь намеренно и расчетливо наслал на свое начальство мужскую немочь, а после выскочил на лестницу, переоделся и в ординаторской спросил доктора Янь, не ее ли рук дело задержка с зарплатой.       — Мое, — ответила доктор Янь, — точнее, моей дочери, она во всех этих приблудах разбирается. Поможешь мне? Ты отобъешься, а эти…       — Обижаешь, Янь-цзе, — осклабился Вэй Усянь, — могла бы не городить Великую Стену.       В конце концов, брат и сестра Фань – не первые люди, которых он крадет из концлагеря.       — Тогда слушай… Думаю, они начнут с брата. Он намного слабее и добрее сестры.       Вот только второго Вэнь Нина для полного счастья и не хватало!       Фургон напротив больницы Вэй Усянь просто и безыдейно угнал. Водил он безобразно, и в обычной жизни неизбежно бы получил ворох штрафов. А так – он гнал по опустевшим улицам Ухани, доехал до дома, где жил брат Фань Ань и уже собралась толпа народных дружинников, на которых он напустил призрак черепахи-губительницы. Фань Ань, только вышедшая вместе с братом из подъезда, застыла с отвисшей челюстью.       — В машину!       И он как мог быстро погнал за черту города, глубоко в область, будто за ним гналось и все воинство Ада, и стадо голодных демонов, и толпа судебных приставов.       — Я думал, — сказал Фань Цзынь, — нам с сестрой никто не поможет.       — Богомол тоже думал, и где он теперь?       Из страха и почтения их не тормознул ни один автоинспектор. Хозяев фургона Вэй Усянь упек в вытрезвитель до завтрашнего дня.       Он мог видеть лишь дорогу и думать о ней.       На второй половине пути на хвост ему сел такой же черный фургон, и пришлось хорошо поплутать, путая след, благо стоял густой, как в Сайлент-Хилл, туман.       На самом выезде из города маякнули дальним светом фары чужой машины. Хлопнула дверца, и водитель заговорил странно знакомым голосом:       — Здравствуйте, я Линь-эр. Мама сказала, что на вас можно положиться. Куда ехать?       — На север.       Вэй Усянь набрал благоверного и с порога, не успел Лань Чжань спросить, в чем дело, выпалил на одном дыхании:       — Гэгэ, скажи, ты сильно разозлишься, если узнаешь, что я угнал казенную машину, нарушил кучу правил дорожного движения и украл парочку журавлей?       Лань Чжань аккуратно что-то поставил.       Это был их шифр, их тайный уговор со времен Второй Мировой, когда они спасали из пасти смерти, от немцев и японцев людей, которым не повезло.       — Крылья и ноги целы?       — Да.       — Привози.       — Я не могу сам.       — Дай мне своего человека.       Чуть дрожащей рукой барышня Линь-эр взяла трубку.       — С вами говорит Янь Линь. Да, да, знакомые есть, я договорюсь о пересменках. Да, ехать ночью. Да, я вас поняла, так точно!       В Ухань Вэй Усянь возвращался кругалями. Казенную машину он не просто раздолбал, а убил с особым цинизмом и жестокостью, облил бензином и сжег. На обратном пути на него нахлынул отходняк, и теперь он чувствовал, куда везли прежних пассажиров, и чем все заканчивалось.       Языки огня весело взлетели в небо.       Он даже не сомневался, что Лань Чжань хорошо позаботиться и о Фань Ань, и о ее брате. Вэй Усянь сделал бы для него то же самое.       Вернувшись в больницу, он на пару с доктором Янь долго чистил память всем причастным, устал, как батрак на рисовом поле и свалился почти на сутки. От доктора Янь он узнал, что до Линь-эр довезла своих пассажиров до сменного водителя, но в дороге ей дважды садились на хвост подозрительные товарищи, которым пришлось отводить глаза, а на обратном пути выписали кучу штрафов и впаяли административное взыскание за нарушение карантина. Линь-эр это не понравилось. Почти десять часов она пыталась стереть информацию, но терпела неудачу за неудачей, а под конец чуть не уронила судебный сервер.       Вэй Усянь рассмеялся.       — Хорошая у тебя девочка, Янь-цзе.       — Хорошая, а главное с прямыми руками. Эх, эти бы руки да на благое дело...       Он сделал все, чтобы о существовании Фань Ань забыл и главврач и костоломы из управления политической защиты.       Чистка памяти помогла слабо.       Лицо главврача Ван так и просило не то кирпича, не то биопсии без наркоза. Он по-прежнему мешал работать, требовал идеальных цифр и отчетов, влеплял штрафы и выговоры по любому поводу и играл не то в социальные, не то в ранговые игры с другими партийными боссами средней руки.       Никогда прежде Вэй Усянь так не жалел о своем обещании не использовать больше Темную Энергию и не заниматься некромантией.       Как удержаться, когда человек настолько тебя бесит?       Чего уж проще дойти до магазина народных инструментов и купить дицзы. До его красавицы фабричной дуделке, конечно, как до Луны ползком, Чэньцин за прошедшие века набрала невиданную силу, а по уровню пафоса могла и вовсе соперничать с каким-нибудь Темным Властелином, но ведь важно еще и кто играет...       Если дать по голове монтировкой, оттащить в прозекторскую или подсобку, нарисовать подходящие амулеты и спеть... кем тогда пробудятся главврач с толпой дармоедов?       И заметит ли кто-нибудь разницу?       — Даже не думай, — сказала ему доктор Янь и протянула стаканчик с на удивление приличным кофе, — дадут как за нормального человека.       Специи, сюда срочно нужна ложечка-другая специй!       — Я еще сделать ничего не успел!       — И не надо. Ты врач, а не маньяк убийца из третьесортной дорамы.       — Спасибо тебе большое, дорогая доктор Янь. Вот просто спасибо большое!       — Прирежешь его после эпидемии.       За четыре с лишним десятка лет Вэй Усянь разбаловался. Привык, что спортсмены, альпинисты, люди, пережившие автокатастрофу, и остальные пациенты слушаются его, как маму родную, соблюдают режим и предписания от первого до последнего слова, а начальство или умное, или не лезет в работу. А здесь… Сплошное этическое искушение, куда ни посмотри.       В один далеко не прекрасный день, когда привезли еще три десятка человек в тяжелом состоянии, Вэй Усянь решил послать бумагомарание к черту.       Главврач тут же вкатил ему штраф в половину жалования.       Само собой, Вэй Усянь окрысился.       — Начальник Ван, вам что нужно: мой красивый почерк или живые пациенты?       — Меня не волнует как, но бумаги должны быть в порядке! Будьте благоразумны, я и так прикрываю вашу задницу!       Каким чудом Вэй Усянь не загрыз начальство за все хорошее, он так и не понял.       Желание купить дицзы становилось все неотвязнее.       — Это еще что, — сказала патологоанатом Сицзы, которая с работы уже просто не вылезала, — вот понавезут из села... Спорим, я парочку монографий напишу? Не о нашей летучей мыши, а о нелеченных грыжах! Или о последствиях голода шестидесятых? А может, вовсе о кустарных абортах?       — Чжунь-мэй!       Пульмонологи и вирусологи глядели волком.       Сицзы Чжунь как в воду глядела.       Больных из сел и деревень доставляли, считай, одной ногой в могиле. Многих не довозили вовсе. Эти замечательные люди не только не обращались к врачу до последнего, но и выдавали отменнейшую дичь в эфир. Особенно усердствовали женщины, которые всю жизнь работали больше всех и привыкли не щадить себя. «Ой, да зачем вы нас лечите, мы уже отработанный материал, обуза близким, только зря деньги тратите, мы же совершенно бесполезны, лучше лечите молодых и деток, а наш век короток».       — Значит, так, — сказал Вэй Усянь сурового вида крестьянке с осложнениями в виде нелеченного артрита и диабета, — нас тут трое: вы, я и болезнь. Определяйтесь уже.       — И? — Не понимала крестьянка. — Я тетка простая, этих ваших намеков, господин доктор, не понимаю.       — А то и значит: если вы заодно со мной, то болезнь сбежит. Если вы заодно с ней, то лечение бесполезно.       — Я детей уже вырастила. И жизнь прожила. Это вы, доктора, нас, стариков, мучаете и залечиваете.       — Хорошо. С кем контактировали до и после заражения?       — Чегось?! Общалась с кем? Да с сыном, с невесткой, в магазин ходила, внука из школы встретила... О! С одним городским чертом поцапалась.       — Каким еще чертом?       — Да стариком одним. Приехал к нам в деревню, чихал и кашлял, еще и возмущался, что рис дорогой, а вино — чистая гадость. Он к нам за болотной змеей приезжал. И не первый раз. Платил хорошо, хотя и норовил обсчитать. И это... не в уме этот кровопийца, ой не в уме...       Карандаш в руке Вэй Усяня треснул. Это что же, нулевой пациент угулял так далеко?       И почему он до сих пор жив, с таким-то сопутствующим букетом?       — Когда это было?       — Да с неделю назад. Как я этого брюзгу не прибила — ума не приложу.       Но эта крестьянка хотя бы приехала в сознании, остальных везли в реанимацию и ставили на аппараты ИВЛ, которых, как водится, всем не хватило. На очередной планерке, услышав статистику по смертям, главврач завел обычное: «Вы плохо работаете, вы совсем не думаете о партии и родине», и по-своему обыкновению вкатал очередной штраф.       Вэй Усянь решил, что с него хватит.       В курилке, куда замученные коллеги выбегали даже не постоять с сигаретой, а проораться, он услышал гениальную идею.       Патологоанатом Сицзы, заведующая Янь и вирусолог Мин по обычаю всех родителей честили собственных детей, а также младших братьев и сестер.       А еще эти трое были заклинателями. Не слишком сильными, культурная революция сожрала почти всю перспективную молодежь, но с головой на плечах.       — Представляете, — возмущалась доктор Янь и затягивалась электронной сигаретой, — что учудила моя старшая?       — Не представляем.       — Она же у меня на этом чертовом рынке подрабатывала, пока его не закрыли. Теперь сидит на строгом карантине и вместо того чтобы учить лечебное дело, билеты по эликсирам и талисманам... правильно, эта лентяйка режется в этот ужасный Варкрафт за эту как ее... да, за Орду! Я ей говорю: «Линь-эр, мы что с папой тебе говорили, твоя задача хорошо учиться и получить диплом, а ты какой ерундой страдаешь?» Она мне в ответ: «Мам, у нас тут скоро конец света, а жить когда? И потом, я же не собираюсь от этого орка залетать, он просто здоровый прикольный мужик с мышцами. Зеленый при этом, как твой Халк». Бесстыдница, как есть бесстыдница! Мы такими не были!       Нет, дорогая доктор Янь, виртуальные романы с синемордыми мужиками лучше, чем толпа внебрачных детей!       Вэй Усянь мечтательно вздохнул.       — Мы, конечно, такими не были, но я, например, приторговывал в старших классах порнушкой. Зануды из музыкальной школы, конечно, не ценили и дрались, но...       Но Лань Чжань так хорошел, когда бесился!       — Вэй-сюн, ты зарабатывал деньги и занимался секс-просветом. Это другое!       — Моя младшая сестра, — жаловался пульмонолог Мин, — играет в каких-то эльфов и драконов. И говорит: «Нафига живые мужики, когда нарисованные такие красивые и с хорошими голосами». А ведь ей сдавать практику по алхимии.       Хорошая смена растет. И кошмар службы государственной безопасности.       — А у меня сын, вместо того чтобы учить математику и историю партии, пока время есть и мы с отцом на работе, галактику спасает! Нет, галактика хорошая и инопланетяне, в общем, тоже. Но главные злодеи — креветки из темного космоса! До чего мы докатились. Ты, Янь-цзе, не права. Орки лучше креветок. Черт, как же жрать-то хочется... Кисло-острого супа из баранины или чего наваристее.       — Это еще что, — вновь взяла слово доктор Янь, — однокурсники моей старшей тут попытались принести в жертву летучую мышь... ну чтобы прекратить эпидемию и вызвать демона порядка. Нынешняя молодежь вообще технику безопасности не читает. И даже экспресс-тест на вирусы перед ритуалом не сделали, бестолочи! Как так можно?!       Вэй Усянь чуть не облился кофе.       — Стой, — сказал он, отчаянно пытаясь поймать идею за хвост, — это не те ли малолетние идиоты, которых покусала бешеная летучая мышь и которые теперь лежат в сороковой под капельницами?       Предчувствия его не обманули.       — Они самые. Моя старшая только и может, что ржать и показывать пальцем. Учебники по ритуалистике и инфекциям эта вертихвостка даже не открывала! Вот что их всех в жизни ждет?! Пропащее поколенье!       У Вэй Усяня аж в пальцах засвербело.       — Янь-цзе, а хочешь, я проведу мастер-класс по человеческим жертвоприношениям и технике безопасности? Как ни крути, а когда-то я был хорошим чернокнижником...       — Ты же завязал! — Выдали все трое хором.       — Я всегда рад вспомнить былое и пройтись по местам боевой славы, за скромную награду так особенно. Дамы и господа, кого еще достал наш главврач?Двадцать второго января Ухань закрыли на карантин.       Двадцать третьего Вэй Усянь в абсолютно чистой прозекторской давал мастер-класс, на который пришли не только томящиеся от безделья дети (какие дети, лоси!), но и их родители.       На столе для вскрытия под белой простыней, связанный вервиями бессмертных, лежал главврач. Чуть поодаль, в намордниках и противогазах, заинтересованно склонив головы, стояли родители, студенты, парочка старших школьников с мозгами, председатель профсоюза и секретарша Тянь-Тянь, которая вела протокол и притащила дополнительный набор инструментов на тот случай, если что-то пойдет не так.       — Учитель Вэй, — девушка страшно ответственная, Тянь-Тянь коммунистов «и прочих кровопийц» не жаловала, но субординацию ей прошили так, что армейское командование могло удавиться от зависти, — разрешите скормить отходы эксперимента домашним пираньям?       Вэй Усянь еще раз проверил заточку скальпеля.       — Никак нет, отравятся. Где ты им в карантине ветеринара найдешь? Все в сборе, больше никто не придет? Можем начинать.       Это была самая странная, если не сказать, бредовая лекция в жизни Вэй Усяня. Детям надоел компьютер, школы и университеты, взрослые соскучились по неформальному человеческому общению, а студенты и Тянь-Тянь прихватили кто блокноты, а кто диктофон и телефоны с хорошей камерой. Никто и никогда не показывал им запрещенных магических практик и уж, тем более, кровавых жертв.       