Язык тела

      

Improvisation - (фр.) импровизация

      — Да, Мори-сенсей. Да, я все понимаю и не собираюсь отказываться от роли только из-за случившегося, в конце концов я профессионал, а не капризная истеричка. — прижимая телефон к уху плечом, Чуя безуспешно пытался вскрыть упаковку никотиновых пластырей. Язычок целлофановой оболочки упорно не отковыривался, а худрук на том конце трубки продолжал агитационную кампанию, не смотря на то, что Чуя даже не пытался с ним спорить.       За последние двое суток Чуя был истерзан вниманием. Его показательное выступление на отборочных произвело неизгладимое впечатление, и спустя несколько часов об инциденте знал весь состав театра поголовно. Однако, как известно, показания свидетелей не удовлетворяют любопытство, а лишь распаляют его, наполняя жаждой узнать все из первых уст. Узнать в подробностях и с личными комментариями. В обмен же на такой эксклюзив, каждый с удовольствием делится своим веским мнением по обсуждаемому вопросу, а самые щедрые душой даже отдают свой бесценный совет в довесок. Именно поэтому на Чую обрушился поток расспросов со стороны самых активных участников коллектива. Всем не терпелось лично узнать согласится ли Чуя на участие в проекте. И вот теперь, его вызвонил сам Мори и на протяжении уже двадцати минут аккуратно, но чрезвычайно настойчиво рекомендовал ему "не отвергать сгоряча" предложение Дазая. Сенсей старательно расписывал карьерные перспективы от такого творческого союза и головой ручался, что если Накахара сможет выдержать совместную работу с Дазаем, то ни за что не пожалеет о результате.       Чуя прекрасно знал, что Мори действительно беспокоится о нем и делает все возможное, чтобы максимально раскрыть его потенциал. Более того, Накахара и сам пришел к подобному решению, однако за эти два дня он настолько устал обсуждать это снова и снова, что на данный момент и без того малоприятная тема не вызывала у него в душе ничего, кроме острого приступа раздражения.       Внезапно поддавшаяся упаковка выскальзывает из пальцев, и пластыри веером рассеиваются по полу. Сделав глубокий вдох и стараясь сохранять спокойствие Чуя предпринимает попытку вежливо свернуть разговор:       — Вам правда не о чем беспокоиться. Я уже подтвердил свое согласие и сегодня первый сбор по проекту, на который, кстати говоря, мне уже пора собираться, так что, извините, Мори-сенсей, до свидания! — выпаливает на одном дыхании, к концу фразы переходя на скороговорку, и сбрасывает вызов.

***

      Услышав короткие гудки, Мори ухмыляется и откладывает телефон в сторону, поднимая глаза на гостя, расположившегося в кресле напротив:       — Еще чаю?       — Вы уверены, что это действительно хорошая идея - сводить их в одном проекте, если они настолько не сошлись характерами с первой же встречи? Накахара-кун, безусловно, наш лучший солист, однако я думаю, при желании, мы могли бы предложить Дазаю альтернативу?       Тихо рассмеявшись, Мори встает, плавно обогнув свой рабочий стол и остановившись напротив собеседника, медленным движением, тянется за опустевшей чашкой в чужих руках. Фукудзава внимательно и не отрываясь смотрит на мужчину перед собой, ожидая ответа. Забирая чашку, Мори задерживает движение, коснувшись пальцев и, глядя на красивые крупные ладони, про себя отмечает, что не знает больше ни одного человека, которому бы настолько подходила традиционная японская керамика – даже самая примитивная дешевая пиала смотрелась в руках директора как вершина искусства. Разрывая прикосновение Мори впервые за долгое время отстраненно жалеет, что носит перчатки.       Лишь наполнив обе чашки великолепным сенча и аккуратно отставив в сторону заварочный чайник, худрук, позволив себе присесть прямо на край стола и скрестив руки на груди, наконец заговаривает:       — Я не просто считаю это хорошей идеей, я убежден в том, что это лучший шанс, что мог представиться. Накахара единственный из всех, с кем я хоть раз работал, кто не только не уступает Дазаю в темпераменте, но и сможет дать ему жесткий отпор. Более того, они оба невероятно талантливы, и несмотря на то, что природа их талантов полярно разная, удержаться в рамках одного проекта им позволит их невыносимое врожденное упрямство. Они станут очень сильным дуэтом. Если, конечно, не прикончат друг друга на первой же репетиции.       Мори ухмыляется, представляя себе фатальное столкновение темпераментов своих учеников, однако глубоко внутри он ощущает тот самый голос интуиции, который почти кричит, что последствия недавних событий обещают быть, по меньшей мере, крайне занимательными.       — Что же, я полностью доверяю вашим выводам, в конце концов, кому как не вам знать ваших же учеников. Полагаюсь на вас, Мори-сенсей.       Фукудзава отпивает глоток, с удовольствием ощущая как характерный привкус сенча мягко раскладывается на едва уловимые оттенки, и решает, что позволит себе наглость задержаться в кабинете художественного руководителя еще на одну чашечку. Исключительно из-за слабости к хорошему чаю разумеется.

***

      По мере того, как приближался к зданию театра, Накахара становился все мрачнее. Впервые на своей памяти он идет на работу в таком отвратительном настроении. Это заставляет злиться еще сильнее, ведь мало того, что этот чертов Дазай оказался больным на всю голову придурком, так он еще посмел повлиять на рабочий настрой Чуи. Работа - это святое, работа - это личное. Никто никогда не мог и на градус изменить его отношение к работе, и вот теперь, Чуя вышел из себя еще даже не успев приступить к репетициям. Этот факт просто не укладывался в сознании и моментально вошел в личный список "непростительных грехов". И как бы Накахара не уговаривал самого себя не допускать больше срывов и не идти на конфликт, в глубине души он прекрасно осознавал, что если Дазай умудрится устроить подобное еще раз, то он за себя не ручается.       Распахнув дверь раздевалки, Чуя быстрым шагом проходит к своему привычному месту, не глядя буркнув приветствие коллегам. Переодеваясь, он чувствовал на себе любопытные взгляды, однако никто не решался спросить что-либо, так как от Накахары отчетливо исходила весьма угрожающая аура. Чуя догадывался, как должно быть он сейчас выглядит со стороны, однако, на данный момент, был только рад этому, потому что наконец-то смог прервать тот нескончаемый поток вопросов, который начал уже порядком действовать на нервы. Пусть обсуждают это сколько влезет, если им так хочется, главное чтобы это проходило без его непосредственного участия, и если для этого нужно было продемонстрировать дражайшему коллективу зверскую морду человека, способного на массовое убийство, то пусть так, он совсем не против.       