Язык тела

Prélude - (фр.) прелюдия

      Ключи. Телефон. Карта, мелкая наличность. Пропуск – на всякий – хрен его знает, кто там, на охране, сегодня будет. Хлопнув себя по карманам, оглянулся. Вроде все. Взгляд цепляется за пачку сигарет на столике у входа. Рука было потянулась.., – а хер с ним! – замерев на мгновение, подхватывает пачку и сует в карман кожаной куртки, на ходу распахивая входную дверь квартиры. Выскочив из подъезда, легкой походкой ноги сами несут по знакомому маршруту.       Приятный летний ветер ударяет в лицо, путаясь в огненно-рыжих прядях. Дерзкий изгиб бровей и острый взгляд голубых глаз лениво мажет по встречным прохожим. Распахнутая по случаю теплой погоды куртка и сдуваемые назад пряди волос выставляют напоказ изящную шею, которую не менее изящно обхватила черная лента чокера. Пальцы, все это время сжимающие упаковку сигарет в кармане, даже не думая советоваться с мозгом, на автомате, откидывают крышку упаковки и цепляют сигарету. Черт. Ему нужно держать форму. Однажды он все-таки обязательно бросит. Правда, видимо, не сегодня. Закуривает на ходу, не сбавляя летящего шага.       Чуя Накахара - танцор по призванию и по образованию - спешил на сбор труппы Художественного театра Канагавы, расположившегося в центре Йокогамы. Он влюблен в балет, и это определенно взаимно. В свои двадцать два он уже три года как премьер.       В груди разливается будоражащее чувство предвкушения, отдающееся легким покалыванием в кончиках пальцев. Сегодня первый сбор труппы перед началом подготовки к новому сезону, который, судя по слухам, обещал быть ярким и урожайным на новые проекты. И Чуя молился, чтобы это было что-то особенное, потому что он сейчас находился на пике своей формы, а грядущий сезон открывал новые возможности для того чтобы реализовать свой потенциал и выйти на новый уровень.       Вот оно, такое узнаваемое здание на углу улицы. Взлетев по лестнице, заворачивает к служебному входу и, махнув рукой знакомому охраннику на проходной, устремляется в сторону главного зала, где традиционно проводятся подобного рода шабаши. Толкнув двери, Накахара проходит в партер, куда постепенно стекались оперный и балетный составы, а так же музыканты и другие все возможные касты служителей театрального искусства. На ходу оглядываясь, где бы приткнуться, в одном из рядов он замечает знакомую темную макушку и, довольно хмыкнув, направляется прямиком к ней. Не утруждая себя мытарскими скитаниями в лабиринтах кресел, он с легкостью перемахивает через ряд и плюхается на свободное место рядом с черноволосым парнем, заставляя того дернуться в сторону от неожиданности.       – Салют, Акутагава-кун! – задорно подмигнув, приветствует рыжий, закидывая ноги на впередистоящее кресло.       – Накахара-сан. – слегка чопорно, но вполне дружелюбно отзывается брюнет.       – О чем замечтался? О предстоящем сезоне?       – Вроде того. – туманно пробормотал Акутагава, устремив невидящий взгляд куда-то в сторону сцены. Чуя, уловив настроение, посерьезнел и уточнил, заглядывая в лицо парня:       – Ты чего так загрузился? Слышал, что у руководства большие планы, так что это самый подходящий шанс выложиться на полную. И у тебя отличные перспективы.       – Спасибо, Накахара-сан. Но мне еще нужно много работать над контролем техники и… И я просто слегка вышел из формы. – парень скрестил руки на груди и потупился сдвинув брови.       – Вышел из формы? Ты серьезно?! Акутагава-кун, если ты и вышел из формы, то только потому, что похудел еще сильнее. Слушай, ты вообще нормально питаешься? Накахара критично оглядел младшего коллегу. Тот выглядел и вправду неважно: казалось, на и без того тощем теле, кости стали торчать еще сильнее, а оттенок кожи заставлял всерьез усомниться, что внутри Акутакавы циркулирует кровь, а не холодный ветер напополам с холерой. Конечно, Рюноске всегда отличался аристократической бледностью, слегка отдающей эстетикой вампиризма и немого кино двадцатых годов, идеально дополняющей его общую ауру таинственной тоски легким налетом драмы. Однако на этот раз его привычно декадентский образ был воистину болезненным.       – Все в порядке, правда. Я просто скинул пару килограмм, но это не проблема..       – Я так и знал! Просто признайся уже, что твоя адская псина тебя объедает. Хоть я тебя и предупреждал с самого начала, но так и быть, если оно уже целиком захватило власть в твоей квартире, можешь перекантоваться у меня. Хоть кусок изо рта никто вырывать не будет.       