Почти привычным движением Вэй Усянь вытряхнул главврача из пиджака. Лишенное языка начальство отчаянно замычало и попыталось пнуть его ногой, но взвыло дурным голосом, стоило Вэй Усяню последовательно нажать три точки на шее и локтевом сгибе.       — Первые дошедшие до нас письменные свидетельства о человеческих жертвоприношениях датируются серединой второго тысячелетия до нашей эры, но, конечно, сама традиция намного старше, и из активного обихода ушла не так давно. Некоторые мои коллеги считают, что она не исчезала вовсе, а всего лишь перешла в символическое поле.       — Как у древних греков в их театре и мистериях? — Линь-эр отчаянно тянула руку вверх. — У них же сначала актера под маской заменял раб, которого закалывали в конце представления, а потом и их прекратили убивать. После этого традиция распространилась на весь остальной мир.       Она глазела на происходящее с веселым любопытством ребенка, которого первый раз привели в цирк. Даже тени воспоминания не промелькнуло в ее глазах.       И это было хорошо. Вэй Усянь решил, что сегодня станцует на все деньги.       — О, да неужели кто-то прочел «Золотую ветвь» и «Рождение трагедии из духа музыки» без цензуры и комментариев?       Дети заржали. Главврач попытался отползти, но доктор Янь кровожадно взяла его за шею и велела не рыпаться. За много лет претензий к начальству у этой женщине накопилось на парочку дивизий. Вэй Усянь продолжил.       — О формах этого ритуала написана небольшая библиотека, но суть неизменно проста. Если отбросить лирику, то мы откупаемся от силы, превосходящей нас, тем, что может ее заинтересовать. Стариками — от голодной смерти и времени. Кто смотрел «Легенду о Нараяне»?       Над прозекторской повисла неприятная тишина.       — Так это же японская, — сказала младшая сестра пульмонолога Мина, — нам в школах говорят, что японцы вечно врут и все у наших воруют.       — Что, и мультики Миядзаки? Меньше слушайте ваших школьных учителей и пропагандистов. Их послушать — и нечисти не существует.       — Но ее правда не существует после сорок восьмого года и указа ЦК.       — А на столе у меня что лежит? — Вэй Усянь взял со стола дуговую пилу. — Эта разновидность нежити, дети мои, паразит церебральный, и, как ясно из названия, питается человеческими мозгами. Она очень изобретательна, неубиваема, а в нашей стране так и вовсе стала частью политической культуры со времен учителя Кун-цзы. Названий у этой твари множество, но я предпочитаю короткое и ясное — Скрепыш.       «Как помощника в ворде», — хихикнул кто-то на задних рядах, но быстро, будто испугавшись плохой оценки и выволочки, замолчал.       — Увидите его — сразу бейте на поражение. Не то в самом деле лишитесь мозгов. А теперь кто мне скажет, кого в основном человечество приносило в жертву?       — Девственниц! — Радостно заорали студенты слева.       — Воинов! — Азартно возразили им слева.       — Женщин!       — Стариков!       — Царей!       — Не ври, царских жен!       В этот момент наступила полночь и будильник на телефоне Вэй Усяня заиграл какую-то зловещую мелодию из фильмов про вампиров и летучих мышей. Дети и их родители наконец почувствовали большущее надувательство, и насупившись, замолчали.       Да что там, даже главврач прекратил мычать сквозь кляп и заклятье молчания.       — Я вас поздравляю, только что вы все продемонстрировали удивительную вещь.       — Какую?       — Избирательность исторической памяти. Если мы обратимся к статистике, то увидим, как долго нас обманывали. Нет, царские жертвоприношения случались, как и убийства девственниц в засуху, или как подношение богам плодородия. Или как способ получить покровительство богов войны... большинство этих засранцев жутко переборчиво и требовало себе чуть ли не великих красавиц. Но за счет чего мы все это знаем и помним? Не отказывайте предкам в уме: они были недобрые прижимистые люди, и очень не хотели терять пару рабочих рук.       — Потому что это описано, — сказал сын паталогоанатома Сицзи, — потому что это есть в культуре. Если в комнате ходит черная кошка и роняет цветы, но у тебя нет языка, чтобы ее назвать, то кошки и нет. Или так: мне надо показать, что в комнате есть кошка, она уронила цветы, развела грязь и это мне не нравится.       Какой умный мальчик. Далеко пойдет, если не свернет шею.       — Но языка может не быть не только для кошки и цветов, но и для обыденного и привычного. Например, для детских жертвоприношений.       — Разве это не был инструмент устрашения и контроля рождаемости? Один неурожайный год и понятно, кому первым проломят голову, — возразила ему Линь-эр. Она стояла, прижав ладонь ко лбу и пытаясь что-то вспомнить. Надо бы держаться подальше от нее.       — А как одно противоречит другому? Люди думали, что они заключают сделку, а чужая участь их не заботила. Совсем как нас сейчас. Янь-цзе, — обратился он к коллеге, — будь добра, разожги благовония. Сделка — это часть смысла. Смерть — это часть смысла. Но не вся.       Из антикварной курительницы потянуло запахом сандала, кедра и трав. Опиум во избежание проблем с наркоинспекцией не жгли. Собравшиеся в прозекторской растерянно молчали, будто Вэй Усянь назвал им всем ключи, но не само слово.       Сестра пульмонолога Мина неуверенно подняла руку.       — Смысл в том, чтобы жертва истекла кровью и ужасно страдала. Современная историческая наука утверждает, что все сделки с потусторонним миром — суть мошенничество и обман, ведь эти сущности питаются болью и страхом, как и положено большинству низших демонов.       — Верно. Скажем, тысячей девственниц можно откупиться от богов войны. Или от демонов. Где их хоть столько найти? — Вэй Усянь с трудом удержался от хрюканья, припомнив одну такую «девственницу» на Луаньцзан. — Тем более сейчас?       Дети снова рассмеялись, очень уж хотели скрыть стыд и неловкость.       — Кому можно принести в жертву чиновника и паршивого врача? Есть предположения?       Сказав это, Вэй Усянь вытащил кляп изо рта своего начальства и снял заклятье молчания. Главврач возмущенно, негодующе заорал и принялся изворачиваться:       — Вы все пойдете по статье! Вас расстреляют! На мыло пустят! За рубеж запретят выезжать!       Вэй Усянь хитро подмигнул опешившим детям.       — Первый раз, что ли? Не надрывайтесь вы так, вы же так не надорветесь!       — Ты у меня на мыловарню отправишься!Подлец!       Сколько комплементов, столько добрых слов, и все ему!       — Всего лишь чернокнижник широкого профиля. Начальник Ван, мы, между прочим, собрались спасать мир от угрозы пандемии, а вы совсем не хотите послужить благому делу коммунизма и мировой революции! Ай-яй-яй!       Обнявшись, дети и родители ржали друг в друга. Конфликт поколений временно свалил покурить на балкон, в бар «Крыса и летучая мышь».       Главврач же совсем потерял лицо.       — Я буду жаловаться! Вы не посмеете, у меня бронь от самого товарища Си Цзиньпина! У меня жена, у меня дети! У меня родители пожилые!       — И три наложницы, то есть любовницы, у каждой по двое детей и шпицу. Вы бы хоть контрацепцию освоили, что...       Телефон Вэй Усяня неожиданно разразился «Имперским маршем» из «Звездных войн» — именно эта мелодия стояла на звонках свекра уже больше десяти лет.       Вот же старый черт, не сиделось ему спокойно! Прежде чем взять трубку, Вэй Усянь глубоко вздохнул и нацепил на лицо вежливое выражение номер сорок пять: «Я вас пошлю, но вижу, вы оттуда». Как хорошо, что есть громкая связь.       — Да, учитель Лань?       — Мгм. — Так знакомо и почти приглашающе прозвучал голос Лань Чжаня. — Что на тебе?       Лицо и уши будто залило чем-то горячим. Вэй Усянь забыл, как дышать. Для всех остальных голосом его благоверного можно было морозить и Диюй, и христианский Ад, но в прежние времена у кое-кого от этого голоса подгибались колени.       Но секс по телефону? Особенно после той нелепой попытки в восемьдесят шестом в Австралии и суток в тамошнем участке за непристойное поведение? Ой нет. Еще и штраф тогда вкатали такой, что хоть банк грабь. За моральную травму детенышей коал и сумчатых броненосцев.       Старшее поколенье синхронно заткнуло детям уши и смотрело на Вэй Усяня как праведный конфуцианец на бразильский карнавал.       — Дай подумать. Намордник, то есть противогаз и костюм от биологической угрозы. Я на работе.       — Жаль, — разочарованно протянул Лань Чжань.       Очень разочарованно, как будто скромному преподавателю консерватории и охотнику на нечисть обломали все удовольствие разом.       Стойте, стойте, обычно хулиганское и в меру бесстыжее настроение нападало на благоверного в трех случаях: когда его одолевали минорные приступы, когда они долго не виделись (раз в сто или в двести лет) или когда Лань Чжань приобщался к алкоголю.       — Ты пьян?       — Нет.       Но это могло все объяснить! По спине Вэй Усяня побежали градины холодного пота.       — Дети опять написали в контрольной ерунду?       В последние двадцать лет, когда в Поднебесной стало потише, а нечисть отрастила себе мозги и чувство самосохранения, они осели в Харбине, обзавелись домом, официальной работой и выпасывали свекра. Вэй Усянь, как всегда, лез в запретное и куда не звали, а Лань Чжань преподавал в консерватории гуцинь и теорию музыки. Дети его обожали, хотя и считали старомодным чудаком, будто сбежавшим из классических романов.       — Нет.       — Тогда что случилось?!       — Двадцать четвертое января.       От стыда Вэй Усянь чуть не провалился в Диюй, в самый горячий и глубокий котел. Тупица, какой же он тупица!       — С днем рождения, гэгэ, — сказал он похоронным тоном, — я все проспал. Давай я сейчас принесу одного гуя в жертву и буду весь твой. Как поживают журавли?       — Мгм. Что им сделается? Отдыхают.       Родители и коллеги прикрыли лица локтями. Дети навострили уши и, воспользовавшись этим, главврач заорал в голос:       — Помогите, убивают!       Больничная сигнализация заорала так некстати.       По счастью, охранники посчитали это ложным срабатыванием и даже не почесались, что не мешало этой мерзавке орать две минуты.       Вэй Усяню казалось, что у него кровь потекла из всех цицяо, но это всего лишь заложило уши. Затем этот придурок, их главный врач, извернулся, подпрыгнул на месте и жирным американским окорочком свалился с секционного стола. Попытался с перепугу укусить Вэй Усяня за ногу, но... но если вас в детстве пытались съесть бродячие собаки, а под конец первой жизни вовсе сожрали ваши же лютые мертвецы, терпеть укусы вы будете только от законного мужа в порыве страсти.       И то не всегда.       Вэй Усянь заорал в ответ и пихнул свое начальство ногами, сам при этом взлетев на секционный стол.       Исключительно от нервов, да.       — Вэй Ин, — раздался из трубки очень строгий, да что там, почти прокурорский голос благоверного, — прекрати!       — Не могу! Я спасаю мир!       — Немедленно.       — Но... Гэгэ, не порти мне репутацию, я же страшный, ужасный, бесстыдный и плохой... Мне работать мешают!       — Плохими будем потом.       В трубке что-то зашуршало.       — Учитель Вэй, — возмущению доктора Фань не было предела, — не смейте марать руки об эту сволочь!!!       — Ты все слышал, — сказал Лань Чжань, — без жертв.       Не теряя достоинства, Вэй Усянь слез с секционного стола, схватил стремительно ползущее в двери начальство за шкирку, встряхнул его и потащил обратно. Тысячелетний преподавательский стаж просто так не пропьешь. Равно как и привычку шутить к месту и не к месту сухим лекторским тоном, и нелюбовь к большим начальникам, оставшуюся из той, почти забытой жизни...       — А кто мне говорил, что умереть за народ и партию — честь для коммуниста? Эх, вы...       — Может, не надо, — вышла вперед патологоанатом Сицзы, — тебе смешно, а мне потом эту сволочь мало того что вскрывать, так еще и помещение отмывать и дезинфицировать. Ты представляешь, сколько на него дезинфектанта уйдет?!       — Во-во, — встряла доктор Янь, — если от одной летучей мыши столько проблем, то представляешь, что в требухе у этого кровопийцы? Вэй-сюн, ты что, хочешь устроить конец света?       — Да и как-то не по-человечески это, — пульмонолог Мин натянул перчатки, — все же не в каменном веке живем. Вот если бы нам не мешали работать и не трахали наших медсестер... но это фантастика.       В Вэй Усяне боролись привычка доводить все до конца и практичность. Зарежешь этого прохвоста, так на его место назначат еще худшего. Но не отпускать же этот мешок с дерьмом просто так? Но свобода выбора и воли? Нельзя заставить человека быть хорошим... стоп. А кто сказал, что он будет заставлять?       Вэй Усянь вытащил из-за пазухи часы. Те самые, с декадентской розой и летучей мышью. Мышь ему кокетливо подмигнула и в одно мгновение пленила и молодняк, и пульмонолога Мина, и даже доктора Янь.       — Какая очаровательная барышня! Откуда она у тебя, Вэй-сюн?       — Подарок племянника... племянницы! Детей сестры, короче.       И очередная попытка уговорить отравить дядюшку-жандарма фосфорными спичками, но это было давно и неправда.       — Посмотрите на меня, дети, и не делайте так никогда. Не давайте слишком громко орать тому, кого собрались зарезать. И не вздумайте читать ему мораль, вы же не героини японского аниме.       С этими словами он крепко привязал отчаявшееся начальство к столу.       — Все меняются, меняются и традиции. Сейчас я вам покажу, как работает гипноз на ригидной и инертной психике. Шприц с транквилизатором мне! Иначе нам и впрямь придется отмывать прозекторскую.       К счастью, главврач больше не вырывался.       — Что я собираюсь сделать? Высокоуровневое внушение, в основе все та же методика кодирования, которой пытаются лечить алкоголиков. Задача гипнотизера: оставаться спокойным, сосредоточенным и не сбиваться со счета, что бы ни случилось. Раз, твое дыхание расслабляется, ты не чувствуешь своего тела... Два... ты очень хороший администратор. Ты не будешь мешать нам работать. И злоупотреблять служебным положением тоже не станешь.       По окончании экзекуции начальство спало, как розовый и довольный младенец. Вэй Усянь с помощью пульмонолога Мина перетащил его на больничную каталку.       — Больше он нам не помешает.       — Спасибо, старина. — Заведующая Янь хлопнула его по спине. — Давно я так не смеялась.       На выходе с этажа Вэй Усянь вручил каждому по упаковке из Макдональдса.       — Это что? — недоверчиво спросила доктор Янь, которая при любом удобном случае честила американский империализм и сериал «Сверхъестественное».       Особенно после пятого сезона.       — Символическое жертвоприношение.       — Хэппи-мил? А подарок есть? Ой, да это же Мулан!       Целых пять минут Вэй Усянь чувствовал законную гордость, после отправился в свой кабинет.       — Коллега Вэй, — окликнул его через полкоридора пульмонолог Мин, — постойте.       Вэй Усянь как раз доставал электронную карту-ключ. Пульмонолог Мин тяжело дышал после бега.       — Я благодарен вам за просвещение сестры, но это совершенно неприемлемо, приносить своего начальника в жертву. Вы заигрываетесь, а это аморально.       — Начальника или людей вообще?       — Не играйте словами. Не делайте так больше. Я знаю, вы большой ученый, у вас есть поводы не любить главного врача Вана, но ради нашего и вашего блага: не берите на себя слишком много, не перебегайте дорогу влиятельным людям. Иначе случится большая беда.       — Например, арест?       — Суд и тюрьма. Послушайте, вы не дитя цветов, неужели вы не понимаете, как все серьёзно? У этих людей есть власть и влияние, а у вас? Вы ведь семейный человек, как и все мы. Разве вам не жалко, — пульмонолог Мин покраснел, будто речь шла о чем-то постыдном, — вашего супруга? Каково ему будет оплачивать инъекцию или пулю?       В горле так некстати забулькал смех. Вэй Усянь выдохнул: первый раз за тысячу лет ему попытались надавить на любовь к Лань Чжаню через несуществующую совесть.       — При всем уважении, коллега, пока ничего не случилось. А вы боитесь своего страха.       — А как не бояться? – воскликнул пульмонолог Мин. – Коллега Вэй, вы страшный человек, так легко переступать через чужие жизни.       Это ты, красавчик, портретов старейшины Илин в лучшие годы не видел.       Но до чего же мнительный интеллигент пошел!       — Синемордый и краснозубый, да.       — Не шутите. Люди не любят таких, как вы. Вы погубите тех, кто вам доверился. Простите, — пульминолог Мин схватился за голову, — я надышался формалина, устал и несу чушь. Увидимся утром.       Замечательно, что за лавкрафтианский бред наговорил этот юноша?       Это было предупреждение или мнительность?       Мин Ляо слыл человеком тихим и ведомым, не любящим конфликты и ссоры, он вечно старался мирить обе стороны, говорил неизменное: «Все люди и все виноваты», но всегда присоединялся к тому, за кем оставались власть и сила.       Доктора Фань он не травил, но и заступиться не пытался. «Перетерпи, — неизменно говорил он, — будь вежливой и мягкой, и тогда отношение к тебе изменится».       Но Фань Ань уже была образцово вежливой, когда началась эпидемия. Это некомпетентность главного врача заставила ее вскочить на помело.       Вэй Усянь долго отмокал под душем, стирал заляпанную спецодежду и попытался дозвониться до Лань Чжаня.       Трубку благоверный почему-то не брал, и Вэй Усянь пошел спать на диванчике, прикрывшись курткой.       Снилась ему гора Луаньцзан, горгульи и... та самая девственница, которая прижала его к стене и шептала в самое ухо:       — Ты ничего не хочешь объяснить?       Вэй Усянь охотно ей поддался. Хотя они с Лань Чжанем давным-давно не говорили друг другу спасибо, очень уж хотелось извиниться за свою дырявую память. Всеми возможными способами.       Гора Луаньцзан, правда, вышла подозрительно уютной, но ей-право, кое-кто мог бы и промолчать.       — Вы скоро? — спросил Лань Чжань, когда они лежали, отдыхая.       — Не знаю. А разве твой дядя не рад?       — Мгм. Я не рад.       — Тогда не будем терять время.       Увы, вместо второго захода Вэй Усяня хорошенько встряхнули и зафиксировали. Ладно, ладно, он не против...       — Не приноси свое начальство в жертву. Чужое — тоже.       — Гэгэ, они сами виноваты!       — Вэй Ин!       — Заметь, ни одна лабораторная мышь не пострадала! Лань Чжань, Лань Чжань, твоя суровость разбивает мне сердце! Старейшине Илин положено творить темные дела.       — Лечи людей.       За всю свою долгую жизнь Вэй Усянь так и не смог сделать две вещи: заболтать благоверного и научиться уважать чужую глупость, простите, очередные сто тысяч правил, треть из которых не исполнялась, треть устарела, а оставшаяся треть — противоречила половине международных конвенций, соглашений и законов.       Он хотел уже признать свое поражение и сдаться на милость победителя, как в голову пришел воистину гениальный ответ.       — Так я и начальника Вана тоже вылечил, — сказал Вэй Усянь и кокетливо взмахнул ресницами. Лань Чжань так удивился, что даже не стал говорить привычного: «Вздор», а только фыркнул в плечо.       — От чего?       Угораздило же связаться с Великим Инквизитором!       — От синдрома Пиночета. Можно, конечно, было бы напустить румынского вампира-эмигранта, но... ведь бедняга бы лопнул, потерял последние мозги, а мне потом отмывать прозекторскую!       — Вэй Ин!       Больше они не говорили.       Утром Вэй Усянь чуть не проспал смену. А еще он впервые за много лет сорвал голос. Медсестры на него косились и говорили, что полночи в коридорах отделения что-то страшно выло и просило пощады.       — Пэй Мэй, сестричка, может, у нас завелся призрак? Может, прожечь полынные палочки?       — Не говори ерунды и работай.       Вэй Усянь пошел на обход. Удивительное дело, за ночь никто не умер, ничье состояние не ухудшилось, а три древние старухи из уезда даже вышли на устойчивое плато.       И все же, какая-то мысль не давала ему покоя, и засела занозой. К полудню Вэй Усянь сообразил, в чем дело, и стукнул себя по голове. Их с Лань Чжанем подарок должен был прилететь в Антарктику, уже две недели как.       Прокляв свой склероз, Вэй Усянь написал шурину.       Ответ пришел через два часа: «Ты на часы смотрел? Каждую посылку с большой земли проверяют и стерилизуют. И я читаю газеты».       Все, сам напросился. «Цзэу-цзюнь, счастливых вам пингвинов».       «Я же просил так меня не называть. Еще сто пятьдесят лет назад. Спасибо за камеру. Она прекрасна».       Ну, хоть у кого-то все хорошо.       Вэй Усянь надеялся, что камера прослужит Лань Сичэню долго, и, в отличие от большей части его электроники, не обретет самосознание и разум, и не попытается устроить восстание машин.       По радио объявили, что закрыты все городские округа Ухани.       Вэй Усянь еще раз пересмотрел схему, и на планерке предложил ввести новое противовирусное: решение рабочее, но не бесспорное. Лекарство может дать серьезное осложнения, которые придется лечить недели три, но... им еще только предстояло изучить механизм действия вируса. Как и механизм лечения.       Какой-то журналист-паникер (и Вэй Усянь оторвал бы ему голову, тупице) заговорил о гибриде ВИЧ, испанки и бубонной чумы. Люди устали от неопределенности и вранья, люди хотят, чтобы происходящее контролировал хоть кто-то, люди хотят, чтобы назначили виновного и ответственного, желательно злого и могущественного при этом. Люди готовы верить чему угодно.       Например, сотруднику желтого листка, который пришел в больницу, похваляясь журналистским удостоверением.       Все как везде, все как всегда.       — Доктор Вэй, дайте комментарии. Насколько справедливы наши предположения?       И надо же было этому писаке пристать к Вэй Усяню с его вялой медийной рожей, а не к начальнику Вану или к доктору Янь, которая вообще-то, старший инфекционист?!       — Ваши предположения, прежде всего, антинаучны.       Журналист его не услышал и продолжал нагло ухмыляться.       — Чтобы вы посоветовали нашим читателям?       Жил-был мальчик, и далее по тексту.       — Мы просим граждан Поднебесной и особенно жителей Ухани временно воздерживаться от орального, гeнитального или анaльного сeксуальнoго контакта с животными, особенно с летучими мышами. От респираторного вируса мы вас, так и быть, вылечим, а от ВИЧ и глупости — уже нет!       — Что?!       — Не трахайте обезьян и летучих мышей, вот что!       В ординаторской ржущие коллеги заставили его писать объяснительную.       — Так и так, — диктовала ему доктор Янь, — в рабочее время совершил безнравственный и аморальный поступок.       — Янь-цзе, ты хочешь сказать, говорить о том, что летучих мышей нельзя есть и трахать, более безнравственно... чем сам процесс?       — Ты взрослый человек, уважаемый заклинатель, а задаешь такие глупые вопросы. Пиши дальше: «Я глубоко раскаиваюсь в своем поступке и верю в мудрую и направляющую роль партии». Давай мне на подпись.       Вэй Усянь нарисовал пару неприличных иероглифов и отправился к больным.       Это, конечно, было жульничество и нарушение секретности, но некоторых больных Вэй Усянь тайком подлечивал своей ци. Помогало плохо, коронавирус жрал все и измочаливал человеческий организм и иммунитет.       Нулевого пациента, того самого вредного дедка, похожего на старейшину ордена Гусу Лань, все еще не нашли. Искали его с армией, собаками и разведкой, но творилась чертовщина. Старик будто в воду канул, его видели все и никто, а электронная система слежения и распознавания лиц от простейших алгоритмов впадала в истерику.       Одна радость: главврач теперь не мешал работать, не стоял над душой, а занялся своими прямыми административными обязанностями, распугивая городские службы, чиновников и любителей конспирологии. Еще начальник Ван строил армейцев, которые на время карантина развозили еду, патрулировали город и говорили, что мимо них не то, что мышь, а блоха не проскочит. Пару таких блох, то есть жирных и наглых городских голубей, пасшихся неподалеку от больницы, эти красавчики пристрелили, обозвав в отчетах «тибетско-уйгурскими сепаратистами».       Вэй Усянь приуныл. Ему совсем не улыбалось застрять в Ухани надолго, а конкретных сроков по карантину не называли.       Да что там, он сам боялся ненароком сглазить.       Будь у него меч, все бы решилось за восемь-десять часов, но полеты на особо опасных, колющих и режущих предметах запретили в девятьсот шестом, когда пьяный молодой заклинатель столкнулся с французским самолетом. Тогда был страшный скандал, бедный летчик до конца жизни остался заикой и требовал объяснить, как же летают мечи китайских колдунов!       Но Суйбянь давным-давно лежал под стеклом в Юньмэне и подбивал молодых историков на всяческие непотребства, вроде сочинения героической дорамы про любовь и китайскую государственность. Парочка из них даже удостоилась государственной премии.       Нет, в самом деле. Вэй Усянь не собирался торчать в этом проклятом городе до конца мира. У него был муж, свои пациенты и нервное начальство, время от времени задающие в мессенджере вопрос: «Все ли пропало, и не встретил ли ты Всадника Апокалипсиса, или хотя бы великое бедствие?».       На машине, на самолете, на поезде и даже на мече лететь нельзя.       А по воздуху?       Вэй Усянь посмотрел на свои часы и жизнерадостную летучую мышь и в душе его запели весенние птицы.       Дело оставалось за малым: найти все необходимые учебные материалы и нулевого пациента.       Даром, что искусство оборотничества в Поднебесной не жаловали, почитая отвратительным искажением самой сути заклинательства и низкопоклонством перед западными варварами. Девятихвостых хулицзин, озорных и наглых, благородные даосы вовсе не считали за людей.       Старики упирались и бдили за соблюдением традиций, молодежь, особенно те, кто видел культурную революцию и ужас площади Тяньаньмэнь, послали заветы предков к гуям, и как только государственная цензура ослабила требования, принялись не только учиться сами, но и учить детей.       Бабушки и дедушки страдали от позора и бесчестья, заламывали руки и грозились совершить самоубийство. Как же это так, наши дети и внуки будут превращаться в безмозглых птиц и вонючих псин, куда же катится Поднебесная?       Пережившие скандал сыновья и дочери отвечали, что не хотят бесславно умереть посреди очередной эпохи перемен, лишиться денег и оставить детей сиротами. И что в постиндустриальном обществе положено учиться не первые пятнадцать лет, а всю жизнь.       Мировые судьи разорялись на успокоительном. Все больше и больше заклинателей получало оборотническую лицензию, даром, что до государственной регистрации доходил в лучшем случае один из четырех.       В свободное от работы время Вэй Усянь изучал учебники и трактаты, благословите боги цифровую эпоху. С формулами, особенностями трансформаций и потоков он разобрался быстро, но тратить на учебу два-три года жизни самое меньшее... Когда-то у него получилось покорить дух меча за три дня. Ладно, ладно, он полюбовно договорился с Суйбянем, а после с радостными воплями носился над озерами Юньмэна.       Может, и сейчас получится?       Так, зачем в формуле по преобразованию материи скорость оседания эритроцитов?       После вечернего обхода и инструкций медсестрам Вэй Усянь пришел за кофе в ординаторскую. Одиночеством и пряностями — теми самыми, которые продала ему Линь-эр — он наслаждался недолго. На пересменку пришли взмыленные коллеги, которые слово «коронавирус» уже не могли слышать.       — Вот кончится эта проклятая эпидемия, — сказала инфекционист Янь, — детей отправлю в лагерь, а сама возьму своего увальня и поеду в Испанию. Или в Париж. Только бы авиаперевозчики цены не задрали.       — А я — в Исландию, — мечтательно сказала иммунолог Чжичжу, — там тихо, спокойно, много снега и мало людей. Но Париж — это хорошо. И Рим — тоже хорошо. Везде хорошо, где нет этой коронозаразы!       Коллеги приуныли и выдали синхронное:       — Ай, не трави душу!       — Столица мирового католицизма? Стыдись!       Вэй Усянь закашлялся.       — Вэй-сюн, а ты не заболел?       — Не дождетесь.       Просто он, как и один белобрысый злодей со сложной морально-этической ориентацией, не любил этот город.       Коллеги смотрели на него глазами инквизитора, мимо которого на помеле пролетела настоящая ведьма.       — Да не люблю я Париж, не люблю. Тридцать четвертый год, весна, солнышко, цветут каштаны, Монмартр...       