Разогревался в зале Чуя так же поодаль от остальных, пытаясь привести мысли в порядок и сфокусироваться исключительно на предстоящей работе. Вот только поток размышлений раз за разом спотыкался о тот факт, что Дазай опаздывал. Опять. И это нисколько не помогало усмирить вновь нарастающее чувство раздражения.       Спустя сорок минут от назначенного времени дверь зала распахивается, впуская хореографа. Дазай бодрым шагом пересекает зал, снимая на ходу плащ и по-хозяйски скидывая его прямиком крышку стоящего в углу рояля. Окинув взглядом присутствующих, на мгновение цепляется взглядом за Накахару и, довольно дернув уголком губ, резюмирует:       ― Смотрю, все в сборе. Что ж, прекрасно. Не вижу смысла затягивать, перейдем сразу к делу. ― обойдя зал по широкой дуге, на ходу оглядывает каждого из присутствующих взглядом, каким оценивают собак на выставке.       “Еще бы под хвост заглянул” ― уцепился за проскользнувшее в сознании сравнение Накахара. В продолжение ассоциативного ряда о собаках мозг услужливо подкинул самый яркий из известных ему образов ― Расёмона. “Ха, попробовал бы ты так же разглядывать акутагавино чудовище! Я бы посмотрел, что с тобой бы сделалось, позер”. Сознание моментально визуализировало сцену столкновения хореографа с машиной для убийств. Вот только вместо ожидаемого наслаждения кульминацией, где придурку-постановщику откусывают бошку, Чуя внезапно ловит себя на том, что больше всего хотел бы увидеть как с Дазая слетает вся его непробиваемая самоуверенность вместе с этим дурацким отстраненно-снисходительным выражением и бесконечными ухмылками. “Ну а потом уже можно и голову отгрызть”. Сам того не замечая, Чуя усмехается собственным мыслям.       ― Приятно видеть, что ты в таком приподнятом настроении готов приступить к работе. Ты всегда так задорно берешься за дело? ― Чую выталкивает из потока мыслей. Нагулявшийся по залу Дазай стоял напротив собравшихся и явно собирался приступить к обсуждению деталей постановки. На его губах играла легкая насмешка. Накахара лишь фыркает и ничего не отвечает, игнорируя провокацию.       ― В любом случае, твой настрой не может не радовать, ведь вся работа будет зависеть от тебя.       Чуя стойко выдерживает пытливый взгляд и, принципиально не отводя глаза, сдержанно уточняет:       ― Хочешь сказать, что отдаешь мне ведущую партию? ― несмотря на подчеркнуто отстраненный тон, обращается на “ты”. Обычно уважительно соблюдающий субординацию со старшими и более опытными коллегами, Чуя физически не может обращаться к Дазаю на “вы”. Тот же не только позволяет, но и сам отбросил любые формальности общения, причем складывалось впечатление, что он в принципе ― по жизни ― границ никаких не видел. Или видел, но плевать хотел. А больше всего напрягало то, что сталкиваясь с Дазаем Чуя сам переставал их ощущать.       ― Единственную партию.       ― В каком смысле? ― Накахара начинает ощущать как накатывает волной неприятное предчувствие подвоха.       Дазай шумно вздыхает, раздраженно закатывая глаза, всем своим видом демонстрируя, что не в восторге от того, что ему приходится разжевывать совершенно очевидные на его взгляд вещи:       ― В прямом. Сильно сомневаюсь, что у слова “единственный” в данном случае могут быть иные трактовки. Однако отбирал я вас по способности управляться со своим телом, а не с мозгами, так что объясняю доступнее: как вы могли заметить по вашему количеству, постановка будет, скажем так, минималистичная. Почти камерная. Признаться, я изначально планировал достаточно активное взаимодействие солиста с группой и несколько больших групповых композиций, однако, план слегка изменился. ― вновь оборачивается к Накахаре, ― Ты будешь танцевать один.       В ответ на ошарашенные взгляды танцовщиков Дазай вскидывает ладонь в предупреждающем очевидный вопрос жесте:       ― Я не договорил. Мне все еще нужна группа, но ее основной задачей будет при необходимости добавлять динамики действию и акцентировать внимание на солисте. Следовательно, вся ваша хореография будет целиком и полностью зависеть от ведущей сольной партии, а поэтому все, кроме Накахары, свободны. К общим репетициям приступим позже, когда разберемся с нашим соло.       Растерянные от такого внезапного поворота событий танцовщики потянулись на выход, перешептываясь и бросая любопытные взгляды на остающихся наедине мужчин.       Чуя отмирает, когда за последним выходящим закрывается дверь. Все это время, он пытался осознать, во что же он вляпался. Ему не просто отдали ведущую партию, ему доверили моноспектакль. Профессиональная мечта любого танцовщика. Да еще в постановке хореографа с международным признанием. Хореографа, который оказался самым раздражающим человеком из всех, с кем когда-либо доводилось работать Накахаре. Самым раздражающим человеком, с которым ему предстоит теперь работать один на один. Хлопок закрывшейся двери возвращает в реальность, заставляя осознать, что они остались только вдвоем.       Чуя отстраненно понимает, что понятия не имеет, чего можно ожидать от психа-хореографа, и поэтому затрудняется в выборе тактики собственного поведения. Оппонент же, как назло, никак себя не проявлял, не позволяя даже отдаленно предсказать собственные действия. С того самого момента, как он закончил говорить и отпустил остальных, Дазай все свое внимание переключил на Накахару, будто они и вовсе с самого начала тут находились исключительно вдвоем. Он стоял, привалившись к поручню станка и молча, не отрываясь смотрел на солиста с нечитаемым выражением.       То ли из принципа, то ли из недоверия, Чуя молчал в ответ. Он понимал, насколько это глупо, но ничего не мог с собой поделать ― Дазай вызывал в нем абсолютно неконтролируемое желание все подряд делать назло и вопреки, причем до того, как успеет об этом подумать.       Стоя напротив и разглядывая мужчину в ответ, Чуя внезапно цепляется за деталь, на которую ранее не обращал внимание. Сегодня Дазай удосужился снять плащ, а приоткрытый ворот и закатанные по локоть рукава черной рубашки позволяли разглядеть бинты на руках и шее мужчины.       