Песнь летучей мыши

      Как истинный конфуцианец, Лань Цижэнь с детства планировал свои похороны, заблаговременно составив план рассадки гостей и с мельчайшими подробностями расписав скорбный ритуал.       Похороны второго сына главы великого ордена — дело ответственное, не приведи боги и Будды, ошибешься, позору на всю Поднебесную!       Вот здесь будет сидеть матушка, вот здесь отец, а ниже них — старший брат, а чуть дальше — эта вредина Лань Цзинь, с которой его обручили в шесть лет. Вредина непочтительно жевала яблоко и, даже не потрудившись изобразить горе, сказала: «Ну и дурак ты, Лань Цижэнь, как скучно на твоих похоронах, это же удавиться от тоски можно».       И показывала язык, правда, прикрывшись веером.       «Молодой господин Лань, — теперь эта хитрюга была само благочестие, — не поможете ли вы сложить мне бумажные цветы в честь жениха и вашего брата?»       Взрослые, очарованные скорбью и благонравием, конечно, их отпускали, и проливали над лежащим в гробу Лань Цижэнем слезы, и говорили про любовь и долг. Матушка, как и положено супруге главы великого ордена, красиво скорбела и рассказывала, каким почтительным сыном он был, как благонравно, достойно себя вел и как чудесно играл на гуцине. Младшие ученики и адепты других орденов прижимали к глазам вышитые платочки, от которых почему-то неприятно пахло луком, и отдавали ему все положенные почести. Наследник Ланьлин Цзин, правда, зевал и почти неприлично пялился на взрослых дам и пытался уговорить грустного Цзян Фэнмяня на что-то ужасно гадкое.       А он, второй молодой господин Лань, лежал в гробу такой красивый, такой почтительный, со сложенными руками и правильно повязанной лобной ленточкой, с безупречными складками на ханьфу, что хоть сейчас на стену правил, как образцового адепта!       И брат, предатель, уходил, чтобы через час запустить в небо расписанного черепами с костями змея! Развлечения и прихоти были ему милее обязанностей.       Они с Лань Цзинь всегда уходили и делали, что хотели, а разбираться с последствиями оставалось Лань Цижэню.       Но ничего, он вырастет и всем им покажет, и научит хорошим манерам! А пока, когда старший брат шалил, оставалось только делать чопорное лицо, грозить пальцем и говорить: «Вот умру я во цвете лет от огорчения или из-за тебя, пожалеешь!»       Брат не обращал внимания на его угрозы, неприлично хохотал и говорил, что если младший брат посмеет умереть раньше него, то он отправиться в Диюй и надерет ему уши при всем дворе Янь-вана!       Лань Цзинь, когда он поделился сокровенной мечтой, потянулась к деревянному мечу и выдала такое, что Лань Цижэнь чуть не поседел: «Вот только попробуй оставить меня вдовой, убью и выйду замуж тебе назло».       И поколотила его.       Лань Цзинь, конечно же, наказали и поставили в угол на битый фарфор, но ведь она вышла через две палочки, задрав нос и сказав, что шантажировать и угрожать вообще-то запрещает правило четыреста сорок. И что за это положено десять палок.       В угол поставили уже Лань Цижэня, а матушка с отцом еще и всыпали сверху. Отец так и вовсе надрал уши и велел переписать раздел «О праведности» десять тысяч раз.       Вскоре на стене правил появилась еще одна надпись: «Запрещено мечтать о красивой смерти и о страданиях близких». Лань Цижэнь это усвоил.       Жизнь повернула совсем не туда, куда он планировал.       Сначала он похоронил родителей, потом невестку (кошмарная женщина, она хорошо сделала, что умерла), потом брата.       Лань Цзинь дожила до ста тридцати лет, до самого конца была бодра, весела, гоняла юных учениц, котов и лисиц, а на свои похороны ему (ему, дяде, деду и прадеду главы ордена!!!) приходить строго запретила. «Иначе ты, старый сморчок, испортишь мне настроение, а я от огорчения разозлюсь, воскресну и потеряю лицо перед всем орденом, куда это годиться, с кого мои дорогие девочки будут брать пример?! Еще решат, что я не умею себя вести!»       