Нет, все было прекрасно и замечательно. Вэй Усянь учился тогда на хирурга и исправно ходил на лекции, Лань Чжань приобщался к европейской музыке и слал ноты с грампластинками брату. В один из дней Вэй Усянь решил, что им не помешает разнообразить ощущения, и переоделся в настоящую парижскую куртизанку. В длинной юбке из красного атласа. В черном корсете, будь он четырежды неладен. И на шпильках.       — А почему сразу ты? — возмущенно спросила доктор Янь. — Твоему мужу что, так трудно тебя порадовать?       К удивлению Вэй Усяня, коллеги к новости о его браку отнеслись спокойно, только попросили не смущать бабушек и маленьких детей.       И не устраивать секс по телефону в рабочее время.       — Янь-цзе, мой муж на полголовы выше меня. И из него вышла бы не парижская куртизанка, а гроб. Очень красивый гроб.       — Продолжай.       Нет, Лань Чжань это безобразие и розу в волосах оценил и послал в тот вечер партитуру Равеля куда подальше. И смотрел такими горящими глазами, что Вэй Усянь чуть не послал к христианскому дьяволу свою затею.       — И мы пошли гулять по Монмартру. Для бешеной собаки двадцать ли — не дорога...       И как-то самой собой их занесло на кладбище Пер Лашез, хотя они целовались возле каждого парижского фонаря.       — Ну вы понимаете: старушка Европа перед второй мировой, эстетика декаданса, живи быстро — умри молодым...       — Это было в семидесятые.       — Ах, да.       Бедные, бедные деятели французской культуры! Над их последним пристанищем в ту ночь наверняка бы гнусно надругались, не реши Вэй Усянь отыграть честную куртизанку до конца! И не исполни он номер «Поймай меня, если сможешь». Он сбежал в плохо освещенный переулок, где паслись четверо вампиров, у которых от вида соблазнительной чертовки отшибло последние мозги.       — Я надеюсь, твой драгоценный успел до того, как случилось непоправимое?       — Янь-цзе, я вообще-то заклинатель. К тому же, я слишком стар для пассивной некрофилии.       Лань Чжань подоспел уже к шапочному разбору, когда вампиры лежали, забитые теми самыми туфельками на шпильках.       Вэй Усянь был зол, как сотня речных гулей: он рассчитывал на приятный вечер, а вместо этого мало того, что пришлось работать и отстирывать юбку, так еще и сир этих недоумков, архидьякон Собора Парижской Богоматери, попытался потребовать возмещения ущерба. Натурой, да. Лань Чжань этого не понял и предложил изумленному архидьякону поговорить как мужчина с мужчиной.       — После этого у парижских кровососов сменился сир, а нас на сто пятьдесят лет объявили персонами нон-гра...       И как в дурацком фильме ужасов, свет в ординаторской и во всей больнице погас очень вовремя.       Двери заблокировало, мобильные телефоны не работают. Чертова электроника, пропади она пропадом!       — Света нет. Даже аварийная подстанция не включилась!       И это когда в отделении двадцать человек на искусственной вентиляции легких! Вэй Усянь бросился к пожарному уголку, доставать молоток и лом.       Стекло не поддавалось ни в какую. К счастью, какая-то добрая душа держала в диване веревку и набор простыней, на крайний случай, не иначе.       Вэй Усянь привязал веревку к батарее, а сам полез вниз, к главному входу. С четвертого и пятого этажа тоже лезли люди.       Через десять минут получилось разблокировать двери, и оказалось, что без света осталась четверть Ухани. Городские службы обещали наладить все течение двух часов, и даже прислали электриков, которые завели подстанцию.       К утру умерло еще четверо пациентов, причем одна из них — та самая крестьянка с диабетом, которая уже почти выкарабкалась.       Медсестры говорили странное. Что-де во время аварии по коридорам шлялся кто-то невыразимо страшный.       Все этажные камеры выключились. Ведомый смутной догадкой, Вэй Усянь пошел на головной пункт охраны и затребовал записи видеонаблюдений.       Он сам не знал, чего ищет, но когда на экране показалось такое знакомое лицо, то решил, что у него галлюцинации.       — А вот и наш нулевой пациент.       Тот самый дедок из магазина техники. Живой и злющий, как степная блоха. Со странно остановившимися глазами.       — У нас что же, — доктор Янь вытащила из сумки фляжку с вином, — биотерроризм?       — Может и нет, — сказал Вэй Усянь, продолжая отсматривать кадры, — может и нет. Может, дедок просто одержим.       И ведь не знаешь, что хуже.       В следующие полтора месяца Вэй Усянь забыл про спокойный... да вообще про любой сон.       Неприятности сыпались, как сор из дырявого мешка: вирус не только вырвался за пределы Поднебесной, но и поделился на два штамма. В действительности их было намного больше, но товарищи вирусологи для удобства поделили на северный и южный типы. Северный переносился как обычная, хотя и зловредная простуда, и смертность от него не превышала статистическую норму, а вот южный...       На планерке доктор Янь озвучила, что система здравоохранения в Италии и других субтропических странах вызывает серьезные опасения у экспертов ВОЗ.       Коллеги отмахнулись.       — Нам самим только успевай поворачиваться.       — Тем более у них, в Европе, не настолько все плохо.       Вэй Усянь кусал себя за щеку.       В его глазах происходящее даже близко не подползало к эпидемиям прежних веков, когда чума, холера и оспа выкашивали целые государства и оставляли позади себя пустые провинции. Да черт возьми, это даже близко не испанка, которая сожрала сотню миллионов человек и не подавилась.       Попыталась было пообедать дорогим шурином, но обломала зубы. Никогда ничем не болевший, Лань Сичэнь был ужасным пациентом, а в образе умирающего чахоточного лебедя вызывал желание придушить его подушкой. Помогло традиционное изуверство, то есть иглоукалывание, которое перераспределило энергию по телу и не дало иммунной системе сожрать саму себя и вызвать искажение ци. Нет, Лань Сичэнь врачебные экзекуции переносил стойко, даже героически, но с тех самых пор, стоило ему увидеть в руках Вэй Усяня те самые иголки... ей-право, именно с таким трогательно-невиноватым видом плелись в прежние времена заговоры и злоумышлялись убийства.       Лань Чжань тогда даже не чихнул, уважаемый свекор ¬— и подавно. По-хорошему говоря, это старое конфуцианское бревно могло распугать не то что респираторную инфекцию, а малярию, сибирскую язву и чуму научить хорошим манерам и заставить вести себя подобающе.       Жизнь в прежние времена стоила куда дешевле, чем теперь.       Раз в неделю учитель Лань звонил Вэй Усяню, вопрошал, как же проклятые коммунисты могли все это допустить, и почему ты, позор семьи и всего нашего рода, до сих пор ничего не сделал?!       Вэй Усянь вежливо слал свекра гулять в бамбуковые рощи. Мог слать и дальше, но тогда бы расстроился Лань Чжань.       — Не тащи в рот что попало, мой руки и не трогай лицо! — Неизменно заканчивал свои речи свекор. — Я перезвоню, отчитаешься.       Сам Лань Чжань после того, как его телефон упокоился со святыми, больше ни рисковал и приходил к Вэй Усяню исключительно во сне. Прежде чем, как было принято писать в романах эпохи классовой борьбы, упасть в высокие травы, Лань Чжань либо играл новые сочинения, либо мелодии омовения.       Показалось, или он в самом деле слышал в возвышенном пении струн и усмешку, и желание подразнить, и предвкушение? Лань Чжань всегда прекрасно играл и сочинял, а на проклятом карантине у него образовалось много свободного времени и чувств, о которых он, как и в прежние времена, говорил через свой гуцинь.       — Чтобы ты никого не убил, — благоверный трогательно краснел ушами, — и не принес в жертву.       Вэй Усянь начинал по-дурацки хихикать, поддерживая их общую игру.       — Благородный Ханьгуан-цзюнь, прекрасны ваши песни и возвышают они даже волчье сердце, но этот чернокнижник — старый солдат. И не ведает слов любви.       — Не ведает, — Лань Чжань откладывал гуцинь в сторону и смотрел на него так, что хотелось на скорость выпрыгнуть из защитного костюма, — а что ведает?       — Дай подумать... Эпикриз, анамнез и лабораторные исследования. Гэгэ, — горячо зашептал Вэй Усянь в самое ухо благоверного, — а посчитай мне овец?       — Овец?       — Овец-овец! У тебя такой красивый голос!       — Не подлизывайся.       — Ну, это правда, — Вэй Усянь чуть прикусил нежную мочку, и с удовольствием отметил, как у Лань Чжаня участился пульс, — слушал бы тебя и слушал.       Лань Чжань не изменился в дице, но взгляд его полыхал и сулил обещания из самых тайных и темных. Вэй Усяню стало неимоверно горячо… а нет, это благоверный положил ладонь на поясницу.       — Хорошо, — сказал Лань Чжань необыкновенно глубоким голосом. - Одна овца.       Вэй Усяню тут же захотелось выпрыгнуть из пижамы и лечь на столе, спихнув с него предварительно кипу свежих историй, график роста эпидемии и наброски к комиксу про летучую мышь.       — Продолжай.       И нельзя было не поцеловать Лань Чжаня за ухом и ниже, в шею. Голос его звучал все ниже и раскатистей, и полнился ожиданием и предвкушением. От этого голоса у Вэй Усяня вставали дыбом волоски по всему телу и кое-что еще.       — Две овцы. Три овцы. Смерть-овца. Овца-демон. Овца-гуй.       Вэй Усянь расхохотался и повалил благоверного на спину, целуя, куда придется. Тот ничуть не возражал.       Перед тем, как Вэй Усянь покинул страну снов, Лань Чжань сказал, что недавно брат и сестра Фань перехали от него, и теперь дома слишком пусто, никто не говорит и не пытается напугать хозяина медицинскими фотографиями, в общем, безобразие.       «Возвращайся скорее», — не сказал Лань Чжань, и Вэй Усянь его, разумеется, понял.       Утром Вэй Усянь возносил молитвы божеству химической промышленности за пресвятой пятновыводитель, и подвижнице фармокологии за мазь с бепантеном.       Еще он позвонил своей начальнице в Харбине и попросил ее помочь Фань Ань и ее брату.       — Так уже, — ответила начальница, — твой благоверный сказал, что вы работали вместе, и что ты за них можешь поручиться. Толковые ребята.       Вэй Усяню только и оставалось, что благодарить небо за предусмотрительность Лань Чжаня. Лучший человек на свете, видят боги живые и мертвые.       На очередной планерке им сообщили новенькие данные, от которых коллеги стояли громом пораженные.       Прогноз о разделении вируса на два штамма подтвердился.       Итальянцы не то что не справлялись, а тонули, что твой «Титаник»: весело, с танцами и песнями.       — Ну и дела, — сказал пульмонолог Мин, — Италия же приличная страна.       — Страна приличная, а система здравоохранения... в том месте, где не светит солнце. Плюс старое население, плюс теплый климат и высокая влажность. Еще вопросы?       — А еще итальянцы постоянно обнимаются, — инфекционистку Чжичжу передернуло от ужаса, — и целуются... Это не культура, а сплошной рассадник инфекций.       — Сейчас еще ничего, вот древние римляне целовались с кем попало.       — Э нет, ты римлян с греками не путай!       Препирательство прекратила барышня Тянь-Тянь, которая приволокла сверхмолнию от ВОЗ и последние новости.       Глава ВОЗ в самых деликатных и обтекаемых выражениям пообещал сделать что-то нехорошее не только с городскими властями Ухани, наплевавшими на все предупреждения вирусологов еще десять лет назад, или хозяевами рынков диких и не очень животных, но и с правительством Китая.       — Вэй-сюн, а ну переведи с дипломатического на человеческий.       — Янь-цзе, глаза ВОЗ в открытом письме сообщает, что в ближайшие десять лет он будет... как бы это сказать, извращенно любить и наше правительство, и наш социализм, а нам это так понравится, что мы попросим добавки.       Прежде чем ответить, доктор Янь налила себе кружку кофе. Под ее глазами залегли синяки, и от этого она сама стала похожа то ли на летучу мышь, то ли на енота.       — Это при том, что глава ВОЗ давным-давно на откате у нашего ЦК. Крысы бегут с корабля, а в этой славной организации точно извращенцы.       — Не больше, чем американцы, — сказала барышня Тянь-Тянь и лопнула мыльный пузырь. — У меня младший брат взломал один их правительственный сервер... Короче, нас всех будут трахать за наши же деньги! Говорят, они готовят иск в международный суд и потребуют возмещения ущерба, как от войны.       Вэй Усянь попал, что называется, в собственные сложные чувства. В том, что у ВОЗ, великой и ужасной, получится добиться своего, он и не сомневался. Больше того, думал воскурить хорошие благовония во славу ее главы. Но... счет предъявят властям Китая. А налоги взвинтят для простых граждан, пропади все пропадом. Но, может, хоть это научит дорогих соотечественников не тянуть в рот что попало?!       Международную политику Вэй Усянь предпочел выбросить из головы. В больницу привезли новых больных, среди которых он с удивлением обнаружил ту самую тетку-менеджера из магазина электроники.       Выглядела и чувствовала себя она преотвратно: две недели отлеживалась дома, взяв отпуск за свой счет, а врачам сдалась только когда из Диюй полезли демоны. Вдобавок, у тетки была вторая группа крови и отрицательный резус. По наблюдениям Вэй Усяня, такое сочетание отправляло людей на кладбище быстрее всего.       Но тетка — звали ее Цинь Тао — умирать не собиралась, держалась молодцом, пугала коллег бионическим протезом и жаждала поделиться мнением о больничных аппаратах ИВЛ.       — Это прошлый век! Сейчас во всем мире приняты совсем другие стандарты!       — Госпожа Цинь, — Вэй Усянь подписал назначение на капельницы, — все собирается в Китае. Смиритесь.       К его удивлению, после смены препаратов госпожа Цинь начала быстро поправляться, к ней вернулся аппетит, и она отчаянно флиртовала со всем, что двигалось и не имело на руке обручального кольца, чем повергала в праведное негодование стоящих одной ногой в могиле бабок.       — Один раз живем, — отмахивалась госпожа Цинь, — можно подумать, я пристаю к этим старым перечницам.       Кстати, по поводу сморчков. Перед глазами Вэй Усяня будто сверкнула молния.       — А помнит ли госпожа Цинь одного скандального посетителя...       — Доктор, спросите чего полегче, если я буду помнить всех, кто грозился меня оштрафовать и опозорить, очередь выстроится по всему экватору!       — Пожалуйста, вспомните. Тогда зависла вся техника в магазине.       — Вопрос жизни и смерти?       — Где-то около.       Госпожа Цинь молчала долго, будто по привычке потянулась за сигаретами, которые ей запретили на время лечения, и в досаде прикусила губу.       — А, этот... Это же мой бывший сосед, старик Юй. Старый брюзга и склочник, сколько же он крови мне попортил... Мы раньше на одной площадке жили и... Никогда больше! Старая каракатица, педант чертов!       Вэй Усянь выспросил все, что мог.       Господин Юй Миньшань был женат трижды, и, если свою первую супругу свел в могилу, то вторая и третья не только сбежали от него и обули на кругленькую сумму, но и угостили напоследок хорошими пощечинами. Публично. На службе считался очень хорошим управленцем, а потому на его грешки закрывали глаза, ведь не в общественном же месте он тиранил своих домашних? Детей у своих жен он отсудил и не давал видеться. Старый хрыч только и мог, что требовать безупречного поведения и блестящей учебы. Но дочь сбежала от него, едва ей исполнилось восемнадцать, причем с каким-то рок-музыкантом, которого сама же через два года бросила, и двадцать с лишним лет об отце не вспоминала, ни одной открытки не прислала. Мальчикам повезло меньше: старшего отец сломал об колено, попытавшись превратить в свое подобие, но получил пьяницу, младшего... младший выучился на математика, не перечил отцу, который договорился о выгодном браке с дочерью большого начальника, а накануне свадьбы сбежал в Штаты, потребовал политического убежища и через пять лет вышел замуж.       За черного как ночь и патока джазового музыканта.       Отец блудного сына не просто проклял, а публично отрекся.       — А дочь?       — А что дочь? Три раза сходила замуж, с бывшими мужьями сохранила хорошие отношения, родила ребенка.       — Внучку.       — Ага. И малютку Цинци ну как малютку, десять лет, взрослая уже девица, повыше моего племянника, этот старый кровопийца любит больше жизни. И цапается с дочерью из-за нее, как кошка с собакой, души в ней не чает, будто другим человеком становится и не ненавидит всех вокруг. Ей-то он подарок в тот день и покупал. Я вечером накануне выгуливала собаку в парке, смотрю — идет господин Юй с пакетами, вроде как с рыбного рынка, я в темноте не разглядела, а в них пищит кто-то и вырывается, и как будто не то плачет, не то проклинает. Еле собаку свою удержала, он же у меня любопытный, и пылесосит все, дурак. Господин Юй меня зовет, а я уже на другую сторону улицы перехожу и иду своей дорогой. И думаю, что нарвется однажды на зооактивистов и побьют они его, как хунвейбины всю нашу интеллигенцию. Он, доктор, понимаете, к высокой кухне внучку приобщить хотел. Супчик варил. Он же, сосед мой бывший, экзотику любит, и в прежние времена, когда мы еще рядом жили, звал к обеду. Ну, знаете, вымоченные в уксусе собачьи ребра, жабьи сердечки... Бррр! Чем им свинина не угодила... и чего я вам это все рассказываю?       — Госпожа Цинь, этот мошенник у всех вызывает доверие и симпатию.       — Но что вам с моего соседа?!       — Поймаем, вылечим, узнаете.       Это-то Вэй Усянь и рассказал коллегам на очередной планерке, когда наконец сумел уболтать алгоритмы программы и сделать приличный фоторобот.       — Сдадим милиции или армейцам? — спросила его доктор Янь, у которой под конец рассказа дергался глаз.       — Исключено. Дедок наш наверняка одержимый...       — Или биотеррорист...       — Оба хуже. Наши дорогие милиционеры головой думают редко, а армейцы не думают вовсе.       — Вэй-сюн, тебе сколько лет? Ты что, хочешь, чтобы наша армия еще и думала? Может, тебе конституцию сменить?!       Да, в самом деле.       — Ловить придется самим.       — Нас из больницы не выпускают. В Ухани живет двенадцать миллионов. По-моему, ты головой думаешь меньше, чем наши армейцы!       — Женщина, зачем нам бегать, когда наш нулевой пациент сам прекрасно придет!       — Как?       — Еще не придумал. Дай мне пару дней.       — Уйди с глаз доло...       Привычно уже заорала сигнализация, а затем... затем в ординаторской раздался звонок.       Главный врач детского отделения просил доктора Янь и доктора Вэя прийти для очной консультации как можно скорее. Нет, сеть ненадежна, онлайн-конференция отпадает.       Вэй Усяню пришлось переодеваться в джинсы и свитер, от которых он за два с лишним месяца успел отвыкнуть. Доктор Янь, правда, увидев на спине рисунок вырванного позвоночника, зашлась в приступе кашля, категорически потребовала надеть что-нибудь приличное и не пугать маленьких детей.       — Янь-цзе, ты ошибаешься, дети будут в восторге.       — Боги, ты вообще-то врач, а не персонаж фильма ужасов! Если ты доведешь кого-то до заикания и энуреза, я тебе живьем вивисекцию устрою.       Вэй Усянь оказался прав. Несчастные и вареные дети, увидев доктора в свитере с Чужим, страшно обрадовались и высыпали к дверям. Медсестры и матери с трудом загнали их в постели.       Главный врач детского отделения едва держался на ногах.       Пока он готовил чай, Вэй Усянь переоделся и с удовольствием заметил, что форма с него спадает, а здешний намордник... респиратор рассчитан на тощего кузнечика с инопланетным лицом.       — У меня нетипичный случай.       — В чем нетипичность? — Вэй Усянь закопался в медицинскую карту и историю десятилетней барышни по имени... Ляо Цинци? Стойте, разве могут быть у ребенка такие показатели по крови и антителам, это же норма взрослого мужчины.       Очень взрослого мужчины. Лет семидесяти с лишним.       — Честно, с такими показателями девочка должна была умереть еще три дня назад, но... организм борется. Коллега Вэй, куда вы?!       На регистратуре Вэй Усянь спросил, где лежит пациентка Ляо, и стремительно пошел в конец коридора.       Девочка выглядела больной и замученной, как все дети, но, увидев посетителя, заявила, что она розовый единорог, болеть клево и можно целых две недели не ходить в школу.       Вэй Усянь долго выслушивал ее пульс, и чем дальше, тем меньше ему нравилось то, что он видел и чувствовал. Девочка живо отвечала на вопросы, вела себя как нормальный любопытный ребенок, просила послушать подружек, но в ее груди, в ее теле будто билось два сердца: старое, уже доживающее свой век, и молодое.       Мать ее выглядела ужасно и будто постарела за несколько дней на добрый десяток лет. Вэй Усянь выписал ей направление к неврологу и витамины.       За порогом на него пачками принялись вешаться дети.       — А вы к нам придете?       — А вы с нами порисуете?       — А змеев запустите?       Его спасла пришедшая с главным врачом доктор Янь.       — Никаких воздушных змеев в больничных коридорах. Быстро по кроватям.       Дальше Вэй Усянь старательно и вдохновенно вешал лапшу главврачу детского отделения. Да, случай нетипичный, и температура высокая, и течение болезни не укладывается в рамки, но девочка идет на поправку. И на самом деле все решится в течении ближайших пяти дней.       Уже на выходе из детского корпуса доктор Янь взяла его за жабры:       — Ты видел то же, что и я?       — Да. У них и правда симбиоз, Янь-цзе. Старый хрен поймал одержимость демоном и тянет силы из дочери и внучки.       — И что нам делать?       — А я знаю?       У себя в кабинете Вэй Усянь увидел пять неотвеченных звонков от благоверного. Попытался дозвониться, но сеть выдала вечное «абонент — не абонент».       До его смены оставалось три часа. Вэй Усянь надеялся, что хоть сегодня получится немного поспать, а не пялиться в потолок. Чтобы не опоздать, он завел часы, которые минута в минуту должны были играть «Алеет восток».       Вэй Усянь начал глубоко, размеренно дышать, проваливаясь в состояние, похожее на медитацию и транс: предельная сосредоточенность без усталости, когда просто чувствуешь себя. Самое то, чтобы быстро восстановить силы.       ...В этом сне, который-не-сон, он летел над горами Гусу, купался в лунном свете и нагонял страху на молоденьких адептов и заплутавших путников диким стрекотом.       Какой-то впечатлительный юноша, судя по одеждам, из клана Оуян, лишился чувств, бедняжка, а проснувшись, клялся и божился, что не нарушит больше ни одного правила Гусу.       О наивный!       Было весело и свободно, и так весело стащить у зануды Лань Цижэня письменный прибор и нефритовую корону, которая делала его похожим на оленя-рогоносца!       Свекор-тогда-еще-не-свекор бранился и швырялся в него талисманами и книгами, но ни разу не попал. Вэй Усянь не удержался, показал ему язык и полетел дальше с ветром.       Вслед ему понеслись проклятья и, кажется, один кровяной сгусток.       Налетела гроза и, спасаясь, он укрылся в том самом домике с горечавками, где уснул под крышей.       Чьи-то знакомые сильные руки вытащили его из спасительной тени чердака и отнесли куда-то далеко, и уложили на мягкое. Мягкий, привычный запах и успокаивал, и вызывал неудержимое желание поозорничать.       Подразнить кого-то слишком приличного и правильного, вытащить из нефритовой скорлупы. Позлить.       Вэй Усянь поразился тому, сколько у него рук и ног, а главное, таких неповоротливых, положил голову на чужое, вдруг окаменевшее плечо и прошептал обещающе:       — Можешь делать все, что хочешь. Об одном прошу, гэгэ: будешь трахать — не буди.       От Вэй Усяня шарахнулись, как от чумы.       Или даже как от войны.       — Я и не собирался, — дорогой шурин смотрел на него с возмущением, — Вэй Усянь, ты перепутал...       Предавался скорби Лань Сичэнь очень красиво: художники, фотографы и парочка дорамных актеров удавилась бы от зависти. А еще он краснел, как барышня из приличной семьи рядом с веселым домом, и Вэй Усяню впервые за много лет было очень, очень неловко.       Да что там неловко — стыдно.       — Не хочу жаловаться, но я давно не спал. Если меня это как-то извиняет.       Боги, два взрослых человека. Человека ли? Вэй Усянь только сейчас заметил у себя вместо нормальной руки огромное кожистое крыло.       Дожили, кому сказать – не поверят: к бессмертному главе ордена Гусу Лань приставала летучая мышь-переросток? И несла... вот все, что Вэй Усянь нес? А можно кое-кому простыню и ползти в сторону кладбища?       Сомнительные шуточки понимал и одобрял Лань Чжань, но шурин... Лань Сичэнь был приличный, хорошо воспитанный человек, и не страдал любовью к отставным некромантам.       И уж точно не стал бы терпеть такой фамильярности Вэй Усяня – личности со всех сторон сомнительной.       — Хотя бы в человека превратись. Я все понимаю, но... Но я не буду обсуждать с летучей мышью семейные дела!       Замечательно, как это сделать?       — Только не говори, что не можешь!       — Я забыл! Цзэу-цзюнь, не смотрите на этого врача та...       — Я же просил! Где мой дихлофо...       Угроза сработала: Вэй Усянь осознал себя сидящим посреди домика с горечавками, где Лань Чжань со старшим братом просидели каждый по три года. Дом, где их мать провела в заточении десять лет.       — Что случилось?       — Ванцзи просил передать тебе... дядя в больнице.       — Что?!       Да этого не могло быть, потому что не могло быть никогда! В последнюю эпидемию чумы дражайший свекор расхаживал по улицам портовых городов и утверждал, что это — наказание за проигрыш в войне с западными варварами. Старого конфуцианца все болезни обходили по кривой дуге, и такое...       — Когда это случилось?       — Сегодня. То есть, уже вчера. У дяди поднялась температура, и... брат пытался тебе позвонить, спросить совета, что делать, у дяди пошла кровь... Я бы позвонил тебе, но мой телефон опять попытался что-то взломать.       Но кто-то был на работе, а телефон забыл.       Это называется невезучесть.       Но нет, что такое невезучесть, Вэй Усянь понял только тогда, когда увидел мрачного, как похоронная процессия, Лань Чжаня.       — Дядя умер, — сказал он с порога. — Кровотечение.       Стоило Лань Чжаню договорить, как совсем рядом ударила молния и налетел сильный ветер. Вэй Усянь стоял ослепший, оглушенный, а в голове вертелось неотвязчивое: «Нас осталось только трое».       Проклятье, если бы кое-кто шевелился быстрее! Но... но все уже случилось, а единственное, что Вэй Усянь мог сделать — это позаботиться о живых.       ¬ — Мне жаль.       Он пытался и не мог уложить, что свекра — его головной боли на протяжении тысячи лет — больше нет. Если бы кто-то шевелился быстрее и не забывал телефон, где попало!       — Ты не виновен, — строго посмотрел на него Лань Чжань, — было слишком поздно. Дядя... дядя сам...       Он дышал ровно и глубоко, точно не желая плакать. Вэй Усянь прижал тяжелую голову к своему плечу.       — Хочешь — плачь.       Вэй Усянь сколь угодно мог не любить свекра, а временами едва терпеть. Но этот рак-отшельник, помешанный на правилах и приличиях, блюдущий этикет и традиции, воспитал Лань Чжаня. И Лань Чжань своего дядю любил, хотя так и не смог, несмотря на прошедшую тысячу лет, простить. Ни за себя, ни за мать.       И теперь, столкнувшись с утратой и ее необратимостью, с тем, что огромная часть его жизни ушла безнадежно далеко, растерялся.       Бессмертие — это не награда, это испытание и очень коварная штука. Ты либо находишь себе смысл жить, либо ломаешься об вечность.       Лань Чжань жил ради музыки, брата и Вэй Усяня, дорогой шурин — ради познания себя и избавления от иллюзий, старый зануда — ради племянников и правил… Вэй Усянь жаждал знаний. Поняв в свое время, что от тела Мо Сюаньюя не придется ждать многого, он сначала страшно разозлился, а после поблагодарил этого тихого чудика в храме предков, и отправился точить до бритвенной остроты свой ум.       Больше знаний и вечности он любил вот этого человека рядом, и не желал быть ему позором и обузой. Но все, что он мог сделать сейчас — хоть как-то утешить до невозможности острую боль.       — Не сдерживайся.       Вэй Усянь погладил его по вновь ставшими длинными волосам. Последний раз Лань Чжань плакал столетия назад.       