Чуя знал, что до того, как стать хореографом-постановщиком Дазай сам танцевал. Причем не просто танцевал, а был восходящей звездой мирового уровня. Однако так сложилось, что учились они в разных училищах, да и Дазай был на несколько лет старше, так что Чуя ни разу не видел его выступлений лично, а к тому моменту, как Мори принял его в труппу, Дазая там уже не было. Несмотря на это, он прекрасно знал, как о Дазае отзывались и в узких, и в широких кругах, более того, нужно быть глухим и слепым, чтобы не замечать, как о нем говорил сам Мори. Он очень редко затрагивал эту тему, будто намеренно избегая ее, но нескольких раз было более чем достаточно, чтобы понять насколько худрук выделял Дазая, и что ему до сих пор нелегко смириться с его уходом. Саму причину ухода Дазая со сцены Чуя знал только в общих чертах. Насколько ему было известно, произошел какой-то жуткий несчастный случай, который на корню зарубил его карьеру танцовщика. Потенциально сенсационную ситуацию тогда каким-то чудом удалось замять, а потому подробностей практически никто не знал, что в свою очередь наплодило вокруг как самого происшествия, так и самого Дазая такое количество слухов, которые от обилия начали мутировать в совершенно бредовые байки, что до правды было практически невозможно докопаться. Чуя же слухи не любил и им не доверял, да и вообще всегда был равнодушен к сплетням, поэтому в подробности истории в свое время не вдавался. Сейчас же он смотрел, как светлая эластичная ткань охватывает развитые предплечья, подчеркивая их форму и приковывая взгляд к красивым крупным, но изящным кистям рук с ровными длинными пальцами. Внутри шевельнулось мимолетное желание узнать, что же скрывается под этими бинтами, что произошло тогда, что заставляет его до сих пор скрывать свое тело под ними. Однако это чувство тут же испарилось, вытесненное осознанием, что во-первых Чуя, черт побери, пялится, а во-вторых, что Дазай все еще продолжает молча смотреть на него. Это начинало не на шутку нервировать. Чуя встретился с лукавым взглядом, который только казался легким и непринужденным, а на самом деле пристально изучал с дотошностью и хладнокровием прозектора, делающего вскрытие. И не смотря на то, что он с вызовом смотрел в ответ, ему стремительно становилось до ужаса некомфортно.       Дойдя до очередного рубежа нервного напряжения, Чуя не выдерживает:       ― Мы так и будем тут стоять? Либо начинаем работать, либо я пошел отсюда.       В отличие от напряженного Накахары, готового в любой момент обороняться, Дазай расслабленно ухмыляется и чуть склоняет голову вбок, не отводя взгляда. Он явно чувствует себя хозяином положения, чем неимоверно бесит Чую.       ― Фу, какие мы серьезные! Ты своим невыносимо серьезным лицом рушишь все надежды на неформальную обстановку. Вроде младше меня, а ворчишь как старый дед. ― Дазай театрально всплескивает руками и наигранно закатывает глаза.       “Черт возьми, ему настолько нравится выводить окружающих клоунадой или он действительно придурок?!”. Чуя уже было набрал воздуха в легкие, дабы пояснить, что с ним такое не пройдет и он пришел сюда нормально работать, а не нянькой в детский сад нанимался, как его прерывают. Дазай, моментально отбросивший паясничание, переключается на спокойный и слегка отстраненный тон:       ― Ладно, раз ты так рвешься работать, тогда придется приступать. Ты, я смотрю, не любитель прелюдий. Что ж, тем лучше. Вот только перед тем, как мы приступим к работе над самой постановкой, мне нужно убедиться, что я не ошибся с выбором. Я хочу еще раз посмотреть на тебя.       Увидев как выразительно демонстрируя недоумение изогнулась рыжая бровь, Дазай поясняет:       ― Все очень просто. Ты сразу после училища поступил в эту труппу?       Чуя, не ожидавший подобного вопроса, заторможено кивнул, пытаясь понять к чему тот клонит.       ― Ну предположим. А что, сомневаешься в моей компетенции?       Дазай на это только фыркнул и устало покачал головой:       ― Дело не в компетенции. Поверь, все что надо, касательно техники и физических данных я уже давно увидел. Дело в том, что все эти годы ты находился на воспитании нашего Великого и Ужасного Мори-сенсея, а уж мне ли не знать, как Мори душой и телом предан академическому балету. При всем уважении, глупо отрицать, что у всех его подопечных абсолютно нулевой опыт в современной хореографии. И ты не исключение. Тех скучных этюдов по современному танцу, что дают в училищах, категорически недостаточно, чтобы считать это хоть каким-то опытом, а учитывая, что после выпуска ты сразу попал сюда, то ты абсолютно точно закрепощен классическим балетом. Именно поэтому я хочу проверить, насколько глубоко тебе в мозг загнали академизм, и можно ли с этим работать, или ситуация безнадежна. Так что сейчас я хочу видеть твою импровизацию.       Выудив из кармана телефон Дазай направился к лежащей на полу небольшой портативной колонке. Подключившись к ней и проверив звук, он обернулся к Чуе:       ― Как видишь, на сегодня вечер живой музыки отменяется и стандартного живого аккомпанемента для разминки не будет, так как для нашего с тобой знакомства я подобрал кое-что сам. ― Дазай углубился в поиск нужного плейлиста и не отрываясь от экрана бросил:       ― Чтобы дать тебе как следует разогреться и шанс не облажаться в первые же полторы минуты, я, как великодушный человек, решил начать с чего-то более привычного для тебя. Это будет отрывок из сольной партии Спартака. Знаю, что здесь его ни разу не ставили, однако звучание “классичнее” некуда, а партию ты наверняка видел, и не раз. У тебя минута на подготовку, потом я включаю музыку. Смотри только, не перенапрягись от раздумий ― по тебе видно, что для тебя так активно шевелить мозгами в новинку.       ― Мне нафиг не упали твои скидки. Я здесь для того чтобы работать по-настоящему, а не пищать от восторга перед твоей гениальностью как сопливая выпускница балетной студии. Музыку включишь через полминуты.       Чуя понимал, что сам сейчас усложняет себе работу, однако партию он и правда прекрасно знал ― благо не только видел, но и разучивал в училище ― а уступать этому придурку не собирался. Пусть не думает, что он тут единственный, кто хоть что-то умеет, и засунет себе свое снисхождение поглубже в задницу!       Отойдя на противоположную сторону зала Накахара встал в позицию и целиком настроился на работу, изгнав для себя из окружающей реальности присутствие раздражающего хореографа. Перед мысленным взором вспышками пролетели все известные ему вариации партии, щекоткой мышечной памяти пробегая по телу. Он был абсолютно готов и не считал необходимым скрыть довольную ухмылку ― пусть знает, ублюдок, что ему не удалось застать его врасплох.       С непробиваемо-благодушным выражением лица Дазай жмет на кнопку “плей” и вновь устраивается у стены, скрестив руки на груди и не отрывая пристального взгляда от Чуи.       Ухватившись за первые ноты знакомой музыки, Чуя дожидается нужного момента и начинает движение. Он идеально переходит из элемента в элемент, набирая скорость. Он ловит кайф от риска и больших нагрузок, поэтому добавляет чуть больше прыжков, чем следовало бы, но ни о чем не жалеет. Он прекрасно знает, что делает и полностью контролирует ситуацию.       Когда композиция заканчивается, Чуя нота в ноту с ней завершает последний элемент и оборачивается к Дазаю. Он чувствует себя довольным и даже не запыхался, глядя с вызовом прямо в глаза. Дазай же, все с тем же благосклонным выражением, вскидывает ладони и несколько раз медленно хлопает, эхом прогоняя звук хлопков по тишине пустого зала.       ― Что ж, меньшего я от тебя и не ждал. Сам-то я уже давно убедился, что у тебя все в порядке с классикой, так что это скорее была разминка для тебя. Теперь же я хочу посмотреть на то, чего еще не видел. Вся постановка будет построена не на классике, а на нео-классике, а местами будет вообще минималистичный инструментал. Сейчас ты кое-что послушаешь, а когда я включу во второй раз, ты должен будешь импровизировать. Я полагаю, все ясно?       Последняя фраза заставляет Накахару громко выдохнуть и показательно закатить глаза, скрестив руки на груди. Верно расценив жест, Дазай тянется к телефону.       Из колонки начинает ненавязчиво литься мелодия. К одиноким и мягким шагам фортепиано начинают один за одним добавляться другие инструменты. Акустическая гитара, виолончель, скрипка. За ними последовал легко бегущий ударный ритм. Вплетаясь в звучание друг друга, набирая темп и экспрессию и полностью заполняя собой гулкое помещение. Музыка завораживала и казалась до ужаса знакомой.       ― Эйнауди. Вот это приблизительно то, с чем мы будем работать. И сейчас я хочу увидеть что-то, кроме академических связок. ― заговорил Дазай, сразу как только замолкла колонка, а затем, сделав самое невинное выражение лица, поинтересовался ― Может тебе стоит послушать еще раз?       ― Нет! Просто дай мне пару минут. ― Чуя ответил резче, чем планировал, и раньше, чем успел подумать. Черт с ним, разберется. Он принялся старательно перебирать в памяти все виденные им когда-то этюды современного танца и вспоминать все, что не касалось классического балета. Он даже достаточно быстро смог представить, что именно он будет делать. Точнее, ему так казалось.       Потому что когда спустя честно и молча выжданное время, Дазай заново включил запись, что-то пошло не так. Вернее будет сказать ― все не так. И не пошло, а намертво встало. Чуя почувствовал, как снизу вверх ― к самому горлу ― стремительно подкатывает вибрирующая волна страха. Впервые в жизни, находясь на сцене, он понятия не имел, что делать. Начав двигаться, он внезапно понял, что не владеет ситуацией. Несколько мучительных секунд смазанных и неуверенных движений ушли на осознание того, что все это время он работал исключительно опираясь на указания хореографа. Он никогда не принимал собственных решений, за исключением того момента, когда добавлял свой характер в постановку. Вот только он никогда не задумывался, что этот самый характер он добавлял на уже тщательно выстроенный и до мелочей продуманный постановщиком хореографический скелет. Осознание обернулось полной катастрофой, уводящей почву из-под ног и выбрасывающей в открытый космос, лишая контроля над своим телом.       В очередной раз чуть не промахнувшись мимо ритма и сделав совершенно лишнее движение рукой, Чуя сталкивается своим полным растерянности взглядом с взглядом Дазая. Тот слегка прищурившись смотрел не просто в глаза, а куда-то вовнутрь Накахары, и ухмылялся так, будто мог слышать его мысли. Неприкрытая усмешка и наглость в глазах напротив внезапно придают Накахаре сил. Он ни за что не сдастся так просто. И уж точно не на глазах у этого придурка. Чуя пытается взять себя в руки и начинает судорожно соображать. Небольшая пауза в мелодии позволяет затянуть элемент, давая возможность памяти разродиться вспышками фрагментов различных постановок. Интуитивно выцепляя подходящие под ритм элементы, Чуя начинает встраивать их в танец, на ходу адаптируя под себя.       Только стоило возникнуть в сознании четкой линии действий, а почве обнаружиться под ногами, как сквозь музыку вклинивается:       ― Пауза перед финалом сейчас ― твоя последняя возможность не просрать эту импровизацию окончательно.       Ровный, с нотами скуки голос припечатывает, моментально вырывая Накахару из равновесия, заставляя сделать то, чего тот делать не собирался. В финальном вступлении инструментала, Чуя, в последний момент отойдя от намеченного плана, не задумываясь раскручивает серию фуэте и после чего успевает сделать пробежку через весь зал, чтобы взять разгон на двойной прыжок, и завершает все абсолютно не академическим арчем ― прогибаясь в спине назад и почти касаясь выбившимися из хвоста волосами и коленями пола.       Рывком разогнувшись, Чуя молча упирается взглядом в Дазая, всем видом демонстрируя, что не собирается ему уступать ни на сцене, ни даже в этой дурацкой игре в гляделки. Последняя фраза хореографа продолжала неприятно саднить в сознании. Особенно потому, что Накахара знал, что отработал он сейчас совсем не идеально.       Будто не замечая прожигающего взгляда, Дазай лишь томно вздыхает и разводит руками:       ― Что и требовалось доказать. Ничего особенного. Хотя твоя жалкая попытка освежить финал и была занимательной. Ты закрепощен академическим балетом, а чуткое и строгое руководство нашего общего наставника начисто кастрировало зачатки твоей самостоятельности. Танцовщик должен уметь не только следовать указаниям хореографа, но и принимать самостоятельные решения. Интересно, ты и на свиданки бегаешь только после его благословения?       ― Не думаю, что тебя должно колебать что-то помимо работы, улавливаешь? ― огрызнулся Чуя, пепеля взглядом.       ― Ох, как серьезно! Раз ты так настроен продолжить, то у меня припасен для тебя небольшой сюрприз. Я как раз очень хотел взглянуть наконец на настоящую импровизацию. Ну, вижу, что ты настроен скептически, но поверь, оно того стоит! ― Дазай расплылся в хищной ухмылке и, взмахнув руками в жесте профессионального тамады, театрально замолчал, насмешливо глядя на Накахару в ответ.       ― Оставь свои пафосные вступления и актерские паузы для восторженных идиотов, я не собираюсь тратить на это время, давай уже к делу!       ― Как пожелаешь. К делу, так к делу. ― деланно серьезно проговорил Дазай, показательно медленно покрутив в руках смартфон, разблокировал его и, невинно улыбнувшись, продолжил ― Как показала практика, работать головой это очевидно не твое, так что сейчас посмотрим как у тебя обстоят дела с интуицией. Когда я включу музыку, танцевать начнешь сразу. Доверься инстинктам и, самое главное, не смей думать. Чем больше ты напрягаешь свою одинокую извилину, тем сильнее замыкаешься. Вопросы есть?       В ответ Накахара презрительно фыркнул, тряхнув растрепавшимися волосами, всем своим видом демонстрируя, что терпит присутствие Дазая исключительно благодаря своим высочайшим профессиональным качествам.       ― Вот и славно! Возможно ты будешь сейчас слегка удивлен, но я уверен, что ты прекрасно знаешь эту композицию.       Дазай успевает нажать на кнопку воспроизведения за секунду до того, как Накахара успевает что-либо ответить, и звучит первая фортепианная нота, вслед за которой, вместо ожидаемой следующей, внезапно занимает место вокал, и Чуя чувствует, как все язвительные комментарии встают поперек горла. По залу растекается невероятно знакомый звучный мужской тембр с легкой хрипотцой, завораживающий своей плавной игрой с тональностью.

Ooh, Father tell me, do we get what we deserve?