Минула тысяча лет.       Кали-юга и не думала заканчиваться, наоборот, пляски проклятого демона становились все безумнее. Порой, в редких перерывах между дачей и редактурой, Лань Цижэнь спрашивал себя: а не была ли покойная невестка ее воплощением или кем-то вроде того? Имени своего она не назвала ни судье, ни в храме предков, ни на смертном одре, а самого Лань Цижэня в ту пору не волновали такие мелочи. Но теперь он находил все больше совпадений, и чем дальше, тем страшнее становилось.       Особенно когда он вспоминал ту самую ночь: была страшная гроза, сверкали молнии, на земле лежал убитый учитель брата, а она... Эта женщина стояла, занеся кривой меч, с которого капала кровь, и хохотала, как безумная, поставив ногу на бездыханную грудь.       Лань Цижэнь не помнил, что кричал.       — Ты знаешь, кого убила?!       В блеске молний показалось, что лицо той женщины черно, а на шее ее сверкало ожерелье из лотосов и черепов. Она расхохоталась:       — Пригретую змею. Арестуйте меня.       Лотосовое ожерелье оказалось всего лишь вдовьим украшением из самого дешёвого жемчуга, но ослепленному любовью брату было уже наплевать. Он женился на этой сумасшедшей и прижил с ней двоих детей, а после Лань Цижэнь сделал все, чтобы уничтожить саму память об этой женщине, и вытравить грех из собственных племянников.       И потерпел поражение. Дважды.       Прошли века: один, другой, третий, и он примирился и со своим поражением, и с этим миром, и с пляшущей на обломках былого демоницей.       Лань Цижэнь научился вовремя закрывать глаза. Если ты бессмертен, то слепота и должное бессердечие — залог здравого рассудка.       Само собой, были вещи, которые раздражали до крайности. Например, политическая гегемония англосаксонского мира, «Макдональдс» на каждом углу и этот бесстыжий Вэй Усянь, вот уж кто в каждой эпохе чувствовал себя, как рыба в воде и якшался со всеми возможными смутьянами: от Великих Инквизиторов до псевдоученых с завиральными идеями и незаконченными книжками!       Ванцзи тоже был хорош: за тысячу лет, если уж родился обрезанным рукавом, мог бы найти скромного мальчика из хорошей семьи, а не этого непочтительного варвара. Да, но где нынче найдешь хорошего врача, компьютерщика и карманного чернокнижника, одного, но в трех лицах? Лань Цижэнь сколь угодно мог не одобрять выбора племянника, но признавал, что у сынка Цансэ хотя бы руки росли из плеч, не то, что у некоторых отцеубийц и кровосмесителей. Спина и поясница, опять же, чаще всего были этому засранцу благодарны.       И все же Лань Цижэнь не терял надежды добиться развода. Ну, а вдруг получится образумить, через тысячу-то лет?!       Когда дражайший зятек застрял в Ухани вместе с мазью от проклятого радикулита, Лань Цижэнь развернул наступление по всем фронтам.       Подумать только, этот недоумок прохлопал начало эпидемии!       Ванцзи совсем не слушал его доводов и говорил:       — Я занят, дядя.       Или:       — Я проверяю экзамены, дядя.       Или:       — Мгм. Потом. У меня «Сказания Весен и Осеней».       Ванцзи брал нотный лист, гуцинь, тушь и шел писать очередную великую музыку, а бедный Лань Цижэнь оставался один на один с поражением.       Три месяца он пытался взять эту крепость измором, под конец не выдержав:       — Может, ты хотя бы наложника возьмешь, перед людьми неудобно.       — Берите, если хотите.       — Ванцзи, а ты? Так дело не пойдет!       — Мгм. Я всем доволен.       Почти три месяца Лань Цижэнь вел подрывную работу и сидел в четырёх стенах.       Товарищ правительство сказал сидеть дома – он и сидел, и писал мемуары на вэньянь, и даже дошел до «Низвержения Солнца», как его квартиру попытались обчистить какие-то уйгурские хунвэйбины, представившиеся сотрудниками жилищной конторы.       