Морион и Цитрин

Он вновь чувствует это. Целые дни сдерживаемой тоски. Глубокое одиночество космоса. Терзающую кости ужасную жажду. Его тело гудит, словно оголенный провод. И прикосновения к чужому разуму не питают потребность. Ему нужно настоящее, реальное, приземленное. Ему нужен контакт. Необходимы прикосновения. За целые месяцы его кожа словно грубеет, покрывается вторым слоем. Это чувство почти убивает его. Рен вновь чувствует это — и уже знает, что достиг своей грани. Это не всегда означает секс, не всегда значит поиск партнера. Кайло давно стало все равно — ему просто нужен контакт. Похлопывание по плечу. Соприкосновение коленей с тем, кто сидит рядом. Случайный контакт с чьей-то кожей в многолюдной толпе. Порой ему становится от себя мерзко: стыд одолевает его с той же силой, что и привычная ярость. Это неправильно — то, насколько ему наплевать. Насколько он стал непридирчив. Ему все равно — мужчины или женщины, любовь или ненависть, случайно или намеренно. Первые месяцы после смерти Бена Соло были самыми трудными. Тяжесть чужой крови, тяжесть предательства — изредка и это меркло от простого осознания, что больше его никто не касался. Его вступление в Первый орден на многие месяцы оторвало его от людей — от прикосновений, благодаря которым он чувствовал себя целым, живым. Незапятнанным. Он скучает по дружеским спаррингам в школе Люка. Чьей-то крепкой хватке на его теле, стремящейся его побороть. Пальцах, впивающихся болезненно и крепко. Он часто позволял себя одолеть, только бы продлить эти прикосновения дольше положенного. Прикосновения дарили покой. Пусть и краткий, но истинный. И он наконец-то чувствовал, что не одинок. Он не порочный. Он не грязный. Он не отвратительный. Его касаются, а значит, хотели касаться. И сомнения о собственных поступках — почти зверствах — отходят на второй план. После уничтожения «Старкиллера», уже в медицинском отсеке, корабельный врач ласково отводит волосы с его покрытого испариной лба, и он содрогнулся, словно в агонии, словно только что получивший пощечину. У нее были тонкие, длинные пальцы. Это движение — привычка, рефлекс, а не прихоть. Должно быть, оно было для ее возлюбленного, не для него. Но оно возвращает его к жизни, питает ту глубокую яму в душе. Чувство потребности. Назревающее, голодное и ноющее. Он поднял голову с койки, почти потянулся вслед за ее прохладными пальцами. «Он пришел в себя», — услышал он голос, а потом вновь провалился во тьму. Иногда, когда он завершает поручение или миссию раньше положенного, Рен возвращается на одну из своих любимых планет. Жаждущий и потерянный, он даже не замечает времени, что он тратит на путь. Если ему повезет, в кантине опять будет работать та рыжеволосая девушка. Она всегда узнает его, мягко улыбается, хотя его лицо в тени капюшона едва ли различимо для остальных постояльцев. Она всегда неопределенно машет рукой, делает короткий знак подождать. А после окончания смены как обычно приводит в свой дом, нетерпеливо втаскивает его за порог. Она нравится ему лишь по одной простой причине — всегда прикасается к нему с избытком, словно такая же изголодавшаяся, такая же жадная. Его пробирает дрожью, перехватывает дыхание только от одной этой мысли. Кайло не уходит сразу, как делает это с другими. Потому что знает, что та вскоре примкнет к нему ближе, и кончики ее пальцев будут рисовать невидимые узоры на его спине, плечах, шее. Ее рука скользит вниз, ненавязчиво и нежно, вдоль изгиба его позвоночника, и от этого его порочное сердце сбивается с ритма. Это было даже жалко. Звезды, как же он был жалок. Преодолевать миллионы световых лет за небольшой порции ласки. Он до сих пор не знает, почему чувствительность его тела столь глубока, столь безгранична. Жестокое наказание и милосердное благословение одновременно. Однажды кто-то в пылу страсти вплел пальцы в его волосы и со всей силы дернул, и на мгновение он лишился рассудка, превратившись просто в животное. Он всегда был слаб к чьим-то рукам в своих волосах. Это тот секрет, который он когда-нибудь похоронит вместе с собой, не в силах признаться, не в силах раскрыть. Самым сложным было то, что поверх прикосновений он все же слышит это — прерывающийся гул мыслей и неразборчивых слов. Он мечтает во время близости лишиться своей Силы, только бы заглушить этот беспрестанный шепот: люди внутри своей головы всегда такие громкие, что становится почти физически больно. Но прикосновения всегда правдивы, честны. Слова могут быть ложью, клятвы — обещанием несбыточного, неосуществимого, неисполнимого. Человек может