Рюноске картинно закатил глаза и развернулся было к Накахаре, готовый всем своим существом продемонстрировать, насколько он «оценил» шутку, однако увидев скептически изогнутую бровь и решительное выражение лица ведущего солиста, с ужасом осознал, что тот действительно верит в такую версию событий.       – Да никто меня не объедает! И не нужно его демонизировать, Расёмон воспитанная, умная и абсолютно нормальная собака! Просто он недоверчиво относится к незнакомым людям, вот и рычал тогда на вас...       – Ну-ну, если все же однажды он сожрет тебя, обещаю, свою речь на твоих похоронах я начну со слов «Я же, блять, говорил!» - скептически ухмыльнулся Чуя.       То, что Акутагава называл «воспитанной, абсолютно нормальной собакой» и нежно обожал всей душой, на проверку оказалось инфернальным чудовищем под сотню килограмм весом, которое обладало габаритами средних размеров бизона и отзывалось на погоняло Расёмон. Шерсть чудовища была настолько черной, что если бы не ее лощеный блеск, то можно было бы подумать, что она поглощает свет. Глазищи «нормальной собаки» отливали красным и возвещали о неминуемой гибели, а пасти позавидовали бы все саблезубые тигры вместе взятые. В глубине души Чуя свято уверовал, что эти самые тигры вымерли именно в тот самый момент, когда природа произвела на свет первого такого Расёмона. Передохли от зависти. Ну, или от страха, что скорее. В общем, впечатления от знакомства с машиной для убийств остались яркие и на всю жизнь, хотя в тот вечер так никто и не пострадал, кроме чуиной психики, разумеется. Нет, он на самом деле любил собак, даже очень, и уж тем более, никогда их не боялся, однако Расёмон будил в нем какие-то первобытные инстинкты, которые на все голоса призывали бежать не оглядываясь. Он искренне не понимал, почему Акутагава решил «усыновить» именно это, однако, увидев, как Рюноске искренне любит свое чудище, а главное с какой преданной самоотдачей чудище отвечает ему взаимностью, превращаясь под одним лишь взглядом хозяина в ласкового щенка, Чуя поуспокоился и даже в глубине души благословил их союз. Однако с тех пор не упускал возможности напоминать время от времени Акутагаве, что тот по ошибке приютил дома порождение тьмы.       Чуя уже набрал воздуха, чтобы развернуть импровизированный акт стендапа на излюбленную тему, как Рюноске сдавленно закашлялся, порывисто прикрыв рот рукой и отвернувшись в сторону.       Весь несерьезный настрой в момент испарился, и Накахара озабоченно наклонился к Акутагаве, потянув того за локоть, призывая вновь повернуться к нему лицом.       – Эй-эй-эй, что с тобой случилось? Ты нездоров? Только не вздумай отпираться и уходить от темы, как ты делаешь это обычно. Я серьезно, Рю.       Чуя крайне редко использовал это обращение. Обычно он называл того Акутагавой-куном, чуть реже Рюноске, но практически никогда Рю. Дело было по большей части в нелюдимости и страшной закрытости самого Акутагавы, и даже до невозможности демократичный и свободный в общении Чуя просто не хотел лишний раз нарушать границы личного пространства, которые тот так яро охранял. Поэтому обращение Рю он использовал только в крайних случаях, желая подчеркнуть важность своих слов.       Акутагава, на мгновение замерев, все же развернулся и слегка виновато взглянул на Чую, но все же ответил, снова потупившись.       – Да я тут.. В общем, я простудился несколько недель назад, ничего серьезного, только вот с кашлем пока не разобрался. Врач сказал, что могут пойти осложнения… на легкие.       Чую тут же с головой накрыло липкое чувство беспокойства. Они с Акутагавой были знакомы всего чуть больше года, с момента, как того приняли в труппу сразу после училища, однако, достаточно быстро и хорошо сошлись, не смотря на явную разницу в темпераментах.       Рюноске Акутагава был закрытым, молчаливым и имел явные проблемы с самооценкой, но при этом, он также был действительно талантлив, а самое главное, впахивал как проклятый до потери пульса и жил своей работой, за что Чуя его бесконечно уважал. Да и человеком он был хорошим, только об этом мало кто знал, так как мало кому вообще удавалось подобраться близко к Акутагаве, – не всем хватало терпения и желания продираться сквозь его дремучую и непроходимую ауру декаданса, которая являлась не только отражением его натуры, но и защитой от окружающей реальности. Только вот Чуя был не из пугливых и, разглядев под слоями колючего мрака неуверенного, но серьезного и талантливого парнишку, проникся к нему симпатией и стал за ним приглядывать, помогая освоиться в коллективе.       