Джинджерофилия

Короче, Снейп (когда же он перестанет присутствовать в моей жизни?!) был прав: слава это еще не все. К ней нужны мозги и немного удачи. В Румынии я стал никем, очередным остолопом под началом домнула директора (на местном это звучало очень странно – фраер); из других жителей Островов в заповеднике был Джон Макклейн, крепкий мужичок с заметными залысинами, давно плюнувший на свои корни; он даже женился на европейце, рослом немце Гансе Грубере, говорившем с американским акцентом. Признаться, Ганс поначалу вызывал у меня странные подозрения – периодически в нем проскакивало что-то до боли знакомое, но потом я успокоился. Джона домнул директор любовно именовал «затычкой анальной» за дурную привычку вляпываться в неприятности, оставшись в одиночестве; стоило напарнику Джона заболеть широко распространенной в местных реалиях болезнью «перепил», а самому Джону, прикрывая напарника перед грозным начальством, отправиться в ночное патрулирование одному, так тут же на заповедник напали браконьеры, от которых Джон героически отбивался полночи, пока добиралась подмога. За этот случай правительство магической Румынии ему даже какую-то цацку сунуло. После третьего такого происшествия разъяренный Чарли приказал Джону даже поссать ходить в компании. В общем, нетрудно догадаться, к кому меня прикрепили стажером. И да, когда Джон ссал, я должен был находиться в том же помещении, одним глазом поглядывая на наставника; признаться, сначала я пренебрег прямым приказом начальника, но после первой же помывки общего сортира зубной щеткой – слава Мерлину, не своей – я неуклонно выполнял все распоряжения. На изощренные наказания домнул директор не скупился – Снейпу в этом виде спорта до Чарли ползти и ползти, поскальзываясь на собственном яде – иначе невозможно было держать под контролем всю эту кодлу злых и здоровых мужиков преимущественно гомосексуальной ориентации; воздух заповедника едва ли не искрился от адреналина, тестостерона и аромата драконьего навоза. Еще одним способом усмирить драконологов были повышенные физические нагрузки; тут я позорно показал себя полнейшим дохляком. Джон цокнул языком, оглядывая доставшегося ему подопечного, и взялся за меня всерьез – ОФП (а вы побегайте по горам, колдуя), магия (тот же вариант, еще и от драконов надо при этом уворачиваться), знание законов в области оборота ограниченно разрешенных и списка запрещенных веществ (и что такого незаконного можно получить из туши дракона; на самом деле без разрешения незаконно все) и правил черного рынка (на самом деле драконологи должны быть либо патологически честными, либо патологически богатыми людьми; на галеонах сидим), так что каждый вечер или утро я мечтал дотащиться до постели и, закрыв глаза, проваливался в бездну; что было и к лучшему. Даже знание, что предмет моих мечтаний спит рядом за тонкой дощатой стеной, не тревожило – сил не было категорически. А через несколько месяцев во время ночного патрулирования мы с Джоном нарвались на банду браконьеров и держали оборону вокруг недавно отложившей кладу самки горного железнозуба; скорлупа этих яиц шла на черном рынке даже не по весу золотым песком. Жив я там остался только чудом; с одной стороны браконьеры, которым домнул директор и заведенные им порядки были поперек тысячелетней вольности, с другой – взбешенная драконица, хорошо, хоть не огнедышащая. Чарли, подоспевший с половиной драконологов – вторая, поднятая по тревоге, охраняла остальные кладки: контрабандисты уже проделывали трюки с ложной атакой – орал так, что пара уцелевших браконьеров натурально обосрались; «герои мордредовой задницы» было самым мягким выражением. - А я давно гафарю, что начальству надо либо кому-то дать, либо кого-то взять, - флегматично заметил Ганс, наш нештатный врач – «ты не думай, Гари, я виолончелист, не доктор, но посмотреть могу». Наши с Джоном тушки оказались немного проклятыми, немного покоцанными, но в целом жизнеспособными. - Чарли, - позвал Ганс; разъяренное начальство обернулось на его тихий голос и заметно спало с лица, – этих двоих в лечебку, к Коновалову. Штатный медик