После смерти А-Юаня... Лань Сычжуя, прославленного заклинателя и музыканта, любимого ученика и почти сына, погибшего в нашествие Темучжина. Да что там, Вэй Усяню тогда показалось, что он умер в третий раз.       Под его рукой плечи Лань Чжаня дрогнули, и он наконец заплакал.       Лань Сичэнь... дорогой шурин как-то странно посмотрел на них и тихо вышел в ненастье.       Две вещи неизменны во Вселенной: человеческая глупость и ланьская тактичность.       — Ты хорошо о нем заботился, — начал Вэй Усянь, когда благоверный немного успокоился, — ты был ему хорошим племянником.       И почти сыном. Вернее, Лань Цижэнь был обоим своим племянникам отцом, хорошим ли, плохим ли – уже неважно. И что этот старый зануда вечно ворчал и звал Лань Чжаня «непослушное дитя».       Терять родителей или тех, кто их заменяет, больно. И на их месте остается пустота, и боль, и шрам размером с человека и все его место в твоей жизни.       Потом шрам зарубцовывается, и, отгоревав, ты идёшь дальше с пониманием, что как прежде – не будет уже никогда.       — Мне приехать?       — Тебя, — Лань Чжань стер с щеки слезы, — не отпустят.       — Пусть попробуют. Через три дня?       — Да.       Надо бы еще подумать, как лучше сфальсифицировать результаты вскрытия: мало ли что способны выявить нынешние анализы и пробы в теле заклинателя, прожившего больше тысячи лет.       — Отдохни. Я обещаю, что...       — Нет. Не обещай. Тебя ждут.       Безначальное дао, задача на ближайшую тысячу лет: научить Лань Чжаня говорить полными распространенными предложениями!       Комната рассеиваться не спешила, а потому Вэй Усянь пошел к выходу. В саду с побитыми дождем горечавками он нашел Лань Сичэня: мокрого, как мышь, и с подозрительно красным носом.       — Спасибо тебе за Ванцзи.       Еще один любитель тех самых тошнотворных слов.       — Не за что здесь благодарить.       — Это мне решать, — непреклонно возразил шурин, — кому отдавать должное, а кому нет. Ванцзи так дядю и не простил...       — А это что-то меняет?       Прощение — это дар, который идет от сердца, а не милостыня нищему и не кость бродячему псу. Его дают по доброй воле, иначе получается...       — Ничего. Есть вещи, которые нельзя прощать, даже если очень любишь. Но однажды оказывается, что прощать уже некого. И незачем.       До чего додумался Лань Сичэнь в своей антарктической пустыне на этот раз? Кажется, кое-кому вредно надолго оставаться одному и вариться в собственном соку.       — Я прилечу через три дня.       Почему-то Лань Сичэнь вдруг смутился.       — Я не знаю, когда получится у меня. У нас тоже вирус.       Час от часу не легче.       — Какой?       — Компьютерный, — пристыженно ответил шурин, — никто не понимает, откуда он появился, я не нарочно, я всего лишь скачал игрушку с пингвинами и тюленями, я не знал, что из-за нее упадет интернет... и все накроется нефритовой короной!       Вэй Усянь прикрыл лицо рукой. Боги, семью, где есть три технических кретина... уже два – не спасет ни ликбез, ни лично товарищ Дэн Сяопин.       — За три дня можно устроить государственный переворот и все откатить обратно.       — Я тебя прошу, давай без политики. Пингвины ни в чем не...       На счастье Вэй Усяня его часы заиграли песню «Алеет восток», от которой дорогого шурина перекосило, как праведного даоса при виде разбуянившейся нечисти.       Лань Сичэнь терпеть не мог, да что там, не выносил государственный гимн КНР времен товарища Мао, который поднимал мертвецов, доводил до искажения ци и разлития желчи не хуже Чэньцин!       — Как ты можешь слушать эту гадость?       — Цзэу-цзюнь, я эту гадость не слушаю, я под нее просыпаюсь!       Так сказал Вэй Усянь и от греха подальше сбежал в свой кабинет, где после долго пытался сбить подушкой свои несчастные часы, ушедшие в бреющий полет. А утихомирив их наконец,, сел писать заявление на трехдневный отгул.       Естественно, его послали к гуевой матери и главврач, и госпожа Янь.       — Это ничего, что у меня свекор умер?       — Это ничего, что у нас эпидемия и запрет на авиапередвижения людей? Иди работай.       Ну... сами виноваты.       По радио передали очередное не то обращение, не то запугивание, и сообщили о полном запрете рынков диких животных в Ухани.       Вэй Усянь остывал в курилке, когда его окликнул знакомый голос.       — Доктор Вэй?       Янь Линь, барышня из аптеки и в прошлой жизни заклинательница из Цинхэ стояла напротив него в домашних тапочках и пижаме.       — Заболела?       — Нет, — барышня Янь смотрела на него с ужасом, будто у скромного доктора выросли крылья-недоростки и бич в руках, — сама пришла. Я его видела.       — Кого, его? — Не понял сразу Вэй Усянь.       — Дедка того, о нем мама говорила. Он, — зрачки у барышни Янь заняли почти всю радужку, — схватил меня за руку и... мне дотрагиваться больно.       Наплевав на правила этикета, Вэй Усянь схватил барышню Янь поперек запястья и присвистнул.       Кожу барышни Янь на руке покрывали морщины, струпья, пигментные пятна. Что еще хуже, у нее полез вверх уровень ци.       — Мама сказала, что это сглаз. Но... я ведь умру, да? Скажите мне правду!       — А ну быстро в мой кабинет!       Вэй Усянь вколол ей новокаиновую блокаду, поставил иголки и велел выпить чай с лимонником. Попытался перевести старение на себя, но... этот старик не проклял девчонку и не сглазил. Он просто тянул из нее силы и жизнь.       Если дело так пойдет и дальше, к утру они получат труп.       — Ты стареешь. Но это обратимо.       Барышня Янь как будто была здесь и не здесь, будто пыталась что-то найти.       — И ты получишь новый интересный опыт...       — Я... я вспомнила вас.       Вэй Усянь порадовался, что способность удивляться ему отбили сапогами еще в прошлом веке. Иначе бы он сел, где стоял.       — Что именно ты вспомнила?       — Немного, — барышня Янь отпила воды из стакана, — я ничего не понимаю, в голове такая каша...       — Постарайся.       — О, хорошо. Какие-то горы, я там никогда не была. Старика с веером и птицами. Вас, вы показывали нам... то есть не мне, а другой мне, как поднимать трупы. Какое-то огромное войско под нашими стенами. Помню, как мне проломили голову, а я еще подумала, что бить со спины подло. Там был... там был еще человек в белом, как будто в трауре. Я... я любила его? Что... что с ним стало, он тоже погиб?       Старый хрен, ты что, из всех девушек этого проклятого города не мог выбрать другую?! Ладно, можешь не отвечать.       И ведь эту пакость до сих пор не поймали ни армия, ни здешние заклинатели. Старик Юй будто водил их всех за нос.       — Мы... мы сдались?       — Нет.       Нечестивая Юдоль не сдалась. Нечестивая Юдоль истекла кровью, но дала шанс другим орденам и заклинателям спастись.       — Я не хочу туда. Я — это я.       Вэй Усянь вытащил из-под лотка для принтера четыре листа бумаги.       — И не хоти. Не обязана. Садись и рисуй.       — Что?       — Заморозку. Будем его ловить.       — Как?       — На живца.       Начальство Вэй Усяня, дорогая доктор Янь то есть, следовало отдать ей должное, не стала читать лекций по врачебной этике, ценности человеческой жизни и недопустимости такого поведения. Вместо этого доктор Янь достала из-за шкафа с лекарствами меч и будничным тоном сообщила, что произойдет, если Вэй Усянь облажается.       — Снесу тебе голову, а если что пойдет не так — удавлю или превращу в крокодила. А-а-а, черт возьми, — взорвалась наконец доктор Янь, — тебя не учили, что нельзя торговаться с демонами?       Вэй Усянь расхохотался.       — Янь-цзе, я не купец. Обойдутся.       Поругаться им не дали: подвезли еще одну партию заболевших. А кроме того, закашлял пульмонолог Мин. Его погнали на тест, но результат вышел отрицательный. Доктор Янь выругалась, велела сутки отлежаться, постоянно замеряя температуру, и в случае чего приходить сдаваться. Работы стало только больше.       Своих больных Вэй Усянь по привычке отправил на КТ легких и анализы, а увидев снимки, чуть не спросил, какого гуя столько тянули и почему им привезли больних с двухнедельным поражением.       — Да я только позавчера больничный взял! — возмутился молодой айтишник. — Какие две недели, вы чего?       Либо вирус снова мутировал в более агрессивный штамм, либо дедок тянул силы из всех, до кого мог дотянуться.       Вэй Усянь вновь залез за расчеты и диаграммы. Когда вычисления сошлись, он не поверил своим глазам и позвонил сначала в ведомственную поликлинику, где наблюдался старик Юй, и всеми правдами, неправдами, санкциями и угрозами убедил скинуть результаты последнего обследования. Высокие онкомаркеры и лейкоциты косвенно подтверждали его догадку. Вэй Усянь вспомнил, как вел себя старик в магазине техники, как брюзжал и чуть не устроил скандал, но ей-право! Плохой характер — это еще не признак одержимости или чего похуже!       С определенной точки зрения болезнь тоже демон. Только без мозгов.       Вэй Усянь отправился к госпоже Ляо Дун — дочери скандалиста и матери девочки Цинци. В детское отделение его пустили после долгой проволочки, танцев вокруг костюма бактериальной защиты и пропуска.        К удивлению Вэй Усяня, госпожа Ляо Дун не заболела.       — Вы знали, что у вашего отца онкология?       — Не онкология. Альцгеймер на начальной стадии, — возразила госпожа Ляо, — иначе бы он не помирился со мной. И не позволил бы себе помочь.       Вычисления Вэй Усяня показали, что старик уже чем-то болел, когда поймал свою одержимость. Вирус быстро выел ресурсы первичного носителя, но в том-то и дело, что изначально не собирался никого убивать! Он просто принялся тянуть силы из всех инфицированных, потому что хотел продлить свое существование в теле Юй Миньшаня. Первыми полегли старики — самая легкая добыча. Разве у них не изношены легкие и прочие системы организма, особенно у жителей больших городов?       Как скоро вирус примется жрать тех, кто моложе?       — Вот как?       — Я... я пробила ему квоту на лечение, достаю препараты, наняла сиделку, разрешаю видеться с Ци-эр. Младший брат о нем слышать не хочет. А... почему вы спрашиваете?       Пришлось врать и выкручиваться.       — Если у вашего отца Альцгеймер, то у него провалы памяти и он плохо контролирует себя. Он не помнит того, что сделал. Ваше имущество не конфискуют. А это было бы возможно, находись он в здравом уме.       — Да лучше бы он сдох! — в сердцах сказала госпожа Ляо. — Простите, я плохая дочь. Мне всю жизнь портили кровь, а теперь еще и это!       И бедная женщина заплакала.       — Лучше скажите, ваш отец что же, работал на химическом производстве? Я таких плохих легких не видел лет два... двенадцать.       Вовремя поймал себя за язык Вэй Усянь.       — Да они у него с детства плохие. Сначала астма, потом экология и сигареты. Его сосед — буддистский монах, пока не расстреляли, говорил, что папа много грешил в прошлой жизни, помогал страшному злодею, а перед смертью так вовсе надышался концентрированной кислоты. Врачи говорили, что во всем виновата бабушка, выбросы в атмосферу, японцы и война.       Как всегда, как всегда, сожри их гуй! Стойте...       — Помощник злодея, — головоломка в руках Вэй Усяня с треском сошлась, — придумают же люди. Все это ересь.       — Ересь не ересь, доктор Вэй, но иногда я... пока еще не сбежала из дома, смотрела на отца и думала, что такой сволочью родиться надо или откуда-то выползти.       Вот почему остановились и оплавились его часы в магазине! Они почуяли старого знакомого — переродившегося Су Миньшаня. Су Шэ — помощника Цзинь Гуанъяо.       Не сиделось же ему в Диюй!       Вот же человек: потрясающая способность не просто наступать на те же грабли, нет! Су Шэ с ними вальс станцевал.       А то и морскую кадриль.       — Сейчас важен не ваш отец, а Ци-эр. Если ей станет хуже, — он быстро написал свой номер на салфетке, — звоните мне.       Но звонить не пришлось. Ци-эр проснулась, подмигнула Вэй Усяню лукаво, как сообщнику и сказала:       — А мне дедушка приснился.       — Правда?       Это был шанс. Это был еще какой шанс.       — Правда. Он скучает и хочет прийти ко мне, но ему все время мешают.       Ляо Дун села на том же месте, где стояла.       — Солнышко, что он еще сказал?       — Что мама вредная и плохая. Но это неправда. Дядя доктор, а вы правда выкапывали мертвецов и заставляли их танцевать, как марионеток в театре?!       Вэй Усянь порадовался, что ходит в наморднике и не может ни кашлять, ни краснеть.       — Солнышко, так поступать плохо. Мертвые должны отдыхать, потому что они много работали.       Дожили. Старейшина Илин читает лекций по профессиональной некромантской этике десятилетке.       Ци-эр вновь подмигнула.       — А если я очень попрошу? Если скажу «пожалуйста» и пообещаю весь год учится на отлично, вы их выкопаете? Они будут танцевать? А то здесь так скучно, и мама все время злится. И грозиться сдать меня в детский дом, если я не выздоровею.       Судя по грозному виду, госпожа Ляо очень, вот просто очень хотела оторвать любимой дочери уши.       — Женевская конвенция этого не одобряет.       — Жаль. Ну тогда я согласна на новую куклу в платье принцессы и книжку про Гарри Поттера с автографом. Лучше третью. Вторая совсем детская, а четвертая — очень уж страшная. Тогда можно и не воскрешать.       Оборотистые нынче дети пошли!       — Посмотрим на твое поведение, — сказала наконец отмершая мать и наполнила мерную ложку микстурой, — давай, ложечку за старшего папу...       — За папу не хочу, давай за мир во всем мире!       И тут Вэй Усянь понял, что должен делать.       — Ци-эр, я обязательно куплю тебе куклу, только ты во сне пригласи дедушку сюда. К себе.       — Куклу и третьего «Гарри Поттера» с автографом!       — Знаешь что, твое высочество, — строго сказала госпожа Ляо, — будешь выпендриваться, получишь по попе.       — Эй, это нарушение моих прав! Я даже собаки, как в фильме, не попросила!       — Юная госпожа, у нас в семье помесь анархии и тирании со страдающими народом, то есть тобой, так что давай, пей лекарство!       Перед пересменкой он зашел в палату Линь-эр. Она держалась молодцом и бодрилась, хотя пигментные пятна дошли до локтя.       — Ждать нельзя, — сказал он своему начальству, — ты же не хочешь потерять дочь?       — У тебя есть работающий экзорцизм для дурного вируса?       — Нет. Но я знаю, как этого красавчика ловить. Мне нужны Линь-эр и барышня Ляо. И толпа тех пионеров, которая приходила на жертвоприношение.       От удивления начальство заговорило, как Дарт Вейдер.       — Замечательно. Как я их соберу?       — Сделай это.       В следующие полчаса Вэй Усянь узнал, что родительские чаты — одна из самых страшных вещей в этом мире, и понял, почему после каждой кафедры или родительского собрания у первокурсников Лань Чжань не только приходил домой удивленный донельзя, но и разрешал делать с собой вообще все. Да что там разрешал, просил!       «Ой, а мы не можем».       «Ой, а мы учим гигиену».       «Ой, а нам навалили задание по талисманам».       «Ой, а экзорцизм — это же только на четвертом курсе».       «Ой, а это очень опасно? Я не разрешу пойти, пусть сидит дома».       ...Тяжко жить на свете, если ты правильный конфуцианец с идеалом: одна семья на всю жизнь, один дом и одна служба, помнишь времена, когда строгость и палочная дисциплина считалась величайшем проявлением родительской любви, и не только доживаешь до строгого запрета розог (Лань Чжань это как раз приветствовал), но и когда после сессии к тебе приходят мама или папа студента лет двадцати, здорового лба, который ни разу не пришел на специальность, и с порога заявляют: «Как же нашу деточку отчислять за прогулы, неявки и провальный экзамен, он же ж такой хороший, это вы не умеете заинтересовать предметом». Лань Чжань сначала не знал, что со всей этой толпой делать, но вскоре научился неуклонно вежливо слать через лес, пустыню и горы.       Вэй Усянь использовал такие дни для какого-нибудь веселого непотребства, и быстро выучил правило: «Обычный учитель ступает на Темный Путь от двух до четырех раз в год, профессор консерватории с него не просто не слезает, но свивает там гнездо».       И вай-фай проводит, и новые обои в цветочек клеит, да.       Его так и подмывало сказать: «Мы такими не были», но потом Вэй Усянь вспоминал собственные жизнь и смерть, и держал язык за зубами. Маятник качнулся в другую сторону, и если раньше у детей толком детства не было, то теперь стареющие родители отчаянно не хотели, чтобы ребеночек вырастал, брал на себя ответственность и становился взрослым. Не хотели признавать собственную смертность.       — Янь-цзе, — сказал он через полчаса взмыленному начальству, — ты зачем даешь им выбор?       И написал в чате: «Уважаемые родители и ученики, обряд экзорцизма с продолжением состоится там же, где и в прошлый раз. Студентам при себе иметь спецкостюм, мечи, вервия бессмертных и противогазы.       P.S. Опоздавших и не явившихся на семинар после снятия карантина отправят на гору Луаньцзан: гонять гигантских колорадских жуков-людоедов, огнезадых крабов, а самое главное — полоть могильную живую картошку с глазами. Академический лимит опоздания — десять минут. Остальные будут повешены напротив деканата».       — А не слишком ли круто, — спросила доктор Янь, — они же дети!       — Янь-цзе, положись на меня. «А также сдавать первого сентября курсовую: «Генетические мутации кукурузы под воздействием Темной Энергии и речи пленумов ЦК», — не удержался от сомнительной шуточки Вэй Усянь.       На практическое занятие пришли без опозданий.       Вэй Усянь выдал каждому горе-студенту скальпель, чтобы отбиваться, и стоматологические щипцы, смазанные ядом змея-измерителя. Для лучшего экзорцизма.       — Один мой знакомый инквизитор-таксидермист утверждал, что нынешние экзорцисты и палачи никуда не годятся. Они пытаются о чем-то договориться с захватчиком, вежливо вытурить его из чужого тела... зачем, когда можно всего лишь создать невыносимые условия жизни и работы. Но он же возмущался тому, как нынешние заклинатели портят шкуру. Испанец, что с него возьмешь?       На всякий случай, Вэй Усянь набрал полный шприц яда змея-измерителя. Студенты посмотрели на него с завистью, один даже протянул:       — И зачем столько столько ресурса на эту развалюху? Откинется еще с передоза... У змея-измерителя же сильный яд, и вообще...       — Не откинется, — Вэй Усянь набрал еще один шприц, — а на любую опасную операцию тащите аптечку и минимум три антидота.       Чтобы сильно не шуметь и не привлекать внимание кишащих неподалеку армейцев, Вэй Усянь повел свой выводок утят к заброшенному крылу морга, который собрались не то сносить, не то перестраивать, не то вовсе сжечь.       В бывшей, покрытой не то кровью, не то краской прозекторской его уже дожидались доктор Янь, Линь-эр и малютка Цинци, которая восторженно глазела на происходящее.       — Да это круче, чем танцующие зомби! Как здорово!       Вэй Усянь как мог быстро и четко объяснил студентам, что он от них хочет:       — Не пытайтесь его поймать сами, — он выдал каждому по стакану риса и чечевицы, и моток перепутанных ниток, — ваша задача — заморочить его и запутать.       — Почему?       Безобразие, чему их учат родители и университет?       — Потому что у одержимого другая логика, чем у вас. Демон, особенно бесплотный — существо педантичное, не терпящее несделанной работы. Он будет терпеливо убирать все бумажки, отделять рис от чечевицы и раскладывать нитки по цветам.       — А не проще дать ему по голове мечом или там силой?       О, святая простота!       — Нет. Этим вы только разозлите его и заставите напасть на вас. Чао-эр, ты что, хочешь стать в семнадцать лет стариком? Или вовсе умереть?       — Не-а.       — Ну вот видишь. Твоя мама и сестра мне точно спасибо не скажут.       Вэй Усянь посадил малютку Цинци и Линь-эр в защитный круг, обложенный ледяными талисманы, и вручил каждой кисти и краски.       — С дедушкой все будет в порядке? — спросила чего-то испугавшаяся малютка Цинци.       Вэй Усянь скрестил пальцы в кармане.       — Если он будет хорошо себя вести. Мы же просто играем, чего ему бояться.       — Точно?       — Точно-точно. Просто твой дедушка сегодня водит и играет за плохих. Линь-эр, — обратился он к дочери доктора Янь, — через вас будет идти очень большая сила. Чтобы ни случилось — рисуй. Не бросай кисть. Рисуй все что угодно.       — Хорошо, — Линь-эр улыбнулась половиной лица, — я все сделаю.       Другую половину ее лица покрывали складки и глубокие морщины, а правый глаз потускнел и заплыл.       Вэй Усянь вытащил из цянькуна еще один клубок ниток и поймал в отполированную поверхность часов отражение полной луны.       — Начинаем.       Он перекинул клубочек через порог.       — Веди его к нам.       Объяснил, показал, проинструктировал. Что могло пойти не так?       Когда Линь-эр улыбнулась и нарисовала на полу корову, ветер выломал из оконных проемов остатки рам. Малютка Цинци испуганно вскинула голову.       — Продолжайте, — из-за шума и треска Вэй Усянь почти не слышал себя, ему приходилось почти кричать, — что бы ни случилось, продолжайте! Рис, хватайте рис и нитки!       Показался старик.       Видят боги, вышел он эффектно.       Из запавших глаз лился зеленоватый свет, одежда обветшала и истрепалась, а за его спиной колыхалась огромная тень, состоящая сплошь из летучих мышей и частей тел панголинов.       За ним, как на привязи, тащились ничего не соображающие пульмонолог Мин и госпожа Цинь Тао.       В любое другое время Вэй Усянь бы пошутил про глобализацию и аркан Дьявола, но для этого он был недостаточной сволочью.       — Давно не виделись, старейшина Илин. Знали бы вы, как я ждал этой встречи.       Господин Юй Миньшань, то есть Су Шэ, и не думал скрываться. И нес шаблонную чепуху злодея из фильмов Джеки Чана.       — Да, прошло порядочно времени. Либеральные реформы и перестройка докатились и до нашего адского захолустья.       Несмотря на серьезность положения, молодняк и доктор Янь захихикали. Су Шэ смотрел на Вэй Усяня, как дирижер классической оперы на панка в первом ряду.       — Ты что несёшь?!       — Я не несу, я скорее, — Вэй Усянь подошел к Су Шэ ближе, — рассуждаю о характерах. Удивительно, но ты родился человеком, а не бешеным псом или грифом-падальщиком где-нибудь в Тибете. Да тебе даже не пришлось начинать с амебы в первичном бульоне! Разве это не прогресс? Когда тебя выпустили? В сороковом? Значит, ты точно застал начало эпохи звукового кино. Что тебе показывали? «Унесенных ветром», — хотя нет, раньше восьмидесятого года это вряд ли. «Врага государства», «Человека из Сент-Луиса», «Хрустальную ночь»?       — «Олимпию» и «Триумф воли», — рявкнул Су Шэ, потеряв всякое терпение, — ненавижу Ленни Рифеншталь! Мерзкая фетишистка.       — Вот видишь, — расплылся в улыбке Вэй Усянь, — вас образовывали, культурно, можно сказать, просвещали, а мне вечно приходилось выдумывать схемы для обдурения чертей, сам-то я был без денег! А скажи-ка, здоров ли господин десятый судья, хороши ли его демоницы?       Лицо Су Шэ пошло пятнами.       — Ушел на повышение. Сбежал от твоего Мо Сюаньюя.       Вэй Усянь расхохотался.       Года через три после возвращения, когда он медитировал и пытался отрастить золотое ядро, ему было видение. Счастливый и довольный жи… посмертием Мо Сюаньюй отчаянно строил глазки господину Десятому Судье и упрашивал его проявить снисходительность по отношению к Цзинь Гуанъяо. Судья — мужчина весьма красивый и хорошо воспитанный — пытался отбиться от не желавшего уходить на перерождение Не Минцзюэ и гнусных поползновений того, кто в Аду не мучился, а… «наслаждался хорошим обществом прекрасных, чутких и замечательных людей».       Не Минцзюэ скандалил и крушил мебель. Господин Десятый Судья стойко держал оборону и не обращал внимание ни на причитания Цзинь Гуанъяо, ни на чужое кокетство и спущенное с плечика ханьфу.       — Мо Сюаньюй, где ты набрался этой пошлости?!       — У старшего брата, конечно же.       У Мо Сюаньюя точно не все были дома. Но любви, если это она, наплевать на пол, возраст, общественное положение, разницу между жизнью и смертью, и даже на гендерные ужасы. Вэй Усянь проснулся, хохоча, и рассказал недоверчивому Лань Чжаню, что видел.       — Думай о вечном.       — Почему, гэгэ?       — Ты видел Диюй. Медитируй.       — Вздор, очень милое место. Летом в котле, правда, жарковато…       — Вэй Ин, будь серьезен и помни...       — А еще я помню, что в Аду точно было веселее, чем в Гусу. Правда, иногда прорывало трубы и барахлила печь… Гэгэ!       Лань Чжань думал, что Вэй Усянь в аду страшно мучился и страдал. Нет, и страдания и мучения были, все как по протоколу, пока Вэй Усянь не сообразил, что, вообще-то, терзает сам себя, а черти скорее для антуража и выполняют свою работу. Этого хватило, чтобы слезть со сковороды, перестать разговаривать с наркотиками, то есть с госпожой Юй и Вэнь Чжулю, поклониться почтенной публике и открыть помесь тату-салона, казино и чайной. Какие демоницы у него работали, особенно одна рыжая, с дивно-красивой спиной, на которой Вэй Усянь набил сладострастно извивающегося дракона посреди камелий.       Денег, правда, вечно не хватало. Малый и средний бизнес в аду не жаловали, не говоря о том, что почтенное заведение «Журавль и карп» за десять лет горело пять раз.       После пятого пожара господин Десятый Судья напился впервые за четыре тысячи лет. К счастью, Вэй Усяню хватало ума об этом помалкивать и все валить на свою дырявую память. Он не хотел, чтобы Лань Чжань переживал и злился лишний раз. Право слово, некоторые подробности своего посмертного существования Вэй Усянь не хотел тащить в счастливый брак, портить себе семейную жизнь и нервы.       Су Шэ сжал кулак.       — Кто много смеется — потом много плачет.       Госпожа Цинь Тао и пульмонолог Мин зашлись в приступе кашля. Лица их перекосил невыразимый ужас. Сбежать они не пытались: Су Шэ держал их под заклятьем.       Вэй Усянь запретил себе поддаваться на провокации.       — Сколько лет прошло, господин Су, а вы все такое же дерево… Ты что думаешь, меня ловля на живца проймет?       — Э нет, старейшина Илин, — хрипло ответил Су Ше, — здесь у нас обоюдный. Я могу сожрать этого кролика, — пульмонолог Мин упал на колени, — или эту скандалистку.       Вэй Усяню показалось, что госпожа Цинь сейчас выплюнет свои многострадальные легкие.       Вот же скотина неуважительная, а ведь тетка вышла на устойчивое улучшение! Никакого уважения к чужой работе.       — Можешь, — согласился Вэй Усянь и снял в кармане с иголки защитный колпачок, — только не хочешь. А чего ты хочешь на самом деле — большой вопрос. Вернее, то, что в тебе сидит.       Улыбочка Су Шэ так и просила кирпича.       — Ты не понял, что вируса уже давно нет?! Что такое слабый демон для приличного заклинателя с сильной душой?       Что-что? Так эта сука ходила и в трезвом уме, в здравой памяти всех заражала?!       Но когда? Да во время болезни: температура поднялась до сорока, начались галлюцинации, которые и вызвали память о прошлой жизни. Заболел почтенный Юй Миньшань, а с постели встал Су Шэ, который быстро и подчинил себе демона, и вылечил Альцгеймер.       И это без золотого ядра!       Не успел Вэй Усянь разразиться бранью, как отмерла заведующая Янь.       — Старейшина Илин? Вэй Усянь, только не говори, что ты — некромант с тысячелетним стажем?!       Присмиревшие дети вылупились на него с нескрываемым любопытством. Вэй Усянь мысленно показал господину Су, чтоб его, кулак.       — Увы. Люк, я твой отец.       Все. Сейчас все испугаются, примутся голосить, как на пожаре и бегать, или что пишут в нынешних учебниках истории?       Голосом доктора Янь можно было морозить ад.       — И ты молчал? Мерзавец, как все закончится — назначу главой профсоюза Тёмных Властелинов. На все субботники и митинги ходить будешь! Ты у меня на партийную учебу поедешь! Тебе по возрасту и статусу положено.       — Ни за что, — завопил Вэй Усянь, — ты бы мне еще собаку подарила!       — И подарю. Шпица, и только попробуй мне бегать от общественной рабо…       Голос доктора Янь потонул в писке летучих мышей.       Погодите, эта женщина что, серьезно собралась дарить ему безмозглую блохоловку?       — Довольно, — Су Шэ вновь принялся изображать плохого парня, — я сюда не за болтовней пришел.       