Мы старухи

      Не толстый, а скорее широкий и кажущийся шкафообразным из-за своего халатика с плечами фармацевт, пялит как на давненько пропащего. У него скорбная морда и натянутая на нижнюю часть масочка от нахлынувшего не так давно коронавируса, захватившего под двадцать тыщ из роду человеческого. Треть наверное сдохла. Рашки не коснулось. Но этот противный мужик прячет свою идиотскую ухмылочку за тканью, за которой молится Божэньке за две вещи: чтоб не заболеть и чтоб его детишки торчами не стали. Наивный. Локтем на прилавок, натягивая пальцами на ладонь рукав чёрного худака и сверху куртки. Вторая ладошка потеет и елозит в кармане, отковыривая шмоты белой изо поверх нескольких красивеньких зипов. Руки трясутся. Пальцы будто вываливаются из суставов, а весь мир как поездка на скорости двадцать под тречки заплесневелого и уже нахуй никого не всравшегося, зато умеющего быстро читать, Эминема. В этой аптеке, кажись, «Озерки», соседствующей с ортопедическим центром у одной из станций метро, куча народу. Шея и плечи аж потеют от их взглядов, а широкий фармацевт очень меееедленнноооо вопрошает немолодую напарницу: «Ззззиииннаааа а у нас инссссулинки есть?» — на весь торговый зал. Хочется дать по лбу: себе или ему? Или Зине? Последней, разве что, хуем. Кузнецов непроизвольно усмехается, прячет вторую руку в карман куртки, но тут же вынимает. С чистенькой, почти хрустящей пятисоточкой. Похожа на поддельную, но с каких-то пор он считает себя серьёзным человеком. Да, и, откровенно говоря, даже несерьёзный не стал бы с опухшей рожей покупать в гос аптечке пачку шприцев для диабетиков замызганными деньгами. — Инсулинок нет. — Тогда трёшки. И снова это гнетущее слух «Ззззииинннааааа...» — в душе кратким светом в конце тоннеля мелькает надежда, что Зину сегодня в подсобке будут жёстко ебать, и в момент оргазма (не её, конечно) с верхней полки свалится пачка инсулинок прямо ей на лицо. Идёшь вот так по району, идёшь, — вроде б прилично всё до неприличия: красивые шторки и просветы с фотообоями с видами на Бруклинский мост и Биг-Бен (в Сургуте лучше, и ехать-то также почти), закрытые окошки, заведомая изоляция и карантин, и гирлянды, которые забыли с нового года снять, но пьяному бате нравится — каждый вечер включает. Каждый день праздник, хули. Мотает из стороны в сторону, картинка ближе метра — хороша, дальше — её нет. В глотке горечь, в черноте зрачков — вся улица, а условная противоэпилептическая лирика нихуя уже не действует, если принимаешь не по три таблетки сразу и не заливаешь в нос тропу или цикломед. Сразу девятьсот граммов какого-то ебаного порошка, с которого роняешь мобилу, с которого пиздячит как алкашню, а менты не приебутся. Весело зато, что пиздец. Они в лично воссозданном притоне на двоих уже сутки. Шутят шутки, иногда просто залипают. Взгляд в потолок лифта, потом в зеркало — чистенько, молодёжь нынче по домам сидит за компуктерами, а в падиках пахнет уже не спиртовыми маркерами и ссаниной, не бензиком и ацетоном. Приличное жилище на Каширке, пять падиков и этажей наверное девять-десять-четырнадцать? Карман — наличие, там наличность, и два десятка трёхкубовых со сдачей монетками, от которых пачкаются руки. Под ногтями грязь, а на заставку телефона пора вешать фоточку последней проверки на болезни нариков и сидевших: ни тебе рв, ни гепатитов, ни спида; только спиды, хы. Кармашек греют и заставляют параноить: кто ваще зимой кладёт в снег белую изо? Дверь тяжелая, либо силёнок не осталось. Обувку оставить на резиновом коврике, сходу вывалить из карманов накупленное за ненадобностью. Зип и правда здоровский — с чёрными черепушками; второй с зелёненькими бачами. Кристаллы белые. Фантастическая скорость, блядь. Чайник уже согрет, но он не нужен нахуй, ведь есть тропушка в красивом оранжевом тюбике, 10 мл за 600 рублей, эти наркоаптеки совсем оборзели. Дима хотел найти и потерять бухого друга в центре города Москвы, но в итоге где-то ближе к окраине, в ЮАО, не видит удачное расположение хаты «две минуты от метро», что так проталкивала риелтор. Завешенное ватным одеялом окно. Увидев со стороны, подумал бы, мол, винтовые, наверное живут. Смотрит на фантастические кристаллы, которые растворяет тропикамид, сыпет ещё. Ни греть, ни мешать, никакого осадка. Чистый пиздец по кубу на централочку, с классикой-шизой, зрением далеко за минус и нестоячим хуем. На коленочки на пол, к матрасу, тянет-потянет на себя утюг, чтобы попользовать в качестве жгута. Приходится встать. Ставиться стоя — запредельно, невероятно. Почти нереально. Но жизнь в глубинке и не такому учит. — Интересно, как скоро школота дойдёт до того, чтобы раскусывать друг другу губы и кидать свои снюсы и насваи прям на кровавые раны?.. Охтыжбллядь! — мимо. Толстая иголочка ползёт за желающей чтоб её не кололи толстой венкой, врезается, протыкает с противным звуком. Мерзость. Даже кровь не надо забирать, чтоб узнать, попал или нет? Вкачивает медленно, вытаскивает изговнённую чёрной кровищей иглу и трясущимися руками вставляет в колпачок. Пихает ногой утюг в сторону, туда же пуляет боинг и сам же дёргается от звука, с которыми тот касается ламината. Вниз по стенке. Пау. На фотообоях ночного неба вспышки, на несколько секунд оглушает. А потом повернуться к дружку, чтобы настойчиво: — Дай я... дай мне... — и лезть помочь ему продырявить централку правой. Потому что она ближе. Или просто смотреть на вены-мечты наркомана, как они условно, а потом в порыве шизы, горят; улыбаясь и раскусывая губы. Пока себе. И смс-ка в кармане куртки, от Алиночки: «Ты доехал?». Ей два дня уже. Алиночка воспитывает ребёнка, но не внутри Димы; его детки уже выросли и перебили друг друