Язык тела

Préparation - (фр.) подготовка. В хореографии обозначает подготовительное движение перед началом исполнения программы.

За день до сбора труппы.       На площади перед театром было многолюдно. Вечер выходного дня и хорошая погода выманили на улицу невероятное количество людей. Лучи закатного солнца целиком затопили квартал и оседали янтарными бликами в глубине радужки внимательных карих глаз, провожающих ленивым взглядом снующих внизу прохожих. Яркий свет заливался внутрь помещения через огромное панорамное стекло, выделяя стройную высокую мужскую фигуру, стоящую у окна. За спиной из глубины темного кабинета послышался ровный голос:       – Так что, ты действительно готов вернуться?       На мгновение вопрос повис в воздухе, будто балансировал в потоках солнечного света вместе с бликующими золотом редкими частицами пыли, однако в следующую секунду молодой человек у окна обернулся. По его губам пробежала легкая полуулыбка. Развернувшись к собеседнику, он ответил:       – Именно так, Мори-сенсей. Как вы можете судить, у меня уже есть опыт в подобных проектах, так что не вижу причин для беспокойства.       – Перестань, Дазай. Последнее, в чем я стану сомневаться в этой жизни, так это в твоей компетенции. Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду, и бессовестно уходишь от вопроса. – Сидящий за столом мужчина легко ухмыльнулся на мгновение прикрыв глаза, будто что-то вспомнил, и снова поднял взгляд на собеседника. В уголках его глаз на секунду показались легкие морщинки. – А ты все такой же. Ну, так что? Ты же понимаешь, что меня беспокоит то, как ты будешь ощущать себя здесь после… Ощущать себя в новом качестве, скажем так. И чтобы ты, упаси боже, не заподозрил меня в проявлении заботы, скажу, что меня в первую очередь волнует благополучие постановки. Ты должен понимать, что если ты сейчас подтвердишь свое согласие, то должен будешь довести этот проект до конца. И мне очень не хотелось бы, чтобы все сорвалось, если ты решишь, что с тебя хватит, и бросишь проект на середине пути. И не надо так снисходительно смотреть на меня, я прекрасно знаком с твоими перепадами настроения и непробиваемым упрямством, поэтому имею полное право требовать гарантий.       – Можете не беспокоиться на мой счет. Будучи не в силах изменить ситуацию, я решил выжать из нее максимум для себя. Так что проект состоится в любом случае. А уж если мои слова не внушают вам доверия, то могу дать вам номер своего менеджера. Он трудоголик и настоящий тиран. И, честно признаться, он может быть и пострашнее вас на репетициях.       Мори Огай только закатил глаза на последнюю реплику, но даже не попытался скрыть ухмылку. Он наблюдал за тем, как молодой человек полез куда-то во внутренний карман своего светлого плаща. Взгляд зацепился за бинты на запястье руки, протягивающей визитку, и Мори одернул себя, заставив сосредоточиться на карточке с номером. То, что произошло с Дазаем… Мори был не из жалостливых, и уж точно не из тех, кого можно смутить или заставить чувствовать себя неловко. Однако случившееся с его лучшим учеником, до сих пор застревало неприятным комком в горле даже у непробиваемого Огая. Особенно в присутствии Дазая.       Аккуратными буквами изящного шрифта визитка гласила, что принадлежит менеджеру и личному агенту частных лиц Куникиде Доппо, а далее были указаны контактные данные. Подняв взгляд на собеседника, Мори не смог удержаться от иронии:       – А ты уверен, что этот номер будет актуален хотя бы ближайшую пару дней? Дазай вопросительно приподнял бровь, хотя по выражению глаз было видно, что он прекрасно понимает, что его бывший наставник имеет в виду.       – Просто не верится, что ты добровольно обзавелся персональным агентом, учитывая, что раньше, ты питался душами и нервными клетками несчастных менеджеров, которые все как один бежали от тебя как от чумы.       На секунду изогнув губы в усмешке, Дазай лишь покачал головой и с наигранной серьезностью, театрально взмахнув руками в почти земном поклоне, выдал:        – Позаботьтесь обо мне, Мори-сенсей! – и, даже не скрывая удовлетворения от своего ребячества, двинулся к выходу из кабинета.       Привычно проигнорировав паясничание, Мори произносит вслед:       – Завтра общий сбор труппы в двенадцать часов. Дазай, ты меня слышал? Дазай!       Прибавляя шаг, юноша беззаботно бросил через плечо:       – Сообщите Куникиде-куну дату и время отборочных смотров! – фразу завершил негромкий звук захлопнувшейся двери, оставляя художественного руководителя в тишине и одиночестве.       Оторвав взгляд от дверного проема, Мори лишь тихо цыкнул, закатывая глаза. Прекрасно зная о проблемах с дисциплиной и соблюдением формальностей у балетного гения, Огай ни на секунду не сомневался, что Дазая завтра можно не ждать.       Не включая настольную лампу, мужчина устало откинулся на спинку кресла, заставив тихо скрипнуть кожаную обивку. Рука сама потянулась к одному из нижних ящиков стола. Он прекрасно знал, что внутри, и все равно слегка вздрогнул, взглянув на содержимое. До самого верха просторный отдел заполняли собой толстые папки, поверх которых лежали несколько афиш с фотографией юноши со спины. Копна темных волос почти скрывала прошивающий насквозь взгляд карего глаза на повернутом к плечу профиле. Ниже крупными буквами было указано имя и даты европейского гастрольного тура. Поверх всех бумаг лежала простая флешка черного цвета. Мори сделал было движение, но остановился. Кисть в белоснежной перчатке замерла в воздухе, так и не коснувшись пластикового корпуса электронного накопителя. С того самого дня, когда раздался звонок, и голос в трубке сообщил о том, что Дазай в реанимации, он так и не смог заставить себя посмотреть. На флешке находились записи всех выступлений и даже записи некоторых репетиций. Дазаю не было равных. Пальцы дрогнули, и ладонь сжалась в кулак. Прикрыв глаза и сделав глубокий вдох, Огай захлопывает ящик и выходит из кабинета, не оборачиваясь.