Помощь пришлась очень кстати, так как коллектив был действительно непростой, в силу запредельной концентрации натур с тонкой душевной организацией, которые, собранные все вместе, были краше любого зоопарка и могли запросто сломить психику человека, неподготовленного к бытию в театральной сфере. Так что с самых первых дней в театре Акутагава фактически стал подопечным Накахары, а в последствие, их отношения можно было даже назвать приятельскими. Поэтому Чуя искренне волновался за младшего товарища.       – Вот же черт… – выдал огорошенный новостью Чуя – Тебе уже назначили лечение? И как только тебя угораздило… Так, ты главное не вздумай хоронить себя раньше времени, до официального сезона еще полтора месяца, а до фактического плотного графика все три будут. Главное, немедленно займись лечением, ты все успеешь. И только попробуй запустить это дерьмо, я не шучу.       Чуя сверлил Акутагаву серьезным взглядом в ожидании ответа, и Рюноске верил, что тот не шутит. Внутри разлилось теплое чувство благодарности от осознания, что Накахаре действительно не все равно. Для Акутагавы это было вдвойне важно, так как Чуя был для него не только уважаемым наставником, но и человеком, которого он мог назвать своим другом.       Бросив благодарный взгляд, Акутагава вновь скрестил руки на груди и слегка смущенно пробурчал:       – Разумеется, я со всем разберусь. …Спасибо.       Чуя еще какое-то время всматривался в лицо парня, однако решил больше его не тормошить, все равно бесполезно. Да и Акутагава – ответственный мальчик, он не станет рисковать ни карьерой, ни здоровьем. Осталось только проследить, чтобы он не додумался рискнуть вторым ради первого, а то с этого трудоголика станется.       Дальнейшие размышления прервали звонкие хлопки со стороны сцены. Вскинув взгляд, Чуя увидел, что партер уже под завязку набит деятелями искусства, а на сцене уже стоит сам директор театра и призывает галдящую толпу к вниманию.       Юкичи Фукудзава являл собой высокого статного мужчину сорока пяти лет, с отливающими холодным серебром волосами, решительным взглядом и степенным достоинством истинного самурая. Образ довершало темно-зеленое традиционное облачение, в котором директор появлялся абсолютно всегда, вне зависимости от обстоятельств. И даже местные старожилы не могли вспомнить, что видели директора в какой-либо еще одежде со времен его назначения. На почве этого в театре уже даже ходили легенды, одна фантастичнее другой. Одни говорили, что он последний наследник древнего знатного рода, и что наверняка им по кодексу чести положено, кто ж разберет этих аристократов. Другие же вообще утверждали, что он с малых лет рос при театре кабуки, который явно оставил неизгладимый след на неокрепшем детском сознании. Про остальные басни даже вспоминать было страшно. Однако, как бы то ни было, все на редкость единодушно сходились на том, что он был прирожденным лидером и образцово порядочным человеком, чем завоевал прочную популярность даже среди самых капризных членов коллектива.       Дождавшись, когда в зале воцарится тишина, он заговорил:       – Приветствую вас уважаемые коллеги! Сегодня, как вам известно, мы собрались здесь для того, чтобы обсудить предстоящие планы, обновление репертуара и все остальные рабочие вопросы, включая участие в международных фестивалях, планируемые гастрольные туры и финансирование на ближайший год. Как многим уже известно, предстоящий сезон будет очень насыщенным. И прежде, чем приступить к обсуждению фестивальных и гастрольных мероприятий, стоит обсудить самое главное – непосредственные изменения в репертуаре. На этот сезон запланированы сразу несколько крупных проектов, которые имеют особое значение для нашего театра. И о них, я думаю, вам лучше расскажет наш уважаемый художественный руководитель. Прошу вас, Мори-сенсей.       Сделав приглашающий жест, директор отступил на шаг и слегка поклонился, не отрывая взгляда от человека, поднявшегося с дальних рядов партера.       