С этими господами Лань Цижэня связывали отношения сложные, местами болезненно-изломанные. В конце декабря Лань Цижэню приписали перерасход воды. Лань Цижэнь увидел счет, увидел требование оплатить до пятого января, преисполнился праведным гневом и пошел скандалить в проклятую контору, прихватив квитанции об оплате и… малость не рассчитал свои силы.       Коммунальная служба осталась без конторы, а Лань Цижэнь без денег, потому что Ванцзи категорично заявил: штукатурить стены и класть полы дядя будет сам.       — Но я же не умею! Ванцзи, это же смешно!       — Научитесь.       Боги, боги, Лань Цижэнь был согласен взять на себя ответственность и заплатить, но возиться с краской и штукатуркой?! Он же благородный человек. Это точно дурное влияние Вэй Усяня и проклятого Карла Маркса, да точно! Вот кто во всем виноват.       И что теперь годятся его руки? Делать на рынке шаурму и только!       Лань Цижэнь злился на племянника, на болтающегося неведомо где зятя, на Сичэня с его проклятыми пингвинами, которых тот выкладывал каждый день в проклятущем инстаграме (вот уж ярмарка тщеславия и рассадник мелких демонов), на бодро марширующий по стране и миру вирус, так что, когда малолетние недоумки попытались его ограбить и убить, он вспомнил молодость.       Нет, подумать только, эти проклятые нацмены решили сделать ему нехорошо!       Ну, как вспомнил, Лань Цижэнь ее и не забывал, и если проклятый дедлайн не приставлял нож к горлу, три раза в неделю ходил в бассейн и спортзал, держал себя в струне, и то и дело ловил на себе заинтересованные взоры и дам элегантного возраста, и похожих на фарфоровые статуэтки девиц, и парочки обрезанных рукавов. Один из таких в сетчатой майке, чрезвычайно похожий на молодого и борзого Вэнь Жоханя так и вовсе… как это нынче принято говорить, попытался Лань Цижэня подснять.       Само собой, Лань Цижэнь оскорбился.       За кого его принимает этот сопляк, за человека без вкуса и морали?       — Молодой человек, вам лет меньше, чем мне потом дадут.       — Я совершеннолетний.       Лань Цижэнь разозлился, набрал в грудь побольше воздуха и десять минут читал этой пропащей душе монолог о половой морали и сыновней почтительности. О, какие примеры из жизни и классической литературы он приводил! А потом какая-то скотина не только записала ролик на телефон, но и выложила на ютьюб!       Горе и ужас Лань Цижэня не поддавались описанию.       Поэтому уйгурские хунвэйбины выгребли и за себя, и за того парня. Лань Цижэнь впервые за полвека вломил кому-то от души. Последний раз он позволял себе такое в шестьдесят седьмом, когда по души соседей – он молодой талантливый ученый, она – красавица с двумя очаровательными мальчиками – пришли настоящие хунвэйбины и в своей излюбленной манере заставили сына двух старых интеллигентов платить и каяться. То есть унижать, бить, отправили стоять на коленях с позорной табличкой и доводили до самоубийства. Оставляя, между прочим, двоих детей сиротами, а молодую жену – вдовой. В тот день Лань Цижэнь поступил как честный человек. В нем взыграла классовая солидарность. Это что же, всякий сброд будет оскорблять благородных людей?!       Он взял меч и полтора часа гонял это зверье по маленькому двору, попутно рассказывая, что он думает о председателе Мао, о хунвэйбинах, о правительстве Чан Кайши, о режиме Гоминьдана, японских подстилках и подлой суке Цыси, при которой такого безобразия не было никогда!       — Все работали, а в стране был порядок!       Оставшиеся в живых хунвэйбины сбежали с поля боя, а Лань Цижэнь поднялся по лестнице и приказным тоном велел семейству Вэньцзе собираться, дал им денег на первое время, посадил на поезд и ради памяти родителей велел убраться в деревню. Вечером того же дня его пришли арестовывать и вешать, но Лань Цижэнь с помощью мыла и всклокоченных волос так удачно изобразил сумасшедшего, что три года просидел в психушке, в компании милейших, тонко чувствующих людей и превосходных докторов.       