***

      Петляющие коридоры уводили за собой все глубже в чрево театра, меняя направления, отделку и освещение. За очередной дверью обволакивает собой длинное, и при том весьма узкое помещение, в котором абсолютно разные, и кажется даже случайные, источники освещения, выхватывают под разными углами не менее случайные предметы обстановки. Раздевалка, хоть и имела изначально весьма разумную и стандартную планировку, была нещадно заставлена всякого рода хламом, начиная от обычных хозяйственных объектов вроде стремянки и фрагментов декораций (а они-то что тут делают?), и заканчивая личными вещами участников труппы и артефактами одному-господу-богу-известного назначения, о происхождении которых никто ничего не знал, а докапываться до правды было как минимум чревато получением родового проклятия, а как максимум просто бессмысленно. С потрясающей ловкостью лавируя меж бесконечных интерьерных казусов и человеческих тел, Чуя на ходу здоровался с коллегами и практически на автомате добрался до своего шкафчика. Бросив спортивную сумку на длинную лавку перед собой, начал переодеваться в репетиционное.       Сегодня должен будет состояться отбор для проекта, которым руководит Дазай. Однако вместо прилива чистейшего энтузиазма, как это всегда бывало, Чуя сейчас испытывал довольно смешанные чувства.       С одной стороны, его начали настораживать слухи, которыми был плотно облеплен образ Дазая. Одни говорили, что с ним сложно работать, другие – что проще научиться ходить сквозь стены, чем угодить Дазаю, а кто-то вообще утверждал, что у него не все в порядке с головой.       С другой же стороны, Накахара давно научился не питать иллюзий относительно тех, с кем ему предстоит работать. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что если ты сталкиваешься с настоящим искусством, то оно приемлет только исключительную отдачу и особые качества, так что встретить в этой сфере «легкого и удобного», в плане совместной работы, человека является редчайшим исключением, а не правилом. Ну а если сталкиваешься с теми, кто лишь воображает себя гением – на деле являясь лишь пустышкой – то они чаще всего еще более невыносимы, чем настоящие гении, которым, раз уж на то пошло, ты готов простить многое, так как результат стоит того.       В конце концов, Накахара искренне считал, что как настоящий профессионал, он должен уметь работать в любых условиях. Даже в абсолютно экстремальных. И, казалось бы, что и думать тут больше нечего – надо просто взять себя в руки и максимально вложиться в работу, однако внутри ощущался какой-то странный неприятный осадок, который заставлял насторожиться и почему-то вызывал стойкое ощущение грядущих неприятностей.       Причиной появления этого мерзкого ощущения стал рассказ Акутагавы. Хотя «рассказом» те пояснения Рюноске можно было назвать с большой натяжкой, так как ему, будучи и без того не особо разговорчивым парнем, явно не хотелось говорить на эту тему. Более того, воспоминания, о которых шла речь, до сих пор вызывали у юноши настолько сильную эмоциональную реакцию, что во время разговора его тонкие мертвенно-бледные пальцы периодически начинала сводить судорога, а взгляд становился как у террориста-смертника – агрессивно-отчаянным. Чуя ни разу в жизни не видел, чтобы Акутагава реагировал на что-то подобным образом. И это пугало больше всего.       Хоть Рюноске и умолчал о подробностях, из их разговора Чуя совершенно точно понял две вещи: Акутагава учился на начальных курсах того же училища, что и Осаму Дазай, который к тому моменту уже был восходящей звездой. И что Осаму Дазай – …весьма сложный человек. Сам Чуя утверждал, что гораздо больше тут уместен термин «конченый мудак», однако, что самое удивительное, не смотря на все, через что ему пришлось пройти, Акутагава с упорством фанатика боготворил Дазая и безмерно его уважал. Практически сразу стало понятно, что он скорее откусит себе язык, чем скажет хоть одно плохое слово в адрес бывшего семпая.       «Сложность» же в истории взаимоотношений Дазая и Акутагавы заключалась в том, что первый был «весьма требователен» и, по мнению самого Акутагавы, «разочаровался» в нем, так и «не признав его достойным». И все бы ничего, однако Накахару не отпускала мысль о том, что такого должно было произойти между этими двумя, что бедный Акутагава впадает в такое нестабильное состояние, при одном только упоминании Дазая. Еще больше нагнетал впечатление тот факт, что Акутагава был откровенным трудоголиком и одним из самых преданных своему делу людей, известных Чуе, в связи с чем напрашивался совершенно очевидный и даже пугающий вопрос: как такой как Акутагава мог вообще разочаровать и показаться недостойным? Это все казалось откровенной чушью и сбивало с толку. Что тогда интересно нужно сделать, чтобы угодить этому вашему Дазаю? Он вообще в своем уме?!       Чуя так и не добился ничего конкретного в тот вечер от Акутагавы, поэтому ему только и оставалось, что прокручивать в голове одни и те же мысли, снова и снова задаваясь одними и теми же вопросами.       Будучи поглощенным этим процессом с головой, выходя из раздевалки в репетиционный зал, он совсем не заметил, как налетел на кого-то.       – Ой! Простите меня, Накахара-сан! Я совсем не хотела! Это все моя вина! – затараторил приятный женский голосок откуда-то из-за спины, прежде чем Чуя успел обернуться и вообще понять, что случилось.       Повернувшись на голос, он увидел, что столкнулся с личной помощницей художественного руководителя – Ичиё Хигучи. Очаровательная юная блондинка с открытым взглядом больших глаз. Не смотря на то, что девушка была слегка неуклюжей и явно из того типа людей, кто ежеминутно попадает в неловкие ситуации и провоцирует катастрофы различных масштабов, она располагала к себе своей искренностью и отсутствием «двойного дна» в характере. В театре к ней относились хорошо и ценили за исполнительность.       – Ничего страшного, это вы меня извините, я не заметил вас. Вы не ушиблись? – Чуя наклонился и, аккуратно подхватив девушку под руку, легко потянул ее наверх, помогая подняться.       – Что вы, что вы! – замахала руками девушка – Со мной все в полном порядке! Надеюсь, я вас никак не поранила?       – Все хорошо, правда.       Увидев, что Чуя присел, чтобы помочь собрать с пола выпавшие из рук папки с документами, только было успокоившаяся, Хигучи опять заметалась:       – Не стоит, правда! Я все сама, вам же надо идти, а я мигом сама все соберу..       – Вот, держите. Мне не сложно. – просто ответил Чуя, взглянув на девушку и протягивая ей папки.       – Ох, спасибо вам, Накахара-сан! Вы такой добрый! Вы действительно очень хороший человек. – искренне выдает девушка, заставив Чую посерьезнеть и отвести взгляд. Накахара догадывался, что если он сейчас же не закончит этот разговор, то рискует выслушать дальнейшие восхваления.       Дело в том, что хоть к Хигучи все относились положительно, и она ни с кем никогда не имела открытых конфликтов, находилось достаточно людей, которые считали, что их статус или «талант» делает их выше остальных смертных, и относились к таким сотрудникам как Хигучи в лучшем случае как к прислуге, а то и вовсе за людей не считали, совершенно не задумываясь о том, что именно на этих самых людях и держится весь театр. Чуя же никогда – не смотря то, что он был этуаль труппы, и его популярность продолжала стремительно расти – не делал для себя различий между людьми и принципиально держался с ними так, как они того по его мнению заслуживали.       – Вы слишком много значения придаете пустякам. – Пробормотал юноша, поднимаясь. Чуя никогда не считал себя альтруистом или «хорошим парнем», а свою помощь кому-либо он объяснял тем, что он просто мог это сделать, и ему действительно было не сложно. Ну, или если считал это правильным. Поэтому он не видел в своих поступках абсолютно ничего особенного и практически всегда искренне недоумевал, когда получал в ответ благодарность. Когда же его не просто благодарили, но еще и начинали называть «добрым и хорошим» человеком, Чуя начинал чувствовать себя неловко и порой даже испытывал откровенный дискомфорт, хоть и тщательно скрывал это, чтобы его не дай бог не принялись убеждать в этом еще усерднее.       Он уже развернулся, чтобы идти начать разогреваться, искренне надеясь, что разговор окончен, как Хигучи его окликнула:       – Погодите! – Чуя остановился и, обернувшись, в ожидании продолжения вопросительно приподнял бровь, так как девушка внезапно замялась.       – Эмм, я просто… Вы только не подумайте! Я только хотела узнать.. Все ли в порядке у Акутагавы-сана? – Чуя, все это время безуспешно пытавшийся понять, что еще от него хотят, и нужно ли в срочном порядке искать пути отхода на случай, если впечатлительная ассистентка снова заведет хвалебные оды его положительности, моментально расслабился и невольно тепло ухмыльнулся.       – Просто сегодня отбор на новый проект, и все уже здесь, а его нет, а он обычно никогда не опаздывает, вот я и спрашиваю, я же все-таки должна держать Мори-сана в курсе о состоянии труппы. С ним же ничего не случилось, правда? – Выпалила на одном дыхании девушка, с такой скоростью наваливая слова друг на друга, что Чуя с трудом вообще разбирал, что она произносит. Было очень похоже, что говорить девушка перестала только потому, что в легких закончился воздух. Закончив тираду, она резко вдохнула и попыталась непринужденно сдуть выбившуюся из пучка прядь волос с лица, изо всех делая вид, что интересуется этим исключительно по работе, и что это вовсе не она сейчас задержала дыхание в ожидании ответа.       Чую очень забавляло в этой ситуации то, что весь театр был в курсе, что Ичиё Хигучи сходит с ума по Акутагаве – настолько очевидно она обмирала в его присутствии и источала такие концентрированные волны восторга, что это было равносильно тому, как если бы она носила с собой огромный транспарант с признанием в любви к Акутагаве – и единственной живой душой, которая не имела ни малейшего понятия о происходящем, был сам Акутагава. А шутку про транспарант Чуя не считал таким уж преувеличением и был абсолютно уверен, что если бы маленькие аккуратные ладошки ассистентки не были бы постоянно заняты тоннами организационной макулатуры, то так оно и было бы. Поэтому он ободряюще улыбнулся девушке и произнес:       – Его действительно сегодня не будет. Но вы не волнуйтесь, он в полном порядке. Просто Акутагава-кун решил сосредоточиться на других проектах. А теперь мне действительно пора работать. Счастливо! И удачи с этим – на последней фразе Накахара указал пальцем на ворох документов в объятиях раскрасневшейся Хигучи и, подмигнув, развернулся и двинулся в сторону станков, где уже разминались остальные танцовщики.       Где-то за спиной Хигучи вновь рассыпалась в извинениях и благодарностях, однако Чуя ее уже не слышал, он вновь был поглощен размышлениями о Дазае, о чем сказал и о чем умолчал Акутагава, о грядущей постановке…       Сегодня, пожалуй первый раз, с того момента как Акутагава пришел в труппу, когда он пропускает репетиции. Обычно он приходит абсолютно всегда, даже когда максимально отвратительно себя чувствует, и тогда Чуе или Мори-сану приходится чуть ли не силой его выгонять домой отлеживаться. Только не сегодня.       