у нас был русский, всегда ржавший над своей фамилией, хотя в чем шутка я так и не понял; более-менее оказывать первую помощь умели все, кто-то хуже, кто-то лучше – как Ганс, например. В лечебку мы летели со всем комфортом на ковре-самолете, а Ганс продолжал лечить мне мозг. - Стены в доме тонкие, герр Уизли, наферное тебя стесняется, Гари, - бурчал немец. – Тем более что он запретил фсем к тебе лезть, а Собаке-ебаке даже морду набил по-простому, кулаками. По причине неудачно срикошетившего проклятья возразить я не мог – рот не открывался – так что попытался передать возмущение мимикой: Собаке-ебаке, здоровенному американцу ирландско-русских, что ли, кровей, домнул директор морду бил регулярно по-простому, кулаками; Собака-ебака вообще был его любимым спарринг-партнером на обязательных тренировках. - Короче, реши вопрос личной половой жизни начальника и будет тебе от всей нашей кодлы безграничное спасибо, - подключился очнувшийся Джон. – А то он от нереализованности нас всех уже затрахал. Ночью в лечебке – Коновалов отпустил Джона под ответственность Ганса, а меня уложил на жесткую железную койку, немилосердно скрипевшую при каждом движении – у меня в кои-то веки нашлось время и силы для размышлений. И о том, что сказал Ганс, и о реплике Джона, и о словах Коновалова, буркнувшего «лег и молчи, не то товарищ директор меня сам сожрет, как заправский дракон», и о том, что при всех похабных шуточках, прилюдных мацаньях за жопу и поцелуях в самых неожиданных местах… короче, на мою долю доставались только шуточки. Даже Собака-ебака, получивший прозвище за понятно какой непомерный аппетит, обходил меня стороной, хотя я доподлинно знал, что он приставал к Чарли и Гансу, невзирая на должность первого и мужа последнего. Я не то, чтобы обращал на это внимание; скорее такое поведение окружающих вписывалось в привычную для меня канву, где без титула героя и лорда я был никому не интересен. Оставалось понять, что на самом деле испытывает ко мне Чарли; с него могло статься заботиться обо мне, как о младшем братишке; вряд ли он допустил, чтобы тот же Собака-ебака лез к Рону. Утром Коновалов, изучив меня при помощи странных пассов, буркнул «Здоров», заставил опрокинуть стопку водки – я даже не закашлялся, уже натренировался – и практически пинком отправил в сторону директорского дома. У крыльца я встретился с помятым Джоном; тот мрачно кивнул мне и первым поднялся по ступенькам, готовясь своей могучей грудью встретить начальственный гнев. - И вот чем я только думал, когда вас напарниками ставил, а? – риторически вопросил сходу Чарли – нет, домнул директор: был он невыспавшийся, всклокоченный и слегка подкопченный. - Членом, - не размыкая губ, отчетливо произнес Джон. - Молчать, когда я гневаться изволю, - оборвал его Чарли. – Затычки анальные, оба! Гер-рои мордредовой задницы! Мерлиновы яйца! Парочкой! И в таком духе – экспрессивно и бессмысленно – еще минут пятнадцать; мы с Джоном преданно на него взирали и молча переминались с ноги на ногу. Не то, чтобы я позволял на себя орать, но Чарли имел на это полное право, так что его слова слились для меня в размеренный шум, а взгляд устремился на крепкие потолочные балки, на одной из которых размеренно раскачивался крохотный паучок. - …Сигналка! – прорвалось сквозь наши с пауком переглядки. – Сигналка где, Гарри?! Я оторопело заморгал, потом вспомнил и, багровея, поднял руку с толстой красной ниткой вокруг запястья – сигналкой, повязанной мне Чарли в первый же день в заповеднике: чтобы ее активировать, нужно было всего лишь порвать нитку. Даже Джон укоризненно покосился на меня – имея возможность вызвать подмогу сразу, а не когда дежурные услышат шум драки… Я настолько привык к нитке, что почти забыл ее изначальное предназначение. Чарли тяжело навалился на стол, буравя меня стальным взглядом. - Джон, выйди, - мотнул домнул директор головой; подпаленный ночью шнурок не выдержал, и рыжие волосы рассыпались по напряженным плечам. Макклейн опасливо взглянул на начальство, сочувственно – на меня и молча удалился. - Я знаю, какая у тебя была жизнь, Гарри, - вдруг