К сцене по центральному проходу изящно двигался стройный мужчина. Его походка была преисполнена чувством собственного достоинства и грацией хищника, а идеальной осанке мог позавидовать любой из солистов действующего балетного состава. На нем был длинный черный демисезонный плащ с высоким воротом и простой, но элегантный костюм. Полы плаща драматично вздымались при ходьбе, а завершали образ накинутое на шею кашне оттенка венозной крови, которое идеально бросало отблески фиолетового на радужку глаз, делая их ярче, и высокие, почти жокейские, сапоги черной кожи, которые плотно обхватывали узкие голени и подтянутые икры профессионального танцора. Темные прямые волосы подчеркивали светлую кожу и острые черты аккуратного лица. Сорокалетний Мори Огай в молодости был ярким красавцем, однако возраст его не только не испортил, но и придал его внешности некое аристократическое благородство напополам с той сексуальной пикантностью, которая присуща только зрелым мужчинам. Словом, он был из того типажа, о котором было принято говорить как о дорогом коньяке - с возрастом становится только лучше.       Легко взлетев на подмостки, Мори прошел на середину сцены и повернулся к директору.       – Фукудзава-доно. – проделав ответный легкий поклон, поприветствовал брюнет. Окидывая взглядом мужчину перед собой и изогнув тонкие губы в легкой полуулыбке, встретился взглядом глаза в глаза.       Фукудзава нисколько не изменился в лице, однако, никто и никогда не узнает, каких усилий ему это стоило. В улыбающихся глазах напротив плясали черти.       Разорвав зрительный контакт, худрук обернулся к залу. Не смотря на то, что официально главная должность была директорская, фактически, как и в любом театре, первым человеком в храме искусств являлся главный художественный руководитель, так что Мори был царь и бог в данной богадельне, и именно ему принадлежали души всех смертных собравшихся в этом зале.       Взгляд у мужчины был лукавый и обманчиво безобидный. Потому что весть театр прекрасно знал, как за секунду этот лисий взгляд из рассеянно-легкого становился острым как хирургический скальпель. Мори всегда был жесткий, но талантливый руководитель. Окинув взором зал, он заговорил:       – Приветствую собравшихся. Что ж, перейду сразу к главному. На этот сезон запланированы сразу пять новых проектов, так что выложиться всем придется максимально. Три балетные постановки и две оперные. Начнем с балета.       С рядов, оккупированных тружениками вокального фронта, послышались тяжкие и совсем не музыкальные вздохи, явно выражающие недовольство перспективой томиться в ожидании, пока решаются дела вне сферы их профессиональных интересов. Чуя же весь обратился в слух, порадовавшись, что начнут с самого важного, и он наконец узнает, чем для него обернется ближайший год.       – Как вам известно, наш театр в своих постановках всегда придерживался академического подхода, и пока я здесь, в этих стенах всегда будут сохранять традиции классического балета. Однако нельзя отрицать, что пора начать расширять границы наших возможностей и, в первую очередь, наших взглядов. В связи с чем, в этом сезоне лишь одна из постановок будет классикой. Этим проектом, разумеется, руковожу лично я. Ставить будем «Ромео и Джульетту» на музыку Прокофьева. Остальные же два проекта я полностью отдаю на откуп другим постановщикам, приглашенным со стороны. И работать будем с современной хореографией.       Партер оживленно заерзал. Всем была прекрасно известна преданность Мори-сенсея академическому балету. Это было чем-то настолько основополагающим, что в понимании многих из присутствующих на этом, почти в буквальном смысле, держался мировой порядок. В воздухе повисла такая концентрация интриги, что казалось, ее можно было почувствовать кожей.       – А теперь самое главное. Первым проектом нами был приглашен руководить наш многоуважаемый коллега из России – господин Фёдор Достоевский. Вы все о нем слышали и прекрасно знаете, что он признанный и уважаемый хореограф-постановщик не только у себя на родине, но и во всем мире. И нам выпала большая честь поработать с профессионалом такого уровня.       Притихшая в ожидании толпа в момент была охвачена возбужденными возгласами и забурлила, переваривая такую новость. Особо впечатлительные барышни из кордебалета дружно охнули, внезапной звуковой волной толкнув на грань инфаркта задремавшего было на соседнем ряду пожилого техника сцены.       