      Накахара стоит как вкопанный, глядя на Дазая взглядом оленя в свете фар. Он что, действительно хочет, чтобы Чуя импровизировал под Kaleo?? Судя по веселящемуся взгляду и самодовольной ухмылке ― действительно хочет.       Из ступора Чую выводит щелчок пальцев и небрежное: "Тебе даже для того чтобы начать отдельные указания нужны?"       Он начинает плавно двигаться, лихорадочно соображая что делать и катастрофически не успевая за началом припева. Вдогонку тут же летит хлесткое:       — Интуиция! Думай телом, а не мозгами! Последним тебе думать противопоказано! Я бы сказал, что получишь заворот извилин, да только она у тебя явно одна!       Фразы звучали холодно и отрывисто, а по голосу было слышно, что Дазай больше не настроен шутить и выпадать из нормального разговора в дешевую театральщину. Нет, Дазай не орал, он всего лишь повысил голос на полтона, но его интонация производила гораздо больший эффект, чем пустое превышение допустимой нормы децибел.       — Слушай чертову музыку и дай телу вести тебя, сделай настроение и ритм физическими!       Подстроившись под паузу между припевом и первым куплетом, Чуя ловит ритм и начинает выстраивать цепочку элементов. Уверенности придавало то, что песню он прекрасно знал и очень любил. Правда это никак не останавливало поток раздражающих комментариев.       — Боже, неужели тебе даже для того чтобы ходить нормально нужно включать партию принца из Лебединого озера? Хотя какой принц, с твоим-то ростом и комплекцией не удивлюсь, если ты начинал с жеского кардебалета.       — Мнешься как будто тебя только вчера в труппу приняли.       — Я же сказал, перестань думать! Чем сильнее ты пытаешься напрячь то, чего у тебя нет, тем больше ты похож на бревно!       Слова будто накапливались в сознании, испытывая терпение на прочность и распаляя простое раздражение до состояния ослепляющей злости. Чуя рыкнул сквозь зубы и, в попытке сохранить самообладание, направил всю агрессию в движение. Однако, практически сразу услышал очередное:       — Я и не ожидал, что будет так скучно. Тебе кто-нибудь говорил, что ты страшно утомляешь?       Наигранная капризность в голосе и издевательская интонация последней фразы выбешивали не меньше, чем тот бред, который нес хореограф, толкая Чую на стадию полноценного аффекта. Злость на Дазая вытеснила абсолютно все мысли, и Накахара действительно перестал планировать то, что делает, не задумываясь набирая темп и усложняя элементы к кульминации последнего припева и последующего проигрыша. И именно поэтому Чуя не заметил, как Дазай оказался прямо у него за спиной. Он едва не оступился, когда сзади чуть слышно хмыкнули, а затем, где-то совсем близко раздался мягкий спокойный голос:       — Слушай, а ты как вообще солистом стал? Может ты любимчик у Мори не только на сцене, но и в постели?       Сказанное ударило в сознание будто молнией, вырывая из танцевально транса. Чуя резко остановился и замер как вкопанный. Медленно оборачиваясь к Дазаю лицом он пытался понять не послышалось ли ему, однако слова звучали в голове снова и снова, лишь подтверждая собственный смысл и погружая в глубокий шок. Глядя снизу вверх прямо в чуть прищуренные карие глаза Чуя негромко прохрипел искаженным от ярости голосом:       — Что ты, блять, сказал?       Повисла звенящая тишина.       Он не обращал внимания ни на стекающий пот, ни на лезущие в глаза волосы, продолжая удерживать чужой взгляд своим, краем сознания отмечая, что взрыв теперь точно неизбежен.       Дазай же будто получал удовольствие от всего происходящего. Его явно забавлял растрепанный вид запыхавшегося и осипшего от злости ведущего солиста, который, будучи ниже его на добрые полторы головы, выглядел так, будто сейчас порвет его на куски голыми руками. Он был хозяином ситуации, вот только как следует насладиться такой искренней реакцией ему не удалось, потому что в следующее мгновение произошло то, чего не ожидали, пожалуй, они оба. Мощный хук правой обжег болью левую сторону лица, гулким эхом отзываясь в тишине зала. Устоять на ногах Дазаю удалось лишь благодаря реакции профессионального танцовщика на потерю равновесия.       Он пораженно уставился на тяжело дышащего и продолжающего сверлить его испепеляющим взглядом Накахару. Тот тряхнул рукой, разминая правую кисть и, гордо вскинув голову, прорычал:       — Если сам трахался с Мори ради места на сцене, не суди остальных по себе! — Чуя резко разворачивается и стремительно направляется к выходу. Он лишь на секунду притормаживает на пороге, обернувшись и сверкнув глазами, зло выплевывает “Мудак!” и вылетает за дверь, грохнув ей с такой силой, что на стенах задрожало зеркальное покрытие.       Продолжая смотреть на дверь Дазай громко и искренне рассмеялся. Второй раз подряд их встреча заканчивалась по одному и тому же сценарию. За исключением дополнения в формате физического насилия. Вспышка боли прошила нижнюю губу, проведя по которой Дазай с восторженным удивлением разглядывал оставшуюся на пальцах кровь. Хмыкнув, он проговорил вслух:       — Очень интересно. Я однозначно не ошибся.

***

      В помещении бара было душно и довольно шумно. Небольшой, но уютный зал был переполнен, впрочем, как и всегда в это время в конце недели. Приглушенное освещение создавало приятный полумрак, который размывал очертания окружающей реальности и не позволял сосредоточиться на лицах присутствующих, незаметно искажая их образы. Несмотря на это, Дазай безошибочно выхватывает взглядом знакомую фигуру и уверенно направляется к барной стойке, ловко пробираясь сквозь веселящиеся компании и огибая переполненные столики. Подобравшись к “жертве” со спины, Дазай с размаха опускает ладонь тому на плечо и буквально повисает на нем с радостным возгласом “Одасаку-у-у!”, заставив мужчину вздрогнуть.       — И тебе привет, Дазай.— мужчина тепло улыбнулся, будучи явно привычным к такого рода выходкам друга.       Подхватив с соседнего высокого стула свою куртку он ловким движением выворачивается из мертвой хватки хореографа и усаживает того на освободившееся место. Мягкий теплый свет от ламп над барной стойкой превращал красноватый оттенок волос мужчины в насыщенно-рубиновый и ненавязчиво ложился на лицо, подчеркивая почти неуловимое “внутреннее” согревающее свечение его открытого и спокойного взгляда. Получив наконец возможность разглядеть собеседника, он в удивлении приподнимает брови и делает сдержанный указывающий жест рукой.       — Боже, что с твоим лицом? Полагаю, ты поэтому опоздал?       В ответ Дазай на удивление довольно усмехается, чем приводит друга в еще большее замешательство, и небрежно махнув рукой поясняет:       — А, это. Ха, ну да, ты как всегда прав! Не переживай, ничего страшного, просто не все знакомы с понятием иронии.       — Я всегда говорил, что рано или поздно ты своим языком доведешь себя до неприятностей. — Мужчина заметно расслабился, бросил снисходительно-сочувствующий взгляд и устало покачал головой.       У Дазая в груди прокатилось легким приятным теплом. Он прекрасно понял о чем подумал Одасаку, но его опасения не оправдались. Это хорошо. Дазаю очень не хотелось, чтобы Одасаку расстраивался. Тем более из-за него. Заметив опустевший стакан в его ладони Дазай спохватился, махнул рукой, привлекая внимание бармена, и сделал заказ:       — Виски. Мне и моему другу, пожалуйста!       Друг. Ода Сакуноске. Или просто Одасаку. Так Дазаю нравилось больше всего. Так сложилось, что Ода Сакуноске оказался своего рода исключительным случаем в жизни Осаму Дазая. Счастливым случаем. Просто потому что это был первый и единственный человек в жизни Дазая, которого тот мог и хотел называть своим другом.       