Какие стихи тогда писали, какие шедевры музыки и изобразительного искусства создавали, какие романы и повести выходили из-под полы на простынях, в стране же не было ничего, какие философские споры они вели! Все, все разогнали проклятые коммунисты!       Уйгуров Лань Цижэнь не убил, но от души отходил велосипедной цепью поперек спины, а потом сдал в милицию. Малолетние засранцы не оценили его великодушия, отсняли побои и выкатили исковое заявление о возмещении морального и материального ущерба.       Лань Цижэнь опешил от такой наглости и выдвинул встречный иск, вызвав для этого хорошую, но уработанную девочку-юристку на дом. Жалобу он написал за пятнадцать минут, а оставшиеся три часа отпаивал барышню хорошим чаем и выправлял принесенные ею документы, потому что образцовый канцелярит в государственных бумагах глубоко оскорблял его нравственное и эстетическое чувство.       К вечеру Лань Цижэнь почувствовал себя неважно, но списал это на чудачества погоды и нервы. Когда же подняла температура, он позвонил Ванцзи и попросил купить в аптеке жаропонижающее.       — Кажется, я простыл. Мне нехорошо.       Еще и легкие взялись чудить, да что ты будешь делать?! Только проклинать дымящие заводы и бранить капитализм.       На его беду, Ванцзи всегда был слишком впечатлительным мальчиком, и вместо того, чтобы сделать, как сказали, вызвал, непослушное дитя, ему скорую!       По дороге Лань Цижэню стало гораздо хуже, ему сразу же нацепили кислородную маску на лицо, а в больнице отправили на рентген, а после, как какой-то мешок с картошкой, непочтительно швырнули в реанимацию под аппарат искусственной вентиляции легких!       Медсестры и врачи вели себя ужасно. Три раза Лань Цижэню, позорище какое, не смогли попасть в вену! Про качество лечения, отвратительные манеры и ни гуя не помогающие антибиотики, болезненные уколы и процедуры, всеобщий заговор молчания и обращение с ним, старым, заметим, заслуженным человеком, превосходным редактором и наставником Гусу Лань, говорить не приходилось! Уж на что Вэй Усянь был дерзким наглецом и задавал множество непристойных вопросов, но на приеме у него больные чувствовали себя людьми, а не куском мяса с глазами. И подобранные им препараты всегда работали. Паршивец, правда, слишком верил в современную медицину, а заветы предков и великих лекарей прошлого либо выкинул на свалку, либо сдал под стекло с пометкой: «Не надо так», но Вэй Усянь был большой ученый и иногда имел право. Эти же коновалы и неумехи...       Когда медсестра по ошибке надула хлористый кальций мимо вены и вызвала некроз тканей, Лань Цижэнь понял, что помощи ждать не от кого, придется справляться самому, и по своему обыкновению ушел в очень глубокую, мало отличимую от смерти медитацию. В любой другой день он предпочел бы отболеть дней десять, но спасибо, ему чуть не организовали ампутацию руки на ровном месте!       Лань Цижэнь принялся считать до тысячи. Лишь знание о том, что он проснется полностью здоровым и обновленным, не дало ему свернуть с пути.       В ордене Гусу Лань глубокую медитацию не любили, причисляли к запрещенным техникам и старались использовать только в случае жесткой необходимости и крайней нужды. Человеческое сознание устроено слишком сложно, и кто знает, каких демонов ты встретишь на совсем глубоких слоях.       В начале эпохи Мин Ванцзи и Вэй Усянь вернулись из своего первого большого путешествия по странам западных и южных варваров. В те времена их знания и технологии не стоили ничего, но среди привезенных Вэй Усянем книг Лань Цижэнь нашел жизнеописание тамошнего бодхисатвы, которого терзали страшные, невыносимые страсти и искушения, и поразился, как практики чужой еретической религии похожи на родной буддизм. Только бодхисатва в силу своей чрезвычайной молодости принялся сражаться с демонами, в то время как Лань Цижэнь говорил ученикам: иди глубже и не обращай внимания.       