Сейчас, как следует все обдумав, Чуя прекрасно понимал мотивы такого поступка и уважал выбор друга. Однако, когда только узнал о готовящемся акте саботажа, он пытался убедить Рюноске в том, что тот состоявшийся профессионал, и что плевать, что там подумает тот-самый-со-всех-сторон-гений-Осаму-Дазай, что пора смело взглянуть ему в глаза и переступить через его безоговорочный авторитет. Акутагава же был непреклонен. Он все обдумал и твердо решил, что не собирается работать сейчас под началом Дазая, а хочет встретиться с ним лицом к лицу в одном проекте уже после того, как безупречно выполнит свою работу тандеме с другими постановщиками мирового уровня. Поэтому он готовится к отбору на участие в постановке Достоевского. Чуя еще какое-то время пытался образумить, как ему тогда казалось, теряющего разум кохая, но Акутагава был настроен решительно. Пришлось сдаться, ведь упертость Акутагавы была поистине крепче бетонной стены – если он что-то решил, то ни одна сила не в состоянии была сдвинуть его с этой позиции. Теперь же Чуя ясно понимал, что в данном случае, так действительно будет лучше. Ведь Акутагава только начал «расцветать» и обретать уверенность, и неизвестно как на него повлияет совместная работа с человеком, которого он так яро боготворит, и при этом от воспоминаний о совместном прошлом с которым, он покрывается холодным потом, и у него начинают трястись руки. И чем дольше Чуя об этом думал, тем сильнее начинал уходить в другую крайность – он теперь категорически не желал даже на пушечный выстрел подпускать этого Дазая к Акутагаве, лишь бы тот был в порядке, и у него бы не поехала крыша на фоне встречи со своим прошлым.       С каждым разом, обдумывая это все, настрой Чуи принимал все более агрессивный вектор. Он прекрасно это чувствовал, но ничего не мог с собой поделать. Он до последнего пытался быть непредвзятым и не судить о человеке, пока не встретится с ним лично, однако история Акутагавы основательно подорвала его беспристрастность, а закреплял настрой тот факт, что этот чертов Дазай опаздывает уже на.. – продолжая тянуть на себя стопу сидя в шпагате, Накахара бросил взгляд на часы на стене – твою ж мать! Он опаздывает уже почти на два часа! И то, что он до усрачки гениален никак не оправдывает такого вопиющего неуважения к людям! И не просто к людям, а к людям, с которыми ему вообще-то еще предстоит работать! Вот же ж..       Продолжая разминаться, Чуя вынырнул из потока мыслей и огляделся вокруг. В зале царила напряженная атмосфера. Практически все уже начали терять терпение, некоторые только сильнее нервничали. Кто-то продолжал разминаться в попытках занять себя хоть чем-то, остальные же сидели-лежали-стояли где придется, маялись и бродили из угла в угол как неприкаянные. По залу гулял гул голосов – утомленные ожиданием люди спасались от скуки разговорами. Обсуждали все подряд, однако самой популярной темой был, разумеется, главный герой этого вечера, который до сих пор не соизволил почтить простых смертных своим присутствием, даже не предупредив. Дазай и без того был яркой личностью, а таким заметным нарушением элементарных правил этикета, он только подстегнул ненасытную жажду местных сплетников перемыть ему все кости до последнего позвонка. Тут и там в разговорах раздавалась его фамилия, звучание которой практически приобрело стереоэффект. Стоит отметить, что несмотря на то, что прошло всего несколько лет с тех пор, как Осаму Дазай сам был премьером в этом театре, после его ухода сложилось так, что за пару лет практически полностью обновился состав труппы и никто из присутствующих никогда не работал с ним лично, что лишь подогревало любопытство. Гул усиливался, казалось, многие уже даже стали забывать ради чего вообще они все тут собрались. В следующее мгновение дверь репетиционного зала распахнулась, и с порога в общий шум голосов отчетливо влилась фраза:       – Неужели я пришел последний?       На несколько мгновений в помещении воцарилась мертвая тишина, которую вскоре разбавили перешептывания.       В дверном проеме стоял высокий молодой человек. Первыми в глаза бросались бежевый демисезонный плащ, копна густых каштановых волос и цепляющий взгляд карих глаз. Только появившись, и явно не успев даже осмотреться, он точно не успел бы пристально разглядеть каждого в отдельности, но на какое-то мгновение сложилось стойкое и весьма пугающее ощущение, что тебя видят насквозь. Чуе пришлось приложить усилие, чтобы стряхнуть с себя это странное наваждение.       Новоприбывший очаровательно улыбнулся и с видом святой невинности двинулся вглубь зала, абсолютно не реагируя на пропитанную напряжением атмосферу, будто вовсе не замечал ее. Также, судя по всему, он не замечал направленных на него взглядов буквально каждого из присутствующих, впрочем, как и своего катастрофического опоздания. Складывалось впечатление, будто все происходящее для него в порядке вещей и не является чем-то из ряда вон выходящим.       Походка молодого человека была легкой, неспешной и на первый взгляд даже казалась небрежной. Однако стоило только присмотреться, как становилась очевидной обманчивость этой небрежности – движения вовсе не были неаккуратными, они были наполнены уверенностью и тем редчайшим сортом пластики, которая гипнотизирует своей природной грациозностью. Это замечали абсолютно все окружающие, и если профессионалы тут же отмечали про себя этот момент, то остальные, кому хоть раз доводилось сталкиваться с подобным, завороженно следили за каждым движением, не отдавая себе отчета в том, почему так сложно оторвать взгляд от этого человека. Длинный плащ, хоть и был достаточно свободного кроя, выгодно подчеркивал рост молодого мужчины, совершенно непостижимым образом акцентируя внимание на стройной фигуре. Было очевидно, что на любом другом человеке этот предмет гардероба смотрелся бы в лучшем случае просто «пресно», а в худшем – и более вероятном – моментально превратил бы своего владельца в паршивую карикатуру на персонажа из детективной драмы в стиле нуар. В данном же случае, плащ не только не портил образ владельца, но и прибавлял тому некий шарм.       