Раньше Дазай никогда особо не задумывался над понятием дружбы. У него всегда были знакомые, приятели, да и в принципе он всегда был очень общительным и активным, однако каким бы легким и располагающим ни было общение, Дазай всегда выдерживал определенную дистанцию и не зависел от этих связей. Ему нравились люди, он был ко многим расположен и даже испытывал симпатию, но настоящие привязанность и интерес — никогда. Причиной тому был не столько его далеко не самый простой характер, сколько его натуральная самодостаточность. Так и получилось, что потребности в близком общении он не испытывал, а все те, с кем он общался когда-либо, никогда не вызывали в нем искренней заинтересованности. Так было, пока он не встретил Оду.       Движение сбоку и глухой звук заполненного стекла о деревянную поверхность барной стойки заставил отвлечься. Каждый молча потянулся за своим стаканом. Не сговариваясь подались стаканами навстречу. Звонкое соприкосновение стекла со стеклом, тихое перекатывание кубиков льда и крепкий вкус солода в качестве повторного приветствия стали своего рода небольшим ритуалом для таких вечеров как этот.       Сделав глоток Ода отставляет стакан и внимательно смотрит на Дазая. Дазай знает о чем тот сейчас думает и не может сдержать улыбки. Мысль о том, что Одасаку переживает за него отдавалась где-то внутри согревающим чувством благодарности.       Видимо решив что-то для себя, Ода наконец указывает на “слона в комнате”:       — Ну что, как оно? Ты писал, что уже провел отбор и сегодня вот… Как ты Дазай?       Взгляд у Оды был пристальный, но открытый и не давящий. Это абсолютное отсутствие давления всегда восхищало и вызывало у Дазая глубокое уважение. Улыбаясь про себя, Дазай состроил максимально серьезную мину и, глубоко вздохнув, произнес, разведя руками:       — Да что тут скажешь… Кофе в кафетерии на первом этаже стал совсем отвратительный. Он и до этого был не очень, но сейчас просто отрава! А еще, они набрали каких-то дилетантов в основной состав, ты бы видел этот кошмар! И даже в главной репетиционке до сих пор ремонт не додумались сделать. Сплошь мрак и варварство!       Увидев как Ода сначала напрягся, а потом его выражение лица стремительно приняло крайне скептическое и уставшее выражение, Дазай довольно расплылся в бессовестной ухмылке:       — Да шучу я, Одасаку! Неужели сегодня даже ты, дорогой мой друг, не ценишь моего потрясающего чувства иронии? — Дазай прикрыл глаза, провел рукой по волосам, отводя челку назад, и гордо тряхнул головой, будто это действительно могло указать на его талант иронизировать. Выдержав паузу и вдоволь надраматизировав Дазай в момент отбрасывает все наигранные интонации и, усмехнувшись одними лишь уголками губ, переходит на спокойный и серьезный тон.       — На самом деле, все совсем даже неплохо. Не стоит переживать, Одасаку. Я знал, на что иду, и я в полном порядке. Насколько это вообще возможно для человека вроде меня.       Ода еще какое-то время вглядывался в лицо друга, а затем облегченно выдохнул и, покрутив стакан в пальцах, уточнил:       — А Мори-сенсей, что думает по этому поводу? Вы же виделись.       — Все то же, что и ты. Боится как бы я не сорвался. С поправкой на то, что еще больше он не хочет, чтобы я сорвал им заявленную премьеру. Справедливо. Однако ему не стоит так беспокоиться. Он видимо считает, что у меня начнутся приступы панических атак, и я рухну в припадке прямо посреди репетиции... Вот только я не вижу смысла зацикливаться на том, чего я больше.. никогда не смогу. Я просто превзойду самого себя, заняв другую позицию. Вот и все.Так что не в моих интересах будет срывать проект. Даже если мне очень сильно захотелось бы.       Дазай говорил очень спокойно и непосредственно, будто речь шла о походе в магазин, а не о том, что он вернулся в театр, где когда-то ему безраздельно принадлежала сцена, на которой теперь он уже никогда не будет танцевать сам.       — Я правда рад, что все нормально, и у меня нет никаких оснований не верить твоим словам, просто… Просто это же я подал тебе ту идею, и я всегда поддерживал тебя в этом, но мне бы не хотелось чтобы ты без особой надобности заходил слишком далеко. Я имею в виду, что если ты почувствуешь себя плохо, ты не обязан продолжать. Твое состояние важнее сорванной постановки.       — Одасаку, ну какой же ты… — Дазай усмехается, и любой, кто с ним общался хоть раз, поклялся бы, что ни разу в жизни не видел, чтобы тот делал это с едва уловимой... нежностью? — Я счастлив знать, что ты так переживаешь обо мне, правда, но прошу тебя, не вешай на себя лишней ответственности. Думаешь я не вижу, как ты тут же взвалил на себя вину за все последствия моего выбора, которые еще даже не случились, и еще не факт, случатся ли. Ты и так сделал для меня слишком много.       На последней фразе Дазай поднял пристальный взгляд прямо в глаза, давая понять, что вопрос закрыт. Ода в ответ промолчал, сделав лишь очередной глоток виски.       Дазай не лукавил, Ода действительно сделал слишком много. Столько, что Дазай и не знает, сможет ли когда-нибудь сделать для него что-то столь же соразмерное. С другой стороны, Дазай искренне надеялся, что повода не представится. Ведь его обстоятельства тогда были весьма паршивые.       К моменту роковых событий они уже пару лет как дружили. Дазай уже был восходящей звездой, и его карьера стремительно взлетала вверх. Он был на пике своей формы и чувствовал, что это еще не предел, что он может еще больше. Гораздо больше. Возможно так оно и было бы, вот только проверить это помешало крайне неудачное стечение случайностей, навалившихся на один абсолютно обычный вечер понедельника и приведших к непоправимым последствиям. Несколько секунд, которых не хватило, визг тормозов и сильный удар разделили жизнь на до и после. Самое банальное в статистике разрушения человеческих жизней, после сердечного приступа и инсульта. Самый заезженный сценарий. Авария произошла по вине пьяного водителя. Менеджер среднего звена и средних лет узнал о своем увольнении из компании, которой отдал свои лучшие годы, и решил, что теперь ему не нужен и весь оставшийся жизненный срок. Напившись, он сел за руль и решил больше не жить. Видимо то, что он может уйти из жизни прихватив с собой пару других, его не особо волновало. Дазай нечасто пользовался услугами такси, однако в тот вечер чувствовал себя слишком уставшим, поэтому решил добраться до квартиры исключив из программы пешие прогулки и общественный транспорт.       Сев в машину и назвав адрес, он сам не заметил, как задремал. Очнулся Дазай уже в больнице. Со страшной болью во всем теле, пересохшей глоткой и провалом в памяти. Думать не хотелось по двум причинам. Из-за головной боли и потому что Дазай чувствовал, что если сейчас начнет думать, то поймет что-то, чего он предпочел бы не знать. Никогда в жизни. Поэтому он продолжал тупо пялится в больничный потолок, оттягивая неизбежную встречу с реальностью.       Врачи пояснили, что его спасли только чудо и пристегнутый ремень. А еще, что он хоть и пострадал, но все травмы не опасны для жизни — всего-то два перелома, несколько трещин и порезы от покореженного корпуса автомобиля — и радостно сообщили, что он счастливчик. Дазай не особо впечатлился таким везением. Он предпочел бы умереть. Потому что в смерти куда больше смысла, чем жить теперь вот так.       