проговорил Чарли; он попытался выпрямиться, качнулся и потер лицо ладонями; видимо, поспать ночью ему так и не довелось. – Мать просила за тебя, да и я сам видел – жизни тебе не дадут в Британии. Я об этом давно уже догадался – Чарли Уизли никогда не действовал в полсилы и необдуманно, а значит мой переезд был тщательно спланирован, проработан до мельчайших деталей и увенчался полным успехом; по крайней мере, письма мне приходили только от тех, чьей весточке я был рад. - Я все понимаю, Гарри, - Чарли опять навалился на стол. – Понимаю. Но оставить в заповеднике человека, отказывающегося работать в команде, я не могу. Из комнаты внезапно откачали весь воздух; Чарли еще что-то говорил, но звук в вакууме не проходит; я смотрел, как шевелятся его губы, на четко обозначившиеся скулы, на глубокие синяки под глазами, на подрагивающие ржавые пряди и не слышал ни звука. А потом комната вытянулась вдаль, ушла за горизонт, изогнулась полукругом – и все рухнуло в черноту космоса. - Довел парня, - разбудило меня тихое ворчание; я продолжал изображать чурбанчик, постепенно осознавая действительность – грубую ткань дивана, тяжесть одеяла, запах одеколона – я чуял его, когда домнул директор встречал начальство; честное слово, драконий навоз пах лучше – и тот неуловимый аромат, который недолго держался на рубахе Чарли. - Как есть довел, - повторил знакомый голос; Коновалов. – Чтобы такой жеребец – да в обморок грохнулся? - Он не умеет работать в команде, - мрачно ответил Чарли. – Они бы вдвоем с Макклейном сдохли и драконицу с собой бы потащили. - В первый раз парень в бой попал – немудрено, что растерялся, - хмыкнул доктор. - Он бои и пострашнее выносил, - возразил Чарли. - Ты мне про него кое-что рассказал, да и я газеты ваши запроливные почитал, - рыкнул Коновалов. – Кто его работать в команде учил? Ты? Или директор этой вашей школы, Дед Морозом клянусь, не менее, чем ты, полоумный? Палец с членом не путай, хотя у некоторых мозги все равно в заднице. Тут уже зарычал Чарли; Коновалов был единственным убежденным гетересексуалом в заповеднике и с радостью утешал обитательниц ближайшего городка, печалящихся из-за того, что брутальные мускулистые драконологи предпочитают компанию друг друга. Проезжаться по этой теме доктор все равно не уставал. - Сам бери парня и учи, - бесстрашно оборвал начальственный рык Коновалов. – Чего морду-то от меня воротишь, товарищ директор?! Я тебе еще вот таким же юнцом помню! И что за настойку ты по утрам вместо чая хлещешь, тоже знаю. Даже не суйся потом ко мне с проблемами в области гульфика, понял? А лучше возьми и поговори с парнем. Чарли что-то пробурчал. - Тогда дрочи! – взревел доктор. – Ё-маё, мнешься как юнец нецелованный. Это вот ему можно таким быть, а тебе, товарищ директор… тебе стыдно, - значительно тише проговорил врач. – Я к вам на полставки психиатром не нанимался, - снова начал заводится лекарь. – Так что не порти парню жизнь и выясни все свои проблемы с этой сладкой попкой… - Пошел вон, - отчетливо и очень спокойно проговорил Чарли; так спокойно, что у меня под теплющим одеялом по коже ровным строем замаршировали мурашки. - Я-то пойду, а ты себе в глаза-то посмотри, - оставил за собой последнее слово Коновалов и даже не хлопнул дверью. - Ты все слышал, - не спросил, а утвердительно произнес Чарли; его голос звучал устало, как-то надреснуто, и мне стало страшно. Что могло довести несгибаемого драконолога? - Слышал, - не стал отпираться я. - И что думаешь? - О чем? – откровенно растерялся я; за последние сутки произошло слишком много событий. - О сложившейся ситуации, - обронил Чарли. - Ничего не думаю, потому что ничего не понял, - чистосердечно признался я. – Чарли, я научусь работать в команде! – умоляюще воскликнул я. – Только… только… - Тут я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, замолк и даже зажмурился; еще не хватало разрыдаться перед другом и начальником. Поэтому когда диван подо мной прогнулся, и я локтем натолкнулся на чужой локоть, я испуганно открыл глаза – и встретил взгляд Чарли; мы замерли и сам воздух в комнате, казалось, стал сытным и пьянящим, хоть на ломти режь; мы смотрели глаза в глаза, как когда-то давно, в той жизни, которую я предпочел бы оставить позади. Глаза Чарли были все те же серые, с медной каймой вокруг зрачка; на долю мгновения мне показалось, что сейчас зрачок превратится в узкую щель, как у драконов из сказок, Чарли схватит меня, взмахнет крыльями и унесет далеко-далеко, за синие горы, за серый туман… Я отпрянул, тряся головой – приглючится же такое. - Теперь я займусь тобой сам, - вздохнул Чарли и сел прямо на пол, опершись спиной на диван; мне в нос полезли жесткие рыжие пряди. Я аккуратно вытащил руку и незаметно погладил их. - Моя ошибка, - продолжил домнул руководитель. – Мне и исправлять, - и он как-то обреченно положил руки на расставленные колени и опустил голову. Мне были выданы еще два дня безделья; я наконец-то отоспался. Молодой здоровый организм, отдохнув, начал доставлять мне некоторые неудобства – рядом был горячий мускулистый мужик, чьи, хм, достоинства я слишком хорошо помнил; сквозь тонкие дощатые стены я слышал, как он ворочается, укладываясь, или негромко монотонно материт очередные бумаги, мешая английские проклятья с румынскими и русскими. Дрочить в комнате я стеснялся – слышимость, однако; да и, такое ощущение, тело решило взять реванш за все месяцы истязательств – приходилось бегать в уличный сортир и там доводить дело до конца; подкатить с предложением к домнулу директору мне казалось делом немыслимым. Хотя хотелось и даже очень; и одобрение обсчества у меня вроде как было – хотя на что оно мне?! Мышечная масса на местном обильном питании и нагрузках росла будто сама собой; я прокрался в директорскую часть дома и, сбросив халат, с интересом оглядел себя в зеркале на дверце старого шкафа, вмещавшего небогатый гардероб второго из братьев Уизли. Нет, на Чарли я по-прежнему ничуточки не походил: он – крепкий, даже плотный, почти квадратный; мускулы перекатывались под разрисованной кожей, и был Чарли оттого похож на реку – недалеко протекала одна, с ледяной и очень вкусной водой; округлые камни высовывали спины из водной глади, но десяток шагов вниз – и река ревела яростью разбуженного дракона. Я же больше походил на ремень; такой был у Чарли, с очень красивым выжженным узором; я перерос Уизли на полголовы, так что стал длинный и жилистый; татуировок пока не делал, хотя предлагали. Мне, чего греха таить, понравилось собственное отражение, я бы с таким парнем точно замутил: волосы длинные чернющие, глаза зеленющие, очень яркие на загорелом лице, задница накачанная – попробуйте день и ночь по горам поскакать! – плечи широкие – ну, по крайней мере, шире чем задница – и вдобавок настоящий английский лорд. Короче, от одних только мечтаний – я вдоволь нагляделся на домнула директора в местном царстве буйной плоти, именуемом купальней; клянусь, некоторые так представляют рай – у меня встал; я тряхнул распущенной гривой, уже доходившей до лопаток, и краем глаза наблюдая за собой в зеркале, обхватил член ладонью. Стесняться мне было некого; драконологи разъехались суток на двое, минимум; в горы пришла весна и у драконов начался брачный сезон. Здесь, в этой комнате, все пахло Чарли, все говорило о нем – разворошенная кровать, брошенная тут и там одежда, книги с вываливающимися перьями, густо теснящиеся на подоконнике, разбросанные листы с заметками. Я обдумал слова Ганса и Джона, ворчание Коновалова и скупые фразы от Чарли; я и верил, и не верил; поверить хотелось более всего, в памяти огнем горели слова Герми о том, что Чарли предпочитает парней, хотя я еще ни разу не видел такого интереса в исполнении второго из братьев Уизли; решимости проверить у меня не хватало – я не хотел рисковать своим опасным и таким уютные житьем в заповеднике И оттого меня тянуло вот на такую дурость – дрочить в комнате Чарли, глядя на собственное отражение и представляя, что это не моя ладонь скользит по члену, а рука не менее мозолистая, но шире; и что драконы свиваются на ней, поблескивая от пота; и что моя рука перебирает не мои волосы, а другие, такие же жесткие, но рыжие, а спину не холодит дверца шкафа, а