Молодой человек непринужденно прошелся через весь зал, осматриваясь. Причем складывалось впечатление, будто обстановка и стены помещения интересовали его гораздо сильнее, чем замершая в ожидании и перешептывающаяся толпа танцовщиков, с которой ему предстояло работать.       Остановившись и, в очередной раз, обведя глазами ряд зеркал на стенах и станки он задумчиво постучал указательным пальцем по уголку губ и практически с детской непосредственностью произнес:       – Надо же, а здесь и впрямь ничего не изменилось.       Его взгляд продолжал блуждать по предметам обстановки, пока не зацепился за что-то, что тут же заставило прервать акт ностальгического созерцания интерьерных достопримечательностей и сконцентрироваться на новом объекте. Карие глаза в обрамлении темных ресниц распахнулись шире и цепко ухватились за человека в дальнем углу. Губы из отстраненной задумчивой ухмылки растянулись в довольную улыбку. Широко раскинув руки, шатен устремился прямиком к цели. Труппа, озадаченно наблюдавшая за действиями новоприбывшего постановщика – который, к слову, до сих пор даже не представился и не извинился за опоздание – окончательно убедилась, что у нового режиссера не все в порядке с головой, и когда тот, явно заприметив кого-то в толпе, целенаправленно устремился к жертве, стремительно расступилась перед ним в попытке установить безопасную дистанцию с предположительно нестабильным и однозначно непредсказуемым субъектом.       В несколько быстрых широких шагов преодолев почти всю ширину зала, молодой человек останавливается перед преклонного возраста мужчиной в строгом черном костюме-тройке и, ухватив его обеими руками за плечи и не дав вымолвить и слова, радостно восклицает:       – Хироцу-сан! Вот это встреча! Вы что же, все еще в строю, да? Впрочем, а как же иначе, без вас в этом месте не осталось бы ничего святого! Пропадет без вас мировой театр, Хироцу-сан, что вы так головой качаете, я же абсолютно серьезно!       Остальные присутствующие растерянно наблюдали за происходящим. Рюро Хироцу был одним из «ветеранов» театра и работал тут уже не первый десяток лет. Хироцу-сан был профессиональным пианистом, однако достаточно рано покинул большую сцену и обосновался в оркестре тетра, а так же служил постоянным аккомпаниатором для балетной труппы. Своей первоклассной игрой и исключительными порядочностью и манерами он практически сразу завоевал беспрекословный авторитет в коллективе, а по прошествии стольких лет стал живой легендой в глазах молодого поколения. Благородная седина мужчины всегда была аккуратно уложена, а небольшая бородка и монокль на золотой цепочке придавали ему солидности. К нему относились с трепетным уважением, и никому и в голову не могло прийти, что кто-то может вот так вот запросто наброситься на самого Хироцу-сана и вцепиться в него так, будто они оба старинные приятели, которых свела совместная служба в армии, а потом злодейка-судьба развела их жизненные пути лет эдак на двадцать.       – Я тоже рад видеть те-… Вас, Дазай-сенсей. – Несмотря на сдержанный и подчеркнуто вежливый тон, во взгляде старика читалась искренняя радость и что-то еще, что-то почти неуловимое, но очень похожее на отеческую гордость. – Полагаю, теперь мы можем начинать?       – Бросьте эти ваши формальности, Хироцу-сан. В нашем с вами случае в них нет ни малейшего смысла. Я не вижу причин для того, чтобы вы перестали ко мне обращаться как раньше. – губы шатена изогнулись в полуулыбке, однако его взгляд на несколько мгновений стал серьезным, и он аккуратно убрал руки с плеч мужчины.       В следующее мгновение, молодой человек огляделся вокруг, словно только что заметил остальных присутствующих, и чуть повысив голос произнес:       – Ах да, пожалуй, мне стоит представиться. Осаму Дазай. Думаю, не имеет смысла вдаваться в подробности и объяснять кто я, так как вы сами прекрасно знаете, зачем вы здесь, а с оглашением дополнительной информации, я уверен, и без меня справились местные сплетники. У вас и без того было предостаточно времени не подготовку, так что перейдем к делу. Прошу вас, Хироцу-сан!       Толпа оживилась, и танцовщики рассредоточились по залу, занимая места у станков. Выбрав удобную позицию и продолжая разминать мышцы, Чуя пытался осмыслить все увиденное и заодно подавить нарастающее чувство раздражения, которое будто вулканическая лава постепенно поднималось откуда-то изнутри и вызывало ощущение неприятного зуда под кожей, мешая сосредоточиться.       Не смотря на все свои вполне оправданные опасения, у Чуи, по факту, не было ни одного серьезного повода испытывать неприязнь к новому постановщику – ведь даже учитывая его наплевательское отношение к пунктуальности и прочим социальным условностям, он пока не сделал ничего, что можно было бы посчитать действительно из ряда вон выходящим. Однако нервные окончания продолжало обжигать злым напряжением. Накахару в Дазае раздражало абсолютно все: его неспешная походка, его мягкий тембр голоса и манера растягивать слова, его задумчиво-равнодушный взгляд и то, как губы изгибались отстраненной ухмылке. И больше всего бесило то, что эти эмоции были абсолютно иррациональными. Увидев как, даже не сняв плаща, Дазай не долго думая, развалившись, устроился на софе у стены напротив, Чуя заставил себя сделать несколько глубоких вдохов сконцентрироваться на работе.       