Первым приехал Мори. Долго молчал. Потом долго говорил что-то о том, что все наладится, что ему повезло и у него отличные перспективы на восстановление, что главное набраться терпения. Дазай почти не слушал, так как правда для него была очевидна — как раньше уже не будет. Приезд Оды тогда очень удивил, ведь Дазай разбил телефон в аварии и самостоятельно ни с кем не связывался. Выяснилось, что когда Дазай перестал выходить на связь, тот поехал в театр, где ему и рассказали о случившемся. Сначала Ода немного ругался на то, что Дазай не сообщил ему сам. Потом принялся убеждать, что все обязательно будет в порядке, однако вовремя распознав настрой друга относительно душеспасительных речей замолчал. В тот день они больше не сказали ни слова. Потом Ода стабильно приезжал каждый вечер, проводя у Дазая в палате все свое свободное от работы время. В больнице они больше не поднимали тему случившегося. Говорили о чем угодно, кроме этого. Дазаю казалось, что так будет проще, но на деле он просто отодвигал неизбежный кризис, переживая классическую стадию отрицания.       Первый крупный срыв произошел после завершения основного этапа реабилитации. К Дазаю полностью вернулась подвижность, работа организма пришла в норму, вот только, когда он — впервые после аварии — попробовал танцевать, осознание реальности ударило с такой силой, что в какой-то момент он поверил, что сойдет с ума. Одно дело догадываться о том, как все будет, лежа на больничной койке, и совсем другое — получить прямое тому подтверждение, глядя правде прямо в лицо. Тело больше не слушалось его. Впервые за всю жизнь Дазаю стало по-настоящему страшно.       В горячке отчаяния он ударился во все тяжкие ― лишь бы больше не видеть, не слышать, не думать и не знать о той реальности, с которой он не в состоянии смириться. Отчаяние получалось заглушить только выводя себя из сознания литрами алкоголя вперемешку с марихуановым дымом или рецептурными препаратами. Но даже это не помогало до конца, лишь оттягивая решение, казавшееся единственно верным и правильным на тот момент.       Вновь очнувшись с видом на больничный потолок Дазай прочувствовал всю беспощадную ироничность чувства дежавю. Ода, давно опасавшийся подобного исхода, вовремя заподозрил неладное. Он чуть не опоздал. Когда он влетел в квартиру Дазая, вода в ванне еще не остыла, но уже была насыщенно-бордовой.       В этот раз Ода ничего не говорил. Он все время молча сидел в палате, не сводя с Дазая усталого взгляда. Спустя день Дазай разлепил пересохшие губы и сказал, что ему правда жаль, что доставил столько хлопот, и что в следующий раз будет действовать наверняка. Тогда не будет таких проблем.       В ответ получил первое и единственное слово от Оды за сутки. “Дурак”. После чего тот встал и вышел прочь из палаты. Дазай был уверен, что он не вернется. Это было логично и ожидаемо ― Ода и так столько с ним возился. Однако через пятнадцать минут он вернулся с двумя стаканами кофе. Тот пах просто одуряюще, и Дазай поймал себя на мысли, что это первое яркое ощущение за последние несколько месяцев. Воткнув в один из стаканов одноразовую трубочку кричащего розового цвета, Ода подошел к койке и, легким движением усадив истощенного Дазая повыше, поднес стакан трубочкой к его губам. Сказал лишь: “Тебе конечно сейчас такое не рекомендуется, но сахар в крови тебе точно не помешает. Я добавил три ложки и сироп. Как обычно. И трубочку специально взял самого детского цвета, ты такое точно оценишь”. Внезапно с грудной клетки будто стала медленно сползать огромная тяжесть. Дазай понял, что он может и должен теперь работать и верить в себя, как раньше, пока есть еще кто-то, кто не сомневается в нем ни секунды.       После выписки из больницы Дазай с упорством настоящего маньяка принялся за восстановление. На это ушел почти год. Он пахал как проклятый и прерывался только под давлением Мори или Оды. И вот, он наконец практически вернул себе форму. Все вокруг поздравляли и хвалили за упорство. Мори уговаривал вернуться на сцену. Говорил, что тот отлично справился. Вот только оба прекрасно понимали, что он уже не сможет танцевать как раньше. Гений оказался навсегда заперт внутри несовершенной и такой ненадежной физической оболочки. Мори сказал, что его это не волнует — даже не дотягивая до своего прежнего уровня, он по способностям оставался лучше остальных. Это факт. А то, что он больше не сделает то, что мог делать раньше, этого многие даже не заметят. Однако Дазаю было достаточно того, что он сам видел и знал это. Он теперь всегда не дотягивал на полтона и не мог сделать так, как считал правильным. Дазаю нужен был совершенный результат, без него он был не в состоянии находиться на сцене. Он просто не мог себе этого позволить. Поэтому он отказал.       Второй срыв случился в тот же вечер. Мори сразу почувствовал надвигающуюся бурю. Дазай говорил спокойно и уверенно, но при этом он звучал так, будто отказываясь от балета, отказывается от жизни. Как только Дазай вышел за дверь, Мори набрал номер, который занес в память телефона еще после последнего инцидента годичной давности. В этот раз Ода почти успел. Дазай еще даже не полностью потерял сознание. Поверх старых бледно-розовых шрамов темным красным выделялись свежие порезы.       Дазай тогда запомнил только грохот пустых бутылок около кровати и то, как сдавило руки. Не найдя ничего подходящего Оде пришлось порвать простынь для жгутов. Затем снова потолок перед глазами. На этот раз Дазай не чувствовал больше ничего. Внутри была оглушающая пустота. Восстановление прошло гораздо быстрее, но все было словно в тумане.       В этом неясном мареве Дазай просуществовал больше месяца. Иногда он даже сомневался, а существовал ли. До тех самых пор, пока однажды Ода не выволок его в очередной раз таскаться по городу – "Свежий воздух полезен" – а потом сказал, что неподалеку открылся новый бар – "Очень приятное место, тебе понравится". И привел его в этот самый бар. Они долго сидели, молча пили, а потом Ода выдал идею уйти в хореографы. Тот момент Дазай до сих пор помнил дословно: "Когда я увидел тебя впервые, ты думал. Ты создавал. Я своими глазами увидел как ты подчиняешь себе пространство. Ты сам всегда жаловался, что тебя раздражает подчиняться режиссеру, потому что ты знаешь, как можно сделать лучше. Так сделай. Ты все равно останешься главным на сцене, с той лишь разницей, что правила теперь будут только твои. Все пространство. Оно тоже будет твое. Мне кажется, так ты сможешь еще больше, ...чем раньше." У Дазая тогда будто что-то щелкнуло внутри. Он все время был в темноте, а теперь зажегся свет. Все стало так ясно и просто, что Дазаю даже показалось, что до этого дня он и не знал истинного значения слова "облегчение". Эта идея была настолько правильной и очевидной, что Дазай не мог понять, как сам не подумал об этом раньше. Но это было не важно, потому что рядом был человек, который в очередной раз ухватил за руку и указал на выход из черной бездны.       "Мне всегда нравилось как ты мыслишь, Одасаку" ― сказал тогда Дазай и впервые искренне рассмеялся за весь период после аварии.       С тех самых пор у них и завелась маленькая традиция встречаться именно в этом баре. В нем особенно удавались правильные разговоры. И вот, спустя несколько лет, они все еще приходят сюда каждую неделю. Дазай вынырнул из воспоминаний и еще раз глянув на расслабленно улыбающегося Оду, почувствовал, что все делает правильно. Настроение с отметки "очень хорошо" стремительно ползло дальше вверх. Дазай никогда не был склонен к оптимизму, однако сегодня чувствовал себя действительно замечательно. Он жестом попросил бармена повторить напитки и, подперев подбородок кулаком, обратил все внимание на друга:       — Лучше расскажи мне о себе, Одасаку! Как у тебя дела? Как твои спиногрызы поживают? Ты все-таки скажи, если что, мы устроим тебя на менее опасную для жизни работу!       