Перегорели.

«Мы подарили друг другу молодость, Теперь подарим друг другу билеты во взрослую, черствую жизнь» Снова бездумно рассматриваю людей, спешащих куда-то, вечно счастливых, но уже мёртвых где-то в душе. Каждый разбит, разорван на части чей-то случайной фразой, каждый научился натягивать фальшивую улыбку и истерически смеяться, скрывая боль за железными дверями. Только стены пыльных квартир знают правду, знают настоящего человека, но покорно молчат и прячут отчаянные крики за холодными кирпичами. Я стараюсь. Пытаюсь жить, как прежде, не вспоминать моменты, не жалеть о том, что убил нас одним выстрелом. Ты справишься. Ты ведь сильный и не сдашься, не перестанешь любить эту жизнь без меня. Время пройдёт, все воспоминания растворит в тумане. Мы будем жить, как раньше, когда ещё не чувствовали эту любовь, не знали вкус чужих губ, не смотрели в глаза напротив рано утром. Жизнь не заканчивается. «Я чувствую, что ничего не чувствую. Так скажи мне, скажи мне: Как это перетерпеть? Я не хочу пить, но как это перетерпеть?» Как же резко закончилось это «навсегда». Просто в один момент я заглянул в твои глаза, но ничего не почувствовал: жар, холод, сильное сердцебиение, желание коснуться тебя или долго-долго целовать… Тогда внутри наоборот стало безумно пусто. И «навсегда» закончилось. Может, ты тоже не чувствовал ничего и просто боялся сказать, думал, что убьёшь меня, а сейчас сидишь в своей компании, весело смеёшься и не вспоминаешь обо мне. Я хочу в это верить. Хочу думать о том, что наконец освободил тебя от этих отношений, которые не могли стать фальшивыми, но и искренности в них уже не осталось. Не хочу мешать твоей жизни, быть обузой и притворяться, натягивать влюблённую маску, оставлять на губах поцелуи, которые уже ничего не значат. У всего есть финал. Даже у обещанного «навсегда»… «И я не знаю сколько, ты не знаешь стоит ли вынимать иголки. Мы не знаем что это» Монотонные гудки разрезают тишину квартиры. В динамике опять вечное «абонент временно недоступен». Тебе уже нет дела до меня. Наверное, это и правильно: лишние воспоминания будут мешать жить. Нет, нам надо поговорить. Я должен высказать тебе все мысли, которые не дают покоя, или успокоить, поддержать по-дружески. Последний разговор необходим, как кислород: мы не должны ненавидеть друг друга за тот роковой день. Еду в метро. Вокруг всё те же фальшивые люди. Не хочу, чтобы мы смешались с этой толпой, выжгли в памяти клеймо «всё нормально, правда», потеряли искренность эмоций. Просто нужно выговориться и выслушать друг друга… По-дружески. Серый мокрый асфальт под ногами. Снова прокручиваю в голове события того дня, вспоминаю всё до мелочей, до яркого тёплого солнца, запутавшегося в твоих волосах, до мельчайших морщинок, каждую из которых я знал на ощупь, до потерянности и надежды в родных карих глазах, до немого кивка и попытки улыбнуться. Теряюсь в тёмных грязных дворах, ищу тот самый подъезд, хотя и могу добраться с закрытыми глазами, но всё равно внушаю себе, что забыл нашу тропинку, забыл тебя. «Я падаю даже, когда ты держишь. Ведь я погас раньше, чем твои надежды. Нам с тобой нечего скрывать под одеждой. Мы такие родные, но не будем прежними» Ржавая дверь с жутким скрипом пропускает в темноту, где едва видны ступеньки, словно заманивает очередную жертву туда, где выхода никогда не существовало. Внутри моментально леденеют все органы, покрываются инеем чувства и эмоции, а голос в голове отчаянно хрипит, просит вернуться назад в безопасную квартиру. По старой привычке дёргаю за входную ручку двери, изрезанной вечными трещинами, и она подаётся вперёд. Ты часто забывал запереть замки, чувствовал себя спокойно, когда мы были рядом. Коридор с прикрученной к потолку одинокой лампочкой, которая