Учитывая, что времени на разогрев у труппы была масса, Дазай сразу задал им несколько комбинаций связок, периодически подкидывая новых элементов. И вроде бы процесс пошел, танцовщики оживились и работали слаженно, демонстрируя отлично поставленную технику и чувство ритма, однако молодой режиссер, явно не собираясь покидать насиженное место, лишь водил отстраненным взглядом по толпе, ни на ком особо не задерживаясь. Затем, в какой-то момент, он и вовсе достал из кармана смартфон и устремил все свое внимание на экран. Чуя был в крайней степени озадачен такой незаинтересованностью в рабочем процессе. Это настолько не вписывалось в адекватное представление о работе постановщика, что заставляло усомниться в нормальности собственного восприятия. И когда Чуя уже вроде нашел для себя хоть сколько-нибудь разумное объяснение происходящему и приготовился списать все на важный звонок или срочное сообщение, ему случайно, краем глаза, удается выцепить экран телефона. Дазай увлеченно составлял в ряды цветные шарики, заставляя их взрываться, при этом как ни в чем ни бывало продолжая периодически надиктовывать новые комбинации элементов труппе. Осознав увиденное и задохнувшись от шока, Чуя чуть было не влетел со всего размаху в соседа, в последний момент избежав фатального столкновения своего лица с чужим локтем. На ходу переводя дыхание и начиная новую связку, Чуя ощущал как заведомо копившееся внутри раздражение начинает стремительно закипать, набирая градусы. Просто немыслимо! Они тут всем гребаным составом гребаного Йокогамского театра битых полчаса перед ним выплясывают, а он в аркады режется! Состояние аффекта неумолимо подступало и, почувствовав, что вот-вот начнет сбиваться даже с элементарного ритма, Чуя поистине титаническим усилием воли заставил себя сконцентрироваться исключительно на музыке и движениях, рассудив, что проще всего будет сейчас просто игнорировать существование Дазая - и отработает нормально, и сбережет нервную систему - поэтому категорически решил, что по возможности не будет смотреть в ту сторону – так спокойнее.       Вот только не обращать внимания на Дазая оказалось не так-то просто. Осаму Дазай оказался из того типа людей, которые умудряются приковывать к себе все внимание, не прилагая к этому никаких усилий. Даже когда тот молчал и не давал никаких указаний, Чуя постоянно цеплялся за него взглядом, как только долговязая фигура оказывалась в поле его зрения. Злился и продолжал наблюдать.       Спустя несколько минут, смену аккомпанемента и пары новых связок, когда Чуе наконец удалось нащупать некое подобие душевного равновесия, дверь зала тихо приоткрылась, бесшумно впуская внутрь Хигучи. Та, прошмыгнув по стеночке, ни в коем случае не желая прервать столь ответственное мероприятие, подошла к Дазаю и, наклонившись, что-то прошептала, привлекая его внимание. Чуя этого даже не заметил бы, если бы не раздавшееся в следующее мгновение на всю студию:       - О, какая приятная неожиданность! Чем обязан я внимаю столь прекрасной леди?       Застигнутая врасплох Хигучи мигом залилась краской и начала что-то растерянно лепетать про списки танцовщиков, которые она должна ему передать, после чего принялась с жаром извиняться за то, что не смогла найти "господина режиссера" еще до начала отбора, вызвав тем самым у Дазая прилив азартного оживления.       Изобразив на лице самую дьявольскую улыбку из возможных и сверкнув глазами, Дазай ударился во флирт. На Хигучи обрушился поток высокопарных комплиментов.       Выполняющий в этот момент арч* Чуя, прогибаясь корпусом назад, пропустил непосредственно сам момент встречи режиссера с прекрасным, и лишь завершив связку элементов серией аккуратных пируэтов, узрел происходящее перед собой и порадовался, что в связке не было ни одного жете** или сисон*** - да и вообще чего угодно, содержащего в себе прыжки - иначе, однозначно грозила жесткая посадка. Было очевидно, что ему удалось застать самую кульминацию. Глазам предстала весьма эффектная мизансцена, которая однозначно выводила весь сегодняшний вечер на новые высоты абсурда.       Дазай, передвинувшийся на самый край софы - максимально близко к застывшей Хигучи, обхватил обеими руками ладонь опешившей ассистентки, умудрившись при этом одним коленом опуститься к полу, что придавало всему происходящему налет академической драмы и представляло собой позу наиболее подходящую для предложения руки и сердца. В Европе конца девятнадцатого века, разумеется.       Ошарашенная Хигучи стояла, боясь шелохнуться и завороженно глядя на молодого мужчину у своих ног словно кролик на удава, испуганно прижимая к себе бумаги, из-за которых собственно здесь и оказалась.       К этому моменту, изначально незамеченная большинством, ситуация стала центром всеобщего внимания. Завершившие последнюю связку элементов танцовщики растерянно мялись на своих местах, так как новые указания внезапно перестали поступать. Даже Хироцу в итоге вынужден был перестать играть.       Дазай же, абсолютно не замечая всеобщего замешательства, с чувством выдал свой любимый пассаж:       - Признайтесь, вы хоть раз мечтали о том, чтобы с сбежать с кем-то особенным и быть вместе до гробовой доски? О, а еще лучше, воссоединиться с ним в смерти! Ведь что еще, как не смерть, способно сблизить две души, сделав их союз вечным!       И без того шокированная Хигучи, казалось, совсем утратила связь с реальностью. Работа в студии встала окончательно. Пораженная труппа растерянно замерла, не зная, что делать дальше и озадаченно переглядывалась, успевая активно перешептываться.       Отойдя от первого шока, Чуя понял, что для него это уже слишком. Это была последняя капля. Последняя капля в чаше благоразумного терпения и вымученного игнорирования. Кашлянув, он громко произносит:       - Извините, конечно, что я вас прерываю, но не кажется ли господину режиссеру, что ему стоит уделить немного своего драгоценного внимания нам всем и заняться наконец тем, ради чего мы все здесь собрались сегодня?       Чуя хоть и попытался говорить спокойно, но слова его так и сочились праведным гневом. Особый упор он сделал на обращении "господину режиссеру", нагрузив слова полномерным масштабом негодования до такой степени, что перейдя на опасно-низкие интонации, почти что прорычал это.       