обжигает могучее тело. Я привалился спиной к шкафу, продолжая поглядывать в открытую дверцу, и выгнулся, проводя ладонью по своему телу – по груди с напряженными сосками, по обозначившемуся прессу, по поджарым бедрам; вернув руку наверх, я облизал пальцы и попробовал поласкать себя сзади; это оказалось неожиданно приятно, я уже и забыл, какая там нежная чувствительная кожа. Я одобрительно застонал; пока ничего крупнее пальца в моем анусе не побывало, и я с трепетом и смущением думал, какого это будет если здоровенный даже в спокойном состоянии член Чарли полезет туда; мыслить об этом оказалось странно, и я представил другое – как мы с Чарли стоим друг напротив друга и ласкаем члены – я его, а он мой; как вздрагивает и запрокидывает голову не я, но Чарли, как подрагивают могучие мышцы и как они начинают блестеть от пота; как Чарли притеняет серые глаза мохнатыми рыжими ресницами, но не может закрыть до конца, потому что не может перестать жадно смотреть на меня. Я закрыл глаза, чувствуя лопатками полированное дерево, уже нагревшееся от моего тела; я настолько въяве представил все это, что, когда чужая рука легла на мое бедро, я даже не вздрогнул, лишь распахнул глаза. Чарли пах огнем и камнем; он оперся на протестующее скрипнувший шкаф над моим плечом и, коротко взглянув в мои глаза, коснулся моего члена; я снова застонал; это было восхитительно; волшебно; мне казалось, что я чувствую ток магии по всему телу. Расстегнутая рубаха открывала крепкие мышцы, а болтающийся ремень намекал, что я думаю не о том; я осторожно коснулся широченной груди, уловил одобрение и какое-то немыслимое счастье, заливающее лицо Чарли, и проследил пальцами извивы тела очередного дракона, снова чувствуя мелкие шрамчики под татуировкой. Чарли придвинулся ближе, придавил меня сбоку горячим телом; это было восхитительное ощущение; я извернулся, запустив руку ему в штаны; пальцы коснулись пружинистых волосков, а потом чего-то бархатистого и горячего, упругого, и от этого захватывало дух. Я неловко расстегнул ему штаны, выпуская его член на волю; мы взаимно дрочили друг другу, и это казалось мне интимнее любого секса; Чарли то смотрел на мой член в своей руке, то вскидывал глаза на мое лицо; я больше смотрел, как извиваются драконы на его теле, в лицо мне было смотреть стыдно. Стыдно ТАК мечтать о своем друге и начальнике. Оргазм подступал неудержимо; у меня уже подрагивали ноги; Чарли сильнее навалился, он уже почти потерял контроль, неудержимо подаваясь бедрами в мою руку; я краем глаза заметил закушенную губу, и это почему-то оказалось последней каплей; я застонал, растворяясь в этом мире, в запахе Чарли, в его комнате; издав короткий стон, он впечатался в меня всем телом и оросил бедро теплым. Шкаф, отчаянно скрипевший все это время, не выдержал; Чарли рванул меня в сторону, и мы неловко упали на пол; сверху нас щедро осыпало одеждой. Я медленно моргал, приходя в себя; такого раньше моя фантазия себе не позволяла; что-то неприятно стягивало кожу на бедре, болело отбитое плечо, с одного бока холодило, с другого – пекло. Надо мной нависло лицо Чарли Уизли с прокушенной губой. - Давно мечтал, - прошептал он, густо залившись румянцем, и нежно меня поцеловал. - Вот десятижильный, - бурчал Джон, шагая рядом со мной. – Ночью вас на весь поселок слышно… Я покраснел: опыт у нас обоих был, пожалуй… книжным и журнальным, поэтому мы увлеченно проверяли теорию на практике. - Днем его на весь поселок слышно, - продолжал Макклейн. – Чинуш запугал! Все, положенное по спискам, выбил! Кто ж знал, что он не успокоится, а, это…, вдохновится, мать его драконша? – от избытка чувств – которым не находилось слов ни цензурных, ни непечатных – он плюнул в кусты. - След, - сказал я. В росистой траве под кустом четко отпечатался след ботинка; мы были первым патрулем после заката. - Вот и развлечение, - улыбнулся Джон. – Для этого… вдохновения, - он поднял голову, прищурился на черную громаду горы. – Там в пещере горная серебрянка. Да погоди ты дергать сигналку, сами сбегаем и посмотрим, чего народ зря тревожить. …Это было очень плохой идеей.