Дело в том, что Достоевского действительно знали многие, особенно в узких кругах профессионалов и особых ценителей. Он прославился своими шокирующими постановками, концентрация депрессии и мрачного мистицизма в которых настолько зашкаливала, что погружала особо восприимчивых в пучину экзистенциального кризиса, а у неподготовленного зрителя вызывало странное, но непреодолимое желание сходить в церковь.       Широкое признание, не только на родине, но и за ее пределами Фёдор получил, благодаря своей нашумевшей постановке «Преступление и Наказание». Это был совершенно безумный, дробящий психику авангард, замешанный на чистейшем страдании напополам с обреченностью и щепоткой религиозного фанатизма, который дарил зрителю стойкое ощущение неизбежности конца. В России на ура приняли эту «пляску смерти», а заграницей зритель и вовсе оказался сражен наповал – узревшие сей перформанс описывали свои ощущения как «акт глубокого проникновения в бездну таинственной русской души», а самого Фёдора с тех самых пор называли не иначе как – Демон Достоевский. В общем, личностью он был выдающейся и крайне экзотической, и теперь все горели желанием приобщиться к очередному пугающему шедевру таинственного русского маэстро.       Мори сделал паузу, давая возможность труппе выплеснуть эмоции, а затем пару раз хлопнув ладонями, затянутыми в белую ткань перчаток, призвал к тишине, вновь обращая внимание толпы на себя.       – Я прекрасно понимаю ваше возбуждение, однако это еще не все новости, так что возьмите себя в руки. Второй проект обещает быть не менее сильным и вызывающим, так как его автором будет, так же небезызвестный вам, Осаму Дазай.       Зал накрыло новой волной впечатлений. Толпа загудела словно разбуженный рой пчел, со всех сторон слышалось: «Неужели тот самый?», «Что бы он вернулся сюда? Да быть не может!», «Я слышал, что с ним просто невозможно работать», «Но ты видел его постановки!».       Чуя, и до этого томившийся предвкушением, уже практически вибрировал от жажды действия. Открывшиеся перспективы превосходили даже самые смелые ожидания! Сразу два хореографа мирового уровня, это просто сказочная удача.       Он много слышал о Достоевском и видел его работы, однако больше всего его интересовала возможность поработать с Дазаем. Если уж быть честным, Чуя был без ума от его работ. Он никогда не видел ничего подобного. Он не мог даже толком объяснить, чем именно выделял Дазая среди всех остальных, но его постановки били не просто в самую душу Накахары, они захватывали целиком и не отпускали, оставляя при этом после себя зудящее чувство недосказанности, заставляя хотеть большего. Так что Чуе оставалось только полностью отдаваться увиденному и надеяться, что однажды ему представится шанс поработать вместе с ним. И вот, он представился. И Накахара не собирался его упускать.       Мори тем временем перешел к освещению других насущных вопросов, но Чуя уже не слушал. Переполняемый энтузиазмом и готовый очертя голову броситься в работу сию же секунду, он обернулся к Акутагаве преисполненный желанием обсудить радужные перспективы, но осекся на полуслове, напоровшись на абсолютно не радужное выражение лица кохая. Тот сидел уставившись в пространство перед собой и бил очередные рекорды по отказу от использования кровеносной системы. И так будучи бледнее обычного, Акутагава сейчас потерял последние оттенки, соперничая по белизне со свежей штукатуркой. Штукатурка безнадежно проигрывала.       – Святые небеса, да что с тобой такое?! Акутагава-кун, ты как вообще? Тебе плохо? – Чуя ухватил парня за плечи, намереваясь трясти до тех пор, пока тот не вернется в мир живых. К огромному облегчению рыжего, его крайне болезненный кохай тут же пришел в себя, и как обычно пытался сделать вид, что ничего не случилось.       – О, нет. Даже не пытайся, блять. Тебе настолько плохо? Или ты настолько переживаешь из-за сезона? Зря паришься, сейчас спокойно подлечишься и все успеешь, в конце концов, ты второй солист, без тебя они точно не обойдутся.       – Я в порядке. Просто… Дазай-сан.       – Погоди, погоди. Что? Причем тут Дазай-сан?       Чуя впился внимательным и слегка удивленным взглядом в совершенно потерянного кохая, ожидая разъяснений, и решительно ничего не понимал. И уж точно никак не рассчитывал услышать то, что последовало за ответом Акутагавы.