Это все иллюзии.       Он боялся, что на него выскочит какой-нибудь развратник и сластолюбец, но чем глубже Лань Цижэнь погружался в себя и отбрасывал все лишнее по пути, тем легче ему становилось. Не пороки, не страсти, не привязанности он видел в своем путешествии, а лишь себя: человека, который прожил в согласии со строгою моралью и никому не сделал в жизни зла.       Кажется, Лань Цижэнь не то куда-то плыл, не то летел на огромных крыльях, и в кои-то веки писк больничных приборов не оскорблял его слух.       Они просто замолчали.       И надо же было такому случиться: больничная койка подскочила на ровном месте, дверь заскрипела, как несмазанная телега, откуда-то сбоку потянуло холодом.       — Что у нас сегодня, — пробасил прокуренный женский голос, — а дедуля ничего так, сплошные мышцы!       Наплевав на стыд, совесть и уважение к старшим, мерзавка звонко шлепнула Лань Цижэня по ляжке, а он, к своему ужасу, не мог проснуться и чувствовал себя бараном на заклание!       Девица сдернула с него больничную простыню и пришпилила к ноге бумагу. Дальше послышался лязг металла и завистливое:       — Черт, чтоб мой бойфренд после смерти выглядел, как этот дедуля! Ну чего, начнем с бронхов или с мозгов?       Больше, чем канцелярит, Лань Цижэнь терпеть не мог две вещи: переписывание истории экзальтированными девицами с неизбежно сладострастным придыханием о победителях и проклятые англицизмы!       С первыми он ничего не мог сделать, как с погодой, но вторые попросту портили язык!       — Вы что себе позволяете! — рявкнул Лань Цижэнь… и проснулся.       Один. Посреди морга. В чем мать родила. На секционном столе. Перед бледной, вульгарно накрашенной девицей, будто сбежавшей из американских фильмов про озабоченных вампиров. С пирсингом в носу (какой кошмар!), с вытравленными пергидролем волосами и черной помадой. С отвисшей челюстью.       — Приплыли, — сказала девица и с грохотом уронила и пилу, и все свои инструменты.       — Вы по какому праву вскрываете живого человека?!       — Да я… я вообще не при чем! Мне привезли на вскрытие – я вскрываю! Меня не волнует, живой вы или мертвый, констатировать смерть – не моя работа! То есть моя…       И девица совершенно бесстыже вылупилась на его янское орудие.       — Гляди-ка, эрекция…       Это стало последней каплей. Униженный, злой, как голодный дракон, Лань Цижэнь рявкнул во всю мощь своих легких:       — Простыню дай, бесстыдница!       Секционные столы неподалёку мелко задрожали. Девица ничуть не смутилась:       — Гражданин, да чего вы орете? Я что, по-вашему, мертвых мужских хуев не видела? У вас еще ничего, разве что толстоватый и малость кривой, но так и этой беде помочь мо…       Лань Цижэнь не выдержал и наслал на нее заклятье молчания.       Дожили. Его, человека незыблемых принципов и морали, столп и опору общества, видела без штанов не законная супруга, у которой были бы на это все права (Лань Цзинь, Лань Цзинь, зачем же ты уперлась тысячу лет назад!), не прелестница-наложница и даже не певичка из пионового дома, а эта, с позволения сказать, готическая лолита! Еще и замечания делать осмелилась! Да тысячу лет назад, когда никто не слыхал о проклятущих порностандартах, Лань Цижэнь занимал почетное четвертое место в списке молодых заклинателей после старшего брата, молодого господина Вэнь и Цзинь Гуаншаня!       Лань Цижэнь обмотал простыню вокруг бедер и отправился звонить главврачу, но дисковый телефон, подлое создание, сбежал от него, как новобранец от толпы монашек. Лань Цижэнь его изловил, но этот негодяй посмел сдохнуть прямо посреди скандала.       