Ода в ответ лишь устало, но искренне рассмеялся. Он работал учителем физкультуры в школе и руководил спортивным клубом. Занимался с ребятами легкой атлетикой и волейболом. Его воспитанники регулярно побеждали на всевозможных соревнованиях и были настоящей гордостью для своего учителя. Ода очень любил детей, и ему отлично удавалась работа с подростками. Дазай однажды видел, как Ода в одиночку руководил целым автобусом гиперактивных школьников и пришел в священный ужас от этого зрелища. С тех пор Ода был в его глазах заклинателем самой жуткой стихии, так как сам Дазай не испытывал ни малейшего желания общаться с детьми и не особо понимал это стремление у других. Это всегда очень шумно и крайне непродуктивно. Но выбор друга он уважал безусловно и всегда поддерживал.       — У нас все отлично, спасибо. Мои на этой неделе заняли второе место в городе в эстафете, и сейчас активно готовимся к участию в финале чемпионата по волейболу! Сейчас самый пик школьных соревнований, ты же знаешь. Ребята большие молодцы, очень стараются.       — Одасаку, ты всегда так душевно рассказываешь о своем детинце, я аж завидую! Хочу к тебе в ученики! Возьмешь? С таким как я все медали района будут ваши!       — Хах, Дазай, ну не знаю как насчет учеников ― вряд ли мне разрешат притащить в команду взрослого подозрительного мужика,― но если ты так хочешь поучаствовать в школьной жизни, то иди лучше к нам учителем танцев! О, слушай, тут как раз наши девчонки думали открыть клуб по черлидингу, возьмешься тренировать? Они под твоим руководством такое исполнять будут, я уверен!       Ода от души рассмеялся, глядя как перекосило Дазая от мысли, что ему придется работать с школьниками.       — Хотя правильно, не надо тебе к нам. По тебе же все школьницы страдать будут, перестанут спать, есть и учиться. Ты уронишь нам все рейтинги.       — То есть мало того, что ты характеризуешь меня как подозрительного мужика, так еще и в совратители записал? Одасаку, ты разбиваешь мне сердце такими грязными подозрениями! Как ты мог?! ― Дазай хватается за грудь в области сердца и мастерски изображает на лице композицию "оскорбленная невинность".       Когда оба отсмеялись и сделали по очередному глотку, Дазай вдруг спрашивает:       — Что ж, хорошо, что у вас там все в порядке. Скажи мне тогда лучше, как там обстоят дела с твоей историей?       Ода задумывается на время и отвечает, глубоко вздохнув:       — Да пока никак, если честно. У меня есть один образ и еще некоторые наброски, но целая картина пока не хочет вырисовываться. Мне кажется, что я просто еще не готов. Да и мой стиль, я же совершенно не писал ничего длиннее небольших зарисовок. Мне надо лучше подготовиться.       Дазай пристально смотрит на Оду, а затем произносит:       — Вот что я хочу тебе сказать, друг мой. Тебе бы самому не помешало послушаться собственных же слов, Одасаку. Подготовка это конечно хорошо, и торопить самого себя ты не должен, однако отличай ответственность перед мечтой и неуверенность в себе. Никто не требует от тебя безошибочного результата сразу. Ошибки будут, но ведь они и составляют процесс. Даже мне приходилось постоянно работать над своей техникой, прежде чем я был действительно доволен результатом. Просто начни писать, а совершенствоваться будешь в процессе. Не отбирай у себя время, Одасаку.       Ода снова вздохнул, хлебнул виски и благодарно улыбнувшись медленно проговорил:       — Ты прав. Я думаю ты прав, Дазай… — затем, вспомнив, вскинулся и заодно ловко сменил тему новым вопросом — Кстати, раз уж ты всерьез взялся за дело, как прошел отбор? Ты мне писал, что он уже был, да и первую репетицию ты вроде планировал на сегодня?       — А, ну да. Я как раз с первой встречи по проекту. В целом неплохо, я отобрал несколько не особо безнадежных ребят. И, кажется, нашел кое-что весьма интересное.       Услышав последнюю фразу Ода замер и растерянно уставился на Дазая. Брови мужчины медленно поползли вверх отражая степень нарастающего удивления.       — Что такое, Одасаку?       — Ты только что назвал кого-то интересным.       Ода продолжал с удивленным интересом вглядываться в лицо друга. Дазай повел плечами и недовольно закатил глаза, отвечая с нарочитой небрежностью:       — Ну во-первых, я сказал "кое-что", а не "кое-кого", с чего ты взял, что я вообще говорил о человеке. И пусть даже это был бы человек, что в этом такого? Я же нахожу тебя интересным!       — Дазай, ты меня конечно извини, но во-первых, ты сам только что подтвердил, что речь все-таки идет о человеке, а во-вторых, я – это совсем другое дело, мы с тобой друзья. Давние и близкие. За все время, что мы общаемся, я слышал от тебя только два комплимента в адрес тех, с кем ты работаешь. Ты сказал, что "Мори знает свое дело, хоть и зануда с фиксацией на классике" и назвал "диким ребенком с хорошим потенциалом" того парнишку из твоего училища, как же его… Акутагава кажется? У тебя было несколько постановок не только в стране, но и в Европе, для которых ты сам тщательно отбирал людей. И ты впервые назвал кого-то "интересным".       Они молча смотрели друг на друга, после чего Дазай вздохнул, ухмыльнулся и сдался:       — Ладно, так и быть, Одасаку, с этим не поспоришь. Я действительно еще не встречал кого-то подобного ему. Но это, разумеется, не дает никаких гарантий, что он не разочарует меня. Я ведь могу и ошибаться.       — Ты никогда не ошибался в таких вещах, Дазай. Расскажи мне о нем.       И Дазай рассказал. И про то как прошел отбор, и про первый день совместной работы. Ода слушал молча и очень внимательно. Когда рассказ уже подходил к логическому завершению, его вдруг осенило:       — Подожди, подожди, а это случайно не результат вашей репетиции? — он указал на лицо друга.       Дазай довольно рассмеялся.       — Да, ты прав! Это я сегодня слегка перестарался. Но знал бы ты как он выходит из себя, невозможно удержаться! К тому же, я должен был узнать, на что он по-настоящему способен. Мори настолько прополоскал ему мозги своей дисциплиной, что он намертво связан по рукам и ногам академическими закидонами и совершенно не знает, как работать самостоятельно. Зато когда он злится, он показывает настоящий характер и забывает про правила.       Ода усмехнулся и покачал головой:       — И что именно ты ему сказал? — он указал глазами на ссадину.       — О, да ничего такого!       — Дазай?       — Я предположил, что в театр он попал через постель Мори.       Дазай расплылся в улыбке, не обращая внимания на то, как та вспышкой боли отозвалась в рассеченной губе, заставляя ее снова кровоточить. Он выглядел как школьник, который в восторге от удавшейся шалости. Двенадцатилетки из волейбольной команды Оды выглядели точно так же, когда им удалось взорвать петарду в туалете.       — Этого парня можно понять.       — Одасаку!       В этот раз они засиделись до глубокой ночи. Выйдя из бара в свежие объятия ночной Йокогамы, прежде чем они попрощаются и разойдутся каждый в свою сторону, Ода замечает:       — Знаешь, я рад за тебя. Как бы ни сложилось дальше, я все равно рад. У тебя получилось и будет получаться дальше. А еще, я впервые вижу тебя таким довольным с тех пор, как все изменилось.       На прощанье Ода улыбнулся, коснулся плеча Дазая и, махнув рукой, направился вниз по улице расцвеченной неоном вывесок. Дазай же так и стоял глядя в спину удаляющегося друга, прокручивая в голове его слова. Занятый мыслями, он поднес ладонь к губам, и только коснувшись их пальцами, он осознал, что все еще улыбается, а из ссадины снова сочится кровь.