В следующее мгновение ситуация перешла в то самое состояние, которое в пьесах принято описывать емким и выразительным понятием "немая сцена". Тишина воцарилась оглушительная. В воздухе отчетливо повисло всеобщее, единогласно невысказанное "пиздец".       Дазай же, пока все впали в состояние глубокого ступора, чуть склонил голову и коротко, но весьма искренне рассмеялся. Вскинувшись, он мгновенно и безошибочно отыскал взглядом источник претензии, при этом моментально утратив всяческий интерес к ассистентке, будто ее и не было никогда . Он внимательно разглядывал пышущего гневом рыжего парня, стоящего практически напротив. Выразительные брови были сведены, демонстрируя всю степень нанесенного личного оскорбления, а из под них на Дазая дерзко и прямо взирали полыхающие синевой глаза. Вечер становился по-настоящему интересным.       Не отрывая пристального взгляда от Накахары, Дазай легко поднялся с диванчика и, подойдя почти вплотную к Чуе, еще несколько мгновений продолжал поединок взглядами, с восторгом отмечая, как глаза напротив буквально пытаются сжечь его заживо. Затем, разорвав зрительный контакт, он оборачивается и обращается уже ко всему коллективу:       - Что ж, это похоже действительно мой промах. Я имел возможность увидеть вас за работой, а вот ответной возможности вам не предоставил. Это и правда нечестно с мой стороны. Так что сейчас мы попробуем с вами еще раз.       На этих словах он разворачивается, избавляясь от плаща и сбрасывая его на софу, и натыкается взглядом на Хигучи. Она так и продолжала стоять все это время как вкопанная, отчаянно прижимая к себе бумаги. Заметив у нее в руках списки танцовщиков, он протягивает руку к бумагам и, не дождавшись никакой реакции, сам вытаскивает их из мертвой хватки ассистентки. Пробежавшись взглядом по строчкам, он снова поднимает взгляд и, видя, что растерянная девушка все еще стоит перед ним, произносит:       - Вы свободны.       Он говорит это легко и спокойно, однако тон однозначно отвергает любые возражения и промедление. Очнувшаяся Хигучи, собираясь в очередной раз извиниться и распрощаться, поднимает глаза и на мгновение снова теряется, наткнувшись на ледяной и абсолютно равнодушный взгляд. Судорожно кивнув, она начинает пятиться к выходу и почти выпрыгивает за дверь.       Отложив списки, дазай оборачивается к труппе и, потерев ладони друг о друга, широко ухмыляется:       - Начнем же! Хироцу-сан, прошу вас!       Танцовщики заняли свои позиции, и работа закипела. Дазай с ловкостью перемещался среди движущихся тел на этот раз находясь в самом эпицентре процесса.       Не смотря на то, что добился своего, Чуя ощущал смутное подозрение, что все прошло слишком гладко. И предчувствия его не обманули. Дазай начал наращивать темп и сложность связок, заставляя работать в полную силу и доводя до седьмого пота. Ошалевший от внезапных "олимпийских" нагрузок коллектив работал на пределе возможностей. Чуя успел поймать на себе несколько неодобрительных взглядов коллег, которые явно не оценили то, к чему привела его инициативность. Однако Чуя плевать хотел как на любые недовольные взгляды в частности, так и на мнение окружающих в целом, а тяжелой работы никогда не боялся и даже любил. Проблема была в другом. Дазай не только успевал на ходу генерировать и озвучивать новые комбинации связок, он беспрестанно комментировал все происходящее. Подгоняя и замечая все мелочи, вплоть до градуса наклона тела и напряжения мышц, он успевал высказать каждому, абсолютно не стесняясь в выражениях. Чуе же посчастливилось получить львиную долю внимания нового режиссера. Ему не просто доставалось больше всех, но вдобавок ко всему, в то время как остальным прилетала пусть и грубая, но оправданная критика, то на Чую сыпались абсолютно абстрактные замечания и дурацкие подколки, выводящие из себя настолько сильно, что он лишь чудом продолжал попадать в ритм.       Начал Дазай с того, что отойдя к стене и оглядывая всю труппу издалека, прищурился и, склонив голову чуть вбок, наигранно задумчиво изрек:       - Мори-сенсею сказочно повезло, что здание театра куда меньше, чем Большой или Сан-Карло, иначе вашего ведущего солиста просто невозможно было бы разглядеть, сидя дальше четвертого ряда партера даже в бинокль.       Чуя напряг всю имеющуюся у себя силу воли и с достоинством проигнорировал выпад, это становилось уже делом принципа.       "А я-то думал, что это все страшилки, а оказывается и правда если будешь часто таскать партнершу на себе - не вырастешь"       Раздалось спустя некоторое время прямо за спиной. Чуя шумно втягивает носом воздух, не прекращая двигаться. Сказано это было с такой интонацией, что он ни секунды не сомневался, что этот ублюдок сейчас улыбается. Возникла навязчивая потребность следующим фуэте прописать заносчивой сволочи прямиком в челюсть.       "Девушки, я бы на вашем месте опасался такой конкуренции, с таким темпераментом и миниатюрностью, он один за всех лебедей в "озере" отпрыгает, без работы останетесь!"       О, так эта сволочь еще и на публику играть любит! Нет, нельзя позволить себе поддаваться на настолько дешевые провокации.       "Я конечно знал, что в том году государство урезало размеры финансирования театров, но я понятия не имел, что урезали еще и размер солистов"       В глазах стремительно потемнело. На очередном элементе вместо глубокого успокоительного выдоха вырывается презрительное сипение, которое чуть не сбивает дыхалку. В попытке сохранить собственное достоинство и остатки рассудка, Накахара всю агрессию направляет в движения.       "Тише-тише, если будешь и дальше так отчаянно накручивать фуэте, то меня посадят за эксплуатацию детского труда."       