говорить что угодно, но мало кто будет прикасаться к тому, что ему отвратительно, неприятно и гадко. Кайло верит в прикосновения и в то, что они могут дать. И потому сейчас он как никогда близок к краю. Он голодает, иссыхает от жажды. И находит новый источник прикосновений совсем рядом, на расстоянии шага. Прямо на «Финализаторе», уже успевшем стать домом. Первый раз он прикасается к Хаксу случайно, едва ли намеренно. Тот покрыт тканью и искусственной кожей, и прикоснуться к нему настоящему — немыслимый подвиг. Второй случай — соприкосновение их укрытыми перчатками пальцев, когда генерал передает ему датапад для прочтения очередного отчета. Он благодарит свой шлем, непроницаемый визор, вокодер — те скрывают его потеплевшие скулы, горящие глаза, охрипший голос. Он так давно был этого лишен, что даже скупость Хакса — не проблема. Наоборот, от этого желание становится отчетливее, сильнее, интенсивнее. За каких-то пару жалких недель они сблизились, стали командовать вместе. И теперь Рен встречает генерала в ангаре: почтительно кладет руку ему на плечо, еще в собственном корабле снимая перчатки. Это опьяняет. Это словно получить то, чего он так жаждал. Его пальцы покалывает, их так хочется сжать, впиться ими покрепче — держать Хакса рядом, бесконечно долго и алчно. Если бы генерал умел читать мысли, застрелил бы его из бластера прямо на месте. Когда-то он сказал, что Рен — избалованный, недисциплинированный республиканский ребенок. Это не имеет никакого значения. Он будет скрываться за своим грязным наследием столько, сколько положено, если Хаксу станет от этого легче. Тот привыкал к нему с каждым касанием, намеренным или случайным. Они уже не враги, но еще не друзья. Что-то между — странная, молчаливая коалиция. Но с каждым разом все становится отчетливее, глубже, приятнее — уединение комнаты, тепло, исходящее от обнаженной кожи, электричество, вспыхивающее между их телами. Ему нужен контакт. Ему нужны прикосновения. Только так Рен может любить — ему нужно подтверждение. Того, что он не запятнан. Того, что он по-прежнему чист. Он не порочный. Он не грязный. Он не отвратительный. И когда он впервые целует Хакса, его губы горят как никогда прежде. Пальцы Хакса зарываются в его волосы, короткие ногти, мелко царапая, проходятся по коже его головы, и он не может не откинуть ее дальше назад, не может не обнажить шею, уязвимую и мягкую. Рен закрывает глаза, но до сих пор видит перед собой чужой взгляд. Пламя напополам со льдом, одновременно холодный и теплый. — Просто… — хрипло заговаривает он, — продолжай. Конечно, ему нужно больше. Это кажется правильным. Это избавление, которого он так долго искал. Он больше не собирается отказывать себе в удовольствии, в потребности чувствовать, любить. Он на правильном пути. — Не думай — заговаривает Кайло. — Мне не нужны слова. Не нужны клятвы, не нужны обещания. Хакс лишь прищуривается, его пальцы сжимаются в его волосах еще крепче, и это вырывает из его груди низкий стон. — Только это, — выдавливает он, нестерпимо чувствуя к себе глубокую жалость. «Мне нужно чувствовать», — думает он, пока Хакс лениво склоняется к его лицу для нового поцелуя. И что-то рождается в его груди, прямо у сердца, нарастает до крещендо, резонирует во всем его теле. Он так хотел — он жаждал, молил — чтобы чей-то голос сказал ему, что кто-то всегда будет с ним рядом, чтобы поймать его, прежде чем он ступит и провалится в бездонную, темную пропасть. — Прикоснись ко мне. Он знает, что использует Хакса так же, как тот использует его самого. Потому что ему всегда будет мало — прикосновения позволяют забыться. Наконец-то заглушить сомнения, горькие мысли. — Жадный мальчишка, — насмешливо роняет Хакс. Пусть говорит, пусть насмехается. Рен готов терпеть издевки, если это означает, что его продолжат касаться. — Где ты хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся? Кайло не может удержаться от невольного стона. — Везде, — слабо выдыхает он. Он должен это ненавидеть. Эта мания, эта одержимость — они отвратительны. Но потребность чувствовать себя любимым и желанным в десятки, сотни крат сильнее, чем он думал. Только не ощущать эту глубокую яму в груди. Целые дни сдерживаемой тоски. Глубокое одиночество космоса. Терзающую кости ужасную жажду. Хакс — его награда. За все его беды, ночные кошмары, все еще кровоточащие раны. Это его первобытный императив. Он должен это ненавидеть. Не поддаваться на прикосновения, ласки. Не верить в это так свято и слепо, как он не верит в слова, обещания, клятвы. И все же они были здесь. Здесь и останутся.