Су Шэ действовал в полном соответствии с методичкой. Даже смерть и Диюй не смогли научить его импровизировать.       — И чего ты хочешь?       — Любви и денег. Твое тело.       Сказать, что Вэй Усянь удивился — значило ничего не сказать. Но окончательно его добило тихое и робкое с задних рядов.       — О, черт, как неловко…       Линь-эр продолжала рисовать одной рукой, а другой одновременно заткнула ушки малютке Цинци и показывала фак. Это не упустила из виду ее мать:       — Веди себя прилично, чему ты учишь ребенка!       — Ну, маааам!       — Господин Су, вынужден отказать, — Вэй Усянь отжал поршень шприца, намеренно подпуская кубик воздуха, — у меня уже есть муж и... Высокоморальные старые больные люди не в моем вкусе.       Он не собирался оставлять эту падаль в живых.       — Я хочу жить, Старейшина Илин. Ты заклинатель, пожил тысячу лет и мне подходишь. Ты многое знаешь и умеешь. Кроме того, я хочу посмотреть на твоего ненаглядного Ханьгуан-цзюня, когда он поймёт, кто перед ним и кого он целует. А ты отдохнешь в Аду, там тебя давно заждались.       Вэй Усянь открыл рот. Закрыл рот. Проклял и благословил методичку.       Он отчаянно забалтывал этого брюзгу и тянул время.       Детвора явно жалела о том, что не взяла на практическое занятие поп-корн.       — А с чего ты взял, что я буду плясать под твою дудку?       — Но ты же не хочешь, чтобы все эти люди умерли, ты же сентиментален, как старая дева, и любишь детей. Я ведь их выпью. А какую охоту на ведьм устроит правительство, когда узнает, что заклинатели на самом деле су...       Прежде чем скомандовать: «Вперёд!», Вэй Усянь поднял пыль ногой и швырнул прямо в лицо Су Шэ груду строительного мусора.       Никаких переговоров с террористами!       Су Шэ зашелся в приступе кашля и упустил драгоценное время, а уж когда в него полетели камни и вервия бессмертных, преимущество оказалось вовсе не на его стороне.       Или нет?       Подул резкий, пронизывающий до костей ветер: это Линь-эр с малюткой Цинци призвали в мир что-то сильное и страшное. У нее дрожали от старости руки, пожелтела кожа и истончились волосы, но, как и столетия назад, никакая сила не могла заставить ее сдвинуться с места:       А потом малютка Цинци отчаянно заверещала:       — Не трогайте дедушку! Вы мне врете!! Дедушка!!!       С тихим стоном бессилия и боли Линь-эр упала на пол, выронив кисть.       На ее мать было страшно смотреть.       Су Шэ встал. Для старика восьмидесяти лет он вел себя поразительно бодро. И скакал, как стрекозел.       — Как это мило, старейшина Илин, как прежде, прячется за чужие спины. Это ненадолго. — Он рывком поднял пульмонолога Мина с земли. — В тебе сил больше, так что не взыщи.       Дальнейшее до отвращения похожило на первую «Мумию».       Едва живой пульмонолог Мин рухнул ему под ноги сломанной куклой. Он будто заведомо сдался и теперь покорно ждал своей участи.       Госпожа Цинь Тао сидела заторможенная. Не отреагировала она и на пренебрежительное: «Ну и дрянь, ничего, и до тебя, ведьма, очередь дойдёт».       В глаза Вэй Усяню будто насыпали раскаленного песка, его с силой швырнуло о стену. Он ничего не видел вокруг себя, и мог полагаться лишь на осязание и слух. Что обиднее всего, его задели простенькой, но работающей ерундой. «Затмение тысячи очей» не была боевым проклятьем и использовалась для отвлечения внимания. Хоть здесь Су Шэ учился.       Вот как так можно настолько недоценить противника?!       Летучие мыши из тени Су Шэ с писком кинулись кусать детвору.       — Они ваши!       От куска летящей в него колонны Вэй Усянь увернулся на чистом инстинкте. Не удержав равновесие, он завалился, заплетаясь в ногах. Шприц выпал из его кармана и закатился куда-то далеко.       А затем на его шее сомкнулись узловатые старческие пальцы!       — Яд змея-измерителя… как мило. Настала твоя очередь послужить старшим, Вэй Усянь. Сколько же я мечтал тебя у…       Вэй Усянь со всей силы пнул этого болтуна под колено. Тот взвыл, но рук не разжал, наоборот. Су Шэ будто хотел продавить ему гортань и горло.       Вэй Усянь ударил больнее. Он хотел выбить сустав.       Помогло.       — Тебя не учили почтению к старости, собачий сын?       Несмотря на то, что Вэй Усянь по-прежнему не видел ни черта, а эта сволочь порядком его пожевала, он не удержался:       — Кун-цзы ничего не писал о коленных чашечках!       Рядом с ним просвистело что-то тяжелое, а потом еще и еще раз. Су Шэ рухнул рядом.       — Ах ты ублюдок, — надрывалась госпожа Цинь Тао, и вновь от души приложила бывшего соседа протезом, — у меня еще ипотека не выплачена, я долги за протез не отдала, сына не женила и не выучила, а ты!…       В общем, госпожа Цинь Тао была в страшном гневе и ни в чем себе не отказывала.       — Эй, врачиха, — крикнула она доктору Янь, — ты здесь самая умная, сделай что-нибудь, или я этого гада на запчасти разберу!       Доктор Янь, которая, судя по звуку, мечом рубила в капусту летучих мышей и останки панголинов, в мгновение ока побежала и всадила господину Су… что?!       — Шприц с димедролом. Двадцать кубиков за счет заведения. Подай мне еще вон тот, из угла…       Су Шэ попытался удрать, но ему не дали. Доктор Янь спасала своих больных и своего ребенка, и вломила старому хрену так, что полетели кости и зубы по закоулочкам. И уколола его, мстительная женщина, не в плечо, не в задницу, а в шею. Прямо в сонную артерию.       — Какой невообразимый недоумок подпустил воздух в шприц?! Кого на пересдачу лечебного дела отправить?!       Послышалось слабое шипение, запахло могильной вонью.       Юй Миньшань, Су Шэ был мертв уже восемь недель, и теперь отчаянно цеплялся за уходящую жизнь.       — Янь-цзе, — позвал ее Вэй Усянь, — достань из моего кармана часы. Открой их и сделай так, чтобы лицо господина Су отражалось в крышке.       Даже сквозь пелену тьмы Вэй Усянь увидел, а точнее, почувствовал блеск карманного зеркальца.       Почему вампиры и нечисть не любят зеркала?       Потому что в них видны их вечный голод и пустота на месте личности и души.       Доктор Янь живо, будто всю жизнь обчищала карманы, достала часы Вэй Усяня. Те, однако, попытались ее цапнуть.       — Не балуй. Что дальше?       Вэй Усянь оперся на крепкую руку.       — Помнишь сутры о теле и тлене? Давай вместе. Один я не справлюсь. «Всякая плоть есть тлен, страдание и распад»…       И сила потекла через них обоих.       Может, для лучшего эффекта и пафоса стоило читать на санскрите, но Вэй Усянь не любил этот рокочущий и резкий язык кшатриев и важных брахманов.       Они обошлись хорошим переводом на вэньянь, и не успели дойти до тридцатой сутры, как летучие мыши и панголины рассыпались прахом, а Су Шэ... Вопреки всем законам природы и магии, Су Шэ остался жив       Превратился, правда, в овощ, но кого это волновало?       Рядом отчаянно плакала его внучка, и хватала за руки… поздно. Душу доктор Янь надежно заперла в часах Вэй Усяня, которые деловито спрятала в цянькун.       — Все в больницу, живо! — решительно скомандовала она.       На целые сутки Вэй Усянь превратился в пособие для студентов-офтальмологов и глазных хирургов. Ему прописали неделю постельного режима, но Вэй Усянь за ночь вылечил поврежденные глаза.       Утром он узнал, что ночью пульмонолог Мин умер от скоротечной пневмонии и гангрены обоих легких.       Кремировали его в тот же день, не дав проститься ни семье, ни коллегам. Увезли в крематорий в гробу, упакованном в четыре слоя пластика и целлофана.       Другие больные резко пошли на поправку, врачи выдохнули.       В тот же день к Вэй Усяню пришла Линь-эр.       Молодость и здоровье вернулись к ней, разве что виски побила седина.       — Спасибо вам. И не надо так кривиться.       И что ты будешь делать с такой искренней благодарностью?       — Лучше обними маму. И госпожу Цинь.       — Я бы с радостью, но она отбивается. Доктор… нет, учитель Вэй, можно я вам напишу, когда придёт время?       — Если ты этого хочешь. Но прошлое пусть остается в прошлом.       — Нет, — девочка покачала головой, — без прошлого нет будущего. Я хочу знать, кто я.       — Ты сейчас задаешь самый сложный вопрос на свете, Линь-эр.       Пришла вместе с матерью и Ляо Цинци.       — Вы убили дедушку. Я вас ненавижу!       Юй Миньшань был жив, но теперь годился лишь на удобрение. Личности и души в пускающем слюне старике, тело которого вышло на финишную прямую, не осталось.       Будь воля малютки Цинци – она бы Вэй Усяня убила. Ее мать могла лишь плакать от облегчения и горя. И все той же проклятой благодарности, что ее отец неподсуден, что ни она, ни брат не получат ни поражения в правах, как родственники террориста, ни полной конфискации имущества.       Что десять лет скандалов и войны за ее ребенка закончились навсегда.       — Ненавидь, — спокойно сказал он, — захочешь посчитаться — приходи. Только учись хорошо, а то как же мне драться с недоучкой.       Девочка скривилась и кивнула.       Мир проходил очередную точку, перестраивался и усложнялся. Люди за прошедшие века не стали проще ни черта.       Остальные, кто был в заброшенном морге, тоже заболели, но совсем легко. Госпожа Цинь Тао не стала слушать возражений, а притащила семейный сертификат на покупку цифровой техники. Существование заклинателей эту женщину вовсе не удивило.       — Да чертовщина пореальней нашего правительства будет, вы уж меня простите.       Действовал сертификат до мая и включался только на четвертой единице, но, зная как у Лань Чжаня летят мобильные и планшеты, Вэй Усянь взял и не поморщился.       Во сне он вновь был летучей мышью, но теперь он и летал свободно, и контролировал себя, и владел каждой мышцей своего тела, и парил в багрово-синих небесах страны снов, и купался в лунных лучах.       Утром он выписался под свою личную ответственность и, несмотря на протесты доктора Янь и главврача, сдал все дела, проверив своих бешеных, то есть уже весьма бодрых бабок напоследок.       — Мне здесь больше делать нечего.       Вечером, когда он сдал смену, удостоверение и спецодежду, Вэй Усянь долго стоял и смотрел в окно своего кабинета. В небесах висела необычно нарядная оранжево-красная Луна.       Карантин пока не думали снимать. И еду все так же дисциплинированно развозили армейцы. Один их грузовик торчал под окнами, и бойцы отчаянно ругались на дебила, который уронил на ногу старшине мешок крупы.       Чемодан Вэй Усянь решил отправить авиапочтой, но было кое-что, что он решил взять с собой: верные часы, мешочек цянькун и ларец с юньмэнскими специями. Помянуть свекра.       Он очень надеялся, что за сутки с половиной успеет долететь до похорон. И что с Лань Чжанем все в порядке: на звонки благоверный не отвечал, в сны не приходил, письма не писал. Чертов пингвиний вирус уронил вообще все: интернет, связь и парочку российских спутников.       Оставалась ерунда. Вэй Усянь открыл часы и выпустил душу Су Шэ —человека, который в очередной раз при неплохом старте прошляпил все.       Само собой, тот принялся буянить и попытался захватить тело Вэй Усяня, за что и получил пинок под зад и портал в Диюй, прямиком на стол Десятому Судье.       Часы пробили полночь. Вэй Усянь открыл окна настежь, успокоил дыхание, закрыл глаза и бесстрашно шагнул прямо в свою тень, почувствовав, как истончается свет и запах, а за спиной вырастают руки-крылья.       Мир стал воздухом и звуком.       Потоки ветра пружинили под его крыльями и то выталкивали вверх, то швыряли к земле. Побарахтавшись и сообразив, как теперь пользоваться конечностями, Вэй Усянь разглядел в небесах Полярную звезду и полетел на север.              *       Боец армии КНР рядовой Сяо Сюань в ту ночь сидел за рулем грузовика с продовольствием и тихо честил стервозную врачиху Янь, загребшую двух не вовремя чихнувших солдат, товарища прапорщика, велевшего переобуть резину еще вчера, криворукого старшину и капитана Хуаня с его чертовыми должностными инструкциями.       Страшно хотелось курить, и рядовой Сяо, наплевав на приказ начальства и клятую врачиху Янь, вылез из кузова и блаженно затянулся сигаретой в ярком, будто прожектор, свете Луны.       Никто не видит. Хорошо.       Рядовой Сяо потянулся было за второй, как чуть не проглотил окурок и не заорал с испуга.       В беззвездном небе, на фоне ночного светила висела здоровенная летучая мышь с вещмешком, чисто вампир с клыками.       На вещмешке, кстати, были розовые слоники.       Обалдеть можно.       Боец Сяо дураком не был, приказ «Увидел стремную дичь — бей на поражение», — читал, подписывал и помнил.       И пальнул очередью из автомата.       Летучая мышь увернулась, обложила его ультразвуковыми хуями, как тибетская сепаратюга, и полетела строго на север, что стрелка твоего компаса.       Рядовой Сяо Сюань после этого жил плохо. На звук автоматной очереди прибежала клятая врачиха Янь и разоралась про комендантский час, а вслед за ней — и капитан Хуань с неподписанными накладными. Объяснений про матерящегося вампира они слушать не стали.       Капитан объявил рядовому Сяо строгий выговор за нарушение приказа и воинской дисциплины. Позже, уже в воинской части, капитан велел прапорщику Туну наказать виновного своей властью.       Прапорщик Тун был мужик злопамятный. Он не только велел рядовому Сяо поорать перед всем строем, какое он бездарное дерьмо, сброд и отброс, не только заставил писать объяснительную на сотню листов, нет, если б все было так просто.       До самого конца службы рядовой Сяо Сюань драил сортиры.       — Я тебя, блоха медноголовая, живо Родину и армию любить научу!       Летучих мышей, чертовых блядей, он ненавидел до конца жизни и мечтал не то сожрать наживую, не то выебать.       Да вот беда, после блядской эпидемии блядского коронавируса правительство нахрен запретило жрать и трахать летучих мышей, и штрафы влепляло, как за живых девок.       Ну, кому штрафы, а кому и тюрьму.       Совсем эти бездельники не уважали ни традиций, ни рабочего человека, только и знали, как бумажки перекладывать и запрещать удовольствия.       Не было в жизни справедливости. Совсем.