Ванцзи прибежал через десять минут, не верящий своим глазам, потрясенный и с комплектом олимпийской спортивной формы.       — Вы живы?       — Не дождетесь, — сказал Лань Цижэнь и натянул спортивные штаны. — Я таки дождусь, когда эти преступники и негодяи коммунисты сдохнут в муках!       — Дядя…       — Или их публично выпорют, в страну вернется законный государь, а Сичэнь женится, наконец, во второй раз!       — Дядя…       — Молодая жена живо возьмет его в оборот и либо не даст таскаться по самым опасным местам планеты…       — Дядя.       — Либо будет ездить с ним! Вот тогда моя совесть будет чиста, и я уйду в Нирвану! Ванцзи, а что ты на меня так смотришь?       — Слишком громко.       Прибежали санитары, полицейские с дубинками и слетозоточивым газом и врачи.       Над моргом повисла немая сцена. В полной тишине над головой Лань Цижэня лопнула лампочка. Помещение погрузилось во мрак.       Два с половиной дня Лань Цижэню все же пришлось пролежать на больничной койке. Врачи лишь дивились его внезапному исцелению и перевели в обычную палату в травматологии, других свободных коек в больнице из-за эпидемии не нашлось. Разумеется, его гоняли по всем анализам, а главврач даже заставил ту ужасную девицу из морга умыться и принести извинения.       В кабинет начальства девица явилась в костюме горничной и чулках в сеточку, потупила глаза и сказала медовым голосом:       — Прошу простить учителя Ланя за недостаточно быструю работу.       Лань Цижэнь маялся со скуки и от вынужденного безделья свел знакомство с соседом по палате: юноша работал каскадером и занимался постановкой боев.       Круг его чтения ужасал. Это безголовое дитя не соизволило даже «Развеянных чар» одолеть, но с удовольствием зачитывало вслух фрагменты американской книжки про космос. На фразе: «На космодесантников обрушился жестокий вакуум и огромный орбитальный оборонительный лазер» Лань Цижэнь впервые пожелал человеку смерти в муках, но, подумав, поступил умнее. Он позвонил госпоже Ван и на время простоя из-за эпидемии предложил ей редактировать и переводить эти порождения дурной варварской фантазии.       — Они же ужасны! Вы вознесетесь раньше времени!       — Не вознесусь. Время от времени я буду хвалить авторов, это небольшое послабление в моей аскезе. Скажем, тот, кто придумал божества гнили или излишеств, точно что-то знал.       Даром что Ванцзи угораздило связаться с личинкой Великого Ткача...       — Учитель Лань – под вашу ответственность.       И на рабочий адрес Лань Цижэня посыпалось множество техногенной порнографии.       В свободное от перевода время Лань Цижэнь воспитывал работников больницы и соседей по палате, доводя и тех, и других до слез и желания выброситься из окна. Но зато в больнице чуть ли не впервые со дня основания воцарился порядок, мир и тишина, ничего не ломались, а врачи не хамили. Что и говорить, а воспитывать недоумков и лютовать Лань Цижэнь умел не хуже, чем хороший армейский прапорщик.       Ни лабораторные анализы, ни исследования ничего не выявили, а чертов коронавирус объявили в итоге врачебной ошибкой и глюком оборудования. По всему городу, стране и миру из-за какого-то зловредного трояна (Вэй Усянь называл эту напасть именно так) сходила с ума техника, а цивилизация погрузилась в хаос. Кто-то в очередной раз решил, что миром правит тайная ложа мудрецов Белого Лотоса, и в поисках доказательств обрушил и правительственные сервера, и базу данных спецслужб. Самолеты не летали, поезда не ходили, мировая экономика впала в кому.       На выписке Лань Цижэня провожала вся больница. Врачи и пациенты плакали и махали руками, будто в небе завис летучий цирк.       По особому случаю Ванцзи взял машину в аренду и отвёз его от порога до порога, и честно сказать, железный конь не сильно уступал мечам и паланкинам прошлых времен.       — Нет места лучше дома. Останешься у меня на ужин? Все равно твои бездельники-студенты ни черта не делают. Иногда я жалею, Ванцзи, что телесные наказания отменили и устроили вместо воспитания триумф вседозволенности.       — Мгм. Вам оливковое или льняное масло?       — Что за вопрос? Конечно, льняное!       Как и в прежние времена, Лань Цижэнь не ел сладостей и мяса, презирал кофе, но по-прежнему уважал вегетарианскую кухню. Вот и теперь он с умилением глядел на пророщенный салат и на особый рис, тщательно отобранный девственницами Ганга друг у друга.       Но не успели они с Ванцзи сесть за стол, как раздалась трель домофона. Лань Цижэнь никого не ждал. Ну, если это опять нацмены-хунвэйбины…       — Мало пороли? Еще выдать?       — Дядя, — раздался в трубке пораженный голос Сичэня, — ты жив? Открой, это я.       Через пять минут племянник вылезал из спортивного комбинезона и мыл руки. Лань Цижэня снедало любопытство. Тем более, выглядел Сичэнь так, будто все три дня в одиночку боролся с метелью, бураном и орденом Цишань Вэнь, пропади он пропадом.       — Ничего же не летает. — Лань Цижэнь достал из буфета лучший фарфор и двадцатилетний чай. — Как ты добрался?       — Встал на меч и добрался, — просто ответил Сичэнь. — Летел выше уровня облаков.       Не в силах скрыть умиления, Лань Цижэнь проморгался. Подумать только, какого хорошего ребенка он воспитал, Сичэнь прилетел из самой Антарктиды, чтобы проститься с ним! Разве это не прекрасно? Как же Сичэнь, должно быть, замерз в пути.       — Мальчики, мальчики, правила безопасности.       — Всем не до того, — пожал плечами Ванцзи, — никто не заметит.       Проклятье, это все дурное влияние Вэй Усяня. Спасибо, что он за две тысячи километров и не мозолит глаза!       Лань Цижэнь положил в тарелку салат.       — Это все неважно. Одно хорошее дело этот проклятый вирус сделал: собрал всю нашу семью под одной крышей... Что это там стучит за окном?       — Я ничего не слышу, — сказал Сичэнь, но распахнул окно.       От удивления и негодования Лань Цижэнь плюхнулся на диван, а потом громко и четко спросил:       — Что здесь происходит?!       В окне его квартиры, расположенной, между прочим, на пятнадцатом этаже, в свете огромной оранжево-желтой луны висела летучая мышь-переросток с красными глазами и возмущенным писком требовала открыть ей форточку.       — Не может быть, — только и сказал пораженный Сичэнь. – Это же… но как?!       Ванцзи оказался расторопнее и живо открыл большое окно.       Безобразие. Надо было ставить решетки. Иди хотя бы антикомариные… антимышиные сетки.       Вэй Усянь, эта подлая тварь, заверещал ультразвуком, сделал круг под потолком, ударился о землю и обернулся собой. То есть чудовищем гнусным, наглым и возмутительным, и повис на шее у Ванцзи, будто так и надо.       Племянник ничуть не возражал.       — Добрый вечер, учитель Лань. Я смотрю, похороны отменились из-за неявки главного героя? Гэгэ, что же ты не предупредил меня?       — Не мог дозвониться.       Что же ему, старому больному человеку терпеть это порождение Тзинча ещё тысячу лет? Все его шуточки, плохое воспитание и непочтительность, а теперь ещё и превращение в летучую мышь?! Это уже не позорище, это натуральная потеря лица. Лань Цижэнь потянулся за полотенцем.       — Сейчас же мыть руки, ты, помесь ходячей инфекции и осла, а еще врач! Учат, учат тебя и все не впрок!       — Учитель Лань, я тоже рад видеть вас живым и здоровым!       — Бегом!       Вэй Усяня как ветром сдуло. Лань Цижэнь с гордостью посмотрел на племянников: как все же приятно сознавать, что, несмотря на прошедшую тысячу лет, ты многое можешь, и даже бревно вроде Вэй Усяня можешь заставить вести себя достойно и соблюдать приличия.       Или хотя бы их видимость.