Морион и Цитрин

Кайло не может уснуть. Голоса никогда не смолкают. Он хочет тишины, хочет порядка. Голоса могут быть оглушительны, а могут шептать — ими заполнены бесконечные палубы, ангары и залы. Голоса порой вплетаются в его мысли, подменяют его собственное «я». Иногда они раздражают, словно назойливый гул насекомых, иногда злят, стремительно доводят его до точки кипения. «Финализатор» живет. Он переполнен жизнью, словно готовая треснуть хрустальная чаша. И тысячи, тысячи жизней не умолкают. Продолжают изводить его, даже если об этом не знают. Здесь никогда не бывает тихо, никогда не бывает спокойно. Этого слишком для него много. Ему оставалось лишь смотреть в потолок, опустошенно, бессмысленно и покорно. Отвратительная привычка — прислушиваться к каждому разуму, что находится рядом. Он страдал этим с самого детства: с жадностью и любопытством вцеплялся в переплет чужого сознания, как ребенок цепляется за подол материнского платья. Привычка давно стала тяжелым недугом, рефлексом. Неискоренимым пристрастием, патологической наклонностью, словно он подсел на дешевый наркотик из Неизведанных Регионов. Его собственный разум всегда оставался вездесущим, активным. Он пытается это игнорировать, абстрагироваться. Заглушить голоса, убавить их громкость на минимум. Иногда получается, но чаще всего — нет. Надо признать, Кайло и не ожидал другого. Что-то упорно не дает ему спать. Иногда он поднимается с кровати, одетый лишь в тонкие пижамные штаны, и идет заваривать чай, чтобы хоть как-то унять неспокойные мысли. Он медленно пьет и старается думать лишь о том, как обжигает его пересохшие губы. Подавляющая, удушающая масса его бессонных ночей кажется такой неподъемной, такой тяжелой. Проникает так глубоко, до самых нежных, уязвимых, хрупких его частей. И размытые миражи в голове делают его сонным, но все равно не позволяют заснуть — отвратительное и тошнотворное ощущение. Одним словом — ужасное. Иногда же Рен не может уснуть из-за шрама. Он снова нестерпимо болит, пульсирует горячо и ритмично. Его лицо вновь и вновь раскалывает на части, словно и не прошли целые месяцы с тех пор, как он зажил. Но хроническая боль по-прежнему пронзает его нервы, будто свежая рана. Ни один из его шрамов не болит так, как болит этот единственный. Он подносит пальцы к горящей щеке, но крови, конечно же, никогда нет. Кожа там прохладная, сухая и целая. Боль где-то глубоко внутри — так глубоко, что он до нее не может достать. Пожалуй, самые тяжелые ночи остались давно позади. Его первые ночи на «Финализаторе», который был так далек от планет. Оторванный от мира, зависший в пустоте, бездонной, непроглядной и тихой. Кайло было так тяжело уснуть без неба, без солнца, без лунных восходов. Ему так не хватало прежней жизни — темных предрассветных часов, пылающего зарева на тонкой границе горизонта, бледно-пурпурных или ярко-алых закатов. Не хватало небес, заполненных молочно-белыми облаками. Теперь же он оказался дезориентирован, словно внезапно оглох и ослеп. Искусственные циклы дня и ночи уничтожили его циркадные ритмы, а потом перестроили заново. Это было мучительно, ужасно. Так же омерзительно, словно оказаться в шаттле, внезапно попавшем в скопление метеоритов. Даже когда он заснет, то никогда не проспит так долго, как того хочет. Рано или поздно его разбудит кошмар, и он проснется, чтобы сразу потянуться к световому мечу, готовый убить давно мертвых врагов. Он вздрагивает, когда вдруг слышит входящее сообщение по личному каналу связи. Берет датапад, лежащий на столе рядом с кроватью, и включает его, прекрасно зная, кто может писать ему в столь позднее время. На самом деле, ему пишет лишь один человек: невыносимый и точно так же страдающий от бессоницы, как и он сам. «Я не разбудил тебя, Рен?». Вопрос вырывает из его груди краткий смешок. Как учтиво и вежливо, Хакс. «Ты знаешь, что нет», — печатает Рен. «Я не удивлен». «Таблетки опять не сработали, Хакс?». Он почти чувствует этот яростный всплеск — чужой гнев ощущается для него как пламя и острые камни, по которым мучительно медленно ступаешь голыми ногами. И под всей этой кипящей, горячей и вязкой беспомощностью таилась усталость, практически неподъемная и такая давняя, старая, что начинало ломить кости. Хакс ценит контроль во всем, и потеря его над собственным сном неимоверно его раздражает: он становится изворотливым, вспыльчивым и злым подобно ядовитой змее. Его поцелуи в бессонные ночи всегда отдают чем-то горьким, словно полынь. Болезненные, с проступившей кровью на нижней губе. И невероятно глубокие, словно у них было все время этого мира, хотя оставалось всего шесть часов до побудки. Снотворное Хакса вновь не сработало, его эффект с каждым разом становится все более слабым, почти бесполезным. Теперь его удел — лишь работа. Мерцание ярких экранов, тысячи строк информации. Его гениальный мозг не знает, что такое отдых. Вечный двигатель, для которого даже краткая пауза — гибель. «Ты знаешь, что нет», — отвечает Хакс, и от его сообщения опять веет яростью. «Я не удивлен». Отправленное им сообщение позабавило его самого. Рен тайно любил, когда они играли в эту игру — словно два зеркала, отражали друг друга. Он по-прежнему чувствует энергию Хакса сквозь дюжины стен, сквозь целую палубу: глухое раздражение и усталость, что сворачиваются в его груди и превращаются во что-то заманчивое, притягательное и легкое. Рен чувствует его проснувшееся вожделение, как акула чувствует кровь. Кажется, он теряется в этом ощущении на пару долгих минут: оно согревает его кожу, как жар огромного костра. Ощущение трескучего пожара, лениво приближающегося к его спальне. Он опять слышит, как пришло сообщение. Неспешно открывает их канал связи. «Начинай раздеваться», — гласило последнее сообщение. Рен усмехается и позволяет экрану датапада погаснуть. Пожалуй, ему нравился их с Хаксом способ бороться с бессоницей. После этого они всегда спали так крепко.