Сдерживаясь из последних сил, Чуя напоминает себе, что Дазай далеко не первый человек, который считает его рост невероятно увлекательной темой для шуток, однако, к своему вящему ужасу, он осознает, что еще ничьи шутки его не выводили так, как его выводят из себя даже самые банальные и плоские комментарии этого придурка.       "Смазываешь конец уже второй связки подряд. Я понимаю, что я неотразим, но если ты перестанешь прожигать меня взглядом хотя бы на минуту, то возможно, следующая выйдет менее убого".       Все. Это уже переходит все мыслимые и немыслимые границы! Он может и не вышел ростом, но неконструктивную критику своей техники он слушать не собирается! Накопившаяся до предела ярость вскипает за секунду, выбрасывая Чую в фееричный ослепляющий аффект. Последней здравой мыслью, успевшей промелькнуть до того как сознание заволокло яростью, было соображение, что между убийством и скандалом, стоит предпочесть скандал, каким бы привлекательным не казался первый вариант. Чуя останавливается прямо посреди выполнения очередной связки и, вцепившись взглядом в Дазая, начинает медленно двигаться прямо на него:       - Ну все. С меня достаточно! Я понятия не имею, что ты о себе возомнил, но каким бы охерительным постановщиком ты ни был, это не дает тебе права вести себя как законченный мудак! Так как я очевидно максимально неподходящая кандидатура, то я не вижу никакого смысла находиться здесь больше ни одной гребаной минуты! А если у вас, господин режиссер, какие-то комплексы или фетиши, связанные с размерами, то это исключительно ваши проблемы!       Последние фразы Чуя прорычал, стоя уже вплотную к Дазаю, и не сводя с него испепеляющего взгляда. Дазай же завороженно наблюдал как раскрасневшийся, взъерошенный и насквозь взмокший от интенсивного прогона, тяжело дышащий солист пытается убить его взглядом, и понимал, что это именно то, что нужно. На последних словах Чуя в обличающем жесте от души ткнул Дазая несколько раз пальцем в грудь, после чего стремительно вылетел из зала, хлопнув дверью с такой силой, что на стенах задрожали зеркала.       В помещении воцарилась гробовая тишина, которую через несколько мгновений нарушил Дазай, внезапно искренне рассмеявшись. В глубине души, он понимал, что пожалуй, слегка перестарался, но небеса! Оно того стоило! Он и сам не понимал с чего его так понесло, однако испытал от произошедшего первобытный восторг нашкодившего школьника. Мысль же о том, когда он испытывал подобные эмоции в последний раз и испытывал ли вообще, он предпочел задвинуть куда подальше как недостойную внимания. Впервые в жизни он чуть было на самом деле не забыл о работе. Но "чуть" не считается, поэтому он переключил свое внимание на притихшую труппу. Танцовщики же, которые сначала затаив дыхание ожидали продолжения скандала, оказались совершенно сбиты с толку реакцией Дазая на произошедшее, в связи с чем окончательно утвердились в том, что оказались в лапах законченного психа, и теперь боялись даже пошевелиться, лишь бы не привлекать внимание непредсказуемого режиссера.       Окинув импровизированную выставку восковых скульптур перед собой, Дазай перешел к делу:       - Итак. В принципе, мне достаточно было первых десяти минут, но зато у меня была возможность утвердиться в своих выводах, а у вас - неплохо размяться. Так что все вышло даже лучше. Я не собираюсь заморачиваться со списками, поэтому просто назову сейчас номера тех, с кем я собираюсь работать, этого будет вполне достаточно. Так, мне нужны третий, четвертый, десятый, седьмой, девятый и шестнадцатый. Да-да, вот вы, шестнадцатый номер. Вас уже, судя по всему, года три держат в кордебалете, я прав? - Молодой человек, к которому обращались робко вышел из задних рядов на первый план и, смущенно кивнув, растерянно уставился на постановщика. - Тут нечему удивляться, мне нет нужды заглядывать в списки, я прекрасно вижу кто из вас где танцует, что не имеет для меня абсолютно никакого значения, и вот лично вас Мори явно передержал в массовке. И вам, номер пять, тоже нечему удивляться. То, что вы почти солист, не играет никакой роли, так как у вас, очевидно, не более чем полгода назад была травма левой ноги, я ведь прав? Не перелом, конечно, но на лицо травма связок коленного сустава. Вы не восстановились до конца, боясь потерять свои позиции в труппе, и как итог, у вас скованы движения всей левой нижней части корпуса. И если вы перестанете вести себя как упертый идиот, то потратите этот сезон на восстановление, пока не угробили себе мениск и не закончили свою карьеру запасным в кордебалете.       Все изумленно переглянулись, а парень с номером пять на груди оторопело уставился на Дазая. О травме кроме него самого, руководства и нескольких человек из основного состава не знал никто. Он потратил кучу сил на восстановление, и даже Мори утвердил его в состав на этот сезон, так как травма почти не давала о себе знать.       Уловив атмосферу всеобщего замешательства, Дазай лишь раздраженно отмахнулся:       - О, да ладно вам! Этого не заметит только слепой, у него же нога почти деревянная! Если бы хоть кто-то из вас дал себе труд раскрыть глаза и посмотреть внимательно, вы бы это увидели! Так, значит все слышали слышали номера, которые я назвал? Да, мне нужны вот вы шестеро, и самое главное, передайте вашей рыжей истеричке, что он тоже утвержден. Что ж, на этом все, все свободны!       Хлопнув ладонями, Дазай развернулся и, подхватив плащ, летящей походкой покинул зал, оставив труппу переваривать столь богатый событиями вечер. Направляясь к выходу он поймал себя на том, что все еще чувствует тот непривычный душевный подъем, и такое дурацкое, но такое искреннее удовлетворение. Все оказалось гораздо интереснее, чем он ожидал.