никогда не горела, пустая кухня, где мы каждое утро встречали рассвет, ванная, где всё также капает холодная вода из крана, зал, где теперь подозрительно тихо без хрипящего телевизора. Квартира, насквозь пропитанная воспоминаниями, сюжетами из нашей жизни, словно застыла, остановив стрелки настенных часов. — Привет, Жень. Нам надо поговорить, — закрыв глаза, выдыхаю на пороге спальни. В ответ та же звенящая тишина. Собираюсь с силами и поднимаю взгляд. Крик, полный отчаяния, отражается от стен, проникает сквозь стекло окон и тонет в уличном грохоте машин. «Целую тебя с горьким комом в горле. Руки сжимают утраченные мечты. Я больше никогда не буду таким тошным за то, что у меня есть только ты» Падаю на колени, пытаюсь прощупать пульс, сжимаю в руке уже холодную ладонь. Не верю. Не хочу верить. — Женечка, ты только дыши, родной. Умоляю, дыши. Судорожно перевязываю порезы собственной футболкой, падаю на пол всем телом, пытаюсь услышать родное сердцебиение, от которого просыпался по утрам. Нет, я не хочу в это верить. Он не мог умереть! Не мог! — Всё будет хорошо. Слышишь меня? В комнате лишь монотонно тикают часы. Ещё держу ледяную ладонь, лежу рядом на полу, испачкав всю спину в крови, пытаюсь оправдаться, глядя в потолок. Я не хочу в это верить. — Жень… Прости меня. Я клялся любить тебя вечно, но эта клятва оказалась лишь словами для бесчувственного идиота. Я любил и всё ещё люблю тебя, родной. И теперь понимаю, что потерял своё счастье. Я придурок, Жень. Как бы я хотел сейчас вычеркнуть тот день из своей жизни. Хотел бы, чтобы мы всё также встречали рассветы, тонули в объятиях, случайно касались друг друга, держались за руки, проводили вечера под пушистым пледом, прятались в переулках от посторонних глаз и… — убираю за ухо прядь светлых волос с лица, — были вместе. Я так хотел бы этого, Жень. Оставляю на родных губах последний, несмелый, но такой трепетный поцелуй. Я не хочу верить в происходящее. «Немой секс, политый лидокоином. Закрыты глаза, передо мной — не ты. Я ничего не вижу, мне больно, я стыну. Прости, но мне надо уйти» Первые капли дождя несмело ударяются о железо подоконника, а я пытаюсь привести мысли в порядок, заглушить на время такую ненужную сейчас панику. Нужно жить дальше. Я уже ничего не смогу изменить. Он всегда будет рядом, будет тенью или призраком следовать за мной. Сейчас главное не сдаваться, не слушать голос в голове, не задыхаться от воспоминаний. Я хочу верить в то, что он меня простил. Вплетаю пальцы в волосы, измазанные в его крови, по-прежнему разглядываю потолок. Я должен справиться, должен жить… Уже с трудом верю во внушение, которое ослабевает с каждой минутой, растворяется в подсознании. — Ради кого мне теперь жить, Жень? Ресницы склеиваются от слёз. Я уже не плачу. Я тихо умираю в душе, как и все те люди на улицах. Пытаюсь фальшиво улыбнуться, забыв об искренности, которая уже никогда не появится в сердце. Я не хочу жить. «Холодный душ мне теперь по душе, мертвые мысли стекают по исцарапанной шее. Прости меня. Нет, не прощай! Нет, прощай» Беру в руку тот самый осколок, ярко алый на остром конце. Именно сейчас мне хочется верить в то, что человек живёт несколько жизней, что мы обязательно встретимся в следующей и будем также сильно друг друга любить. — Не обижайся на меня, ладно? Закрыв глаза, прислоняю стекло к руке, чувствую мурашки по всему телу от холода и ужаса. — Я люблю тебя, Жень. В последний раз бросаю взгляд на родное лицо, подушечками пальцев пробегаю по всем морщинкам от висков к подбородку. Аккуратно царапаю кожу стеклом, убирая маленькие капельки крови, и, не давая себе времени на раздумия, несколько раз провожу по выступающим венам. Закрываю глаза от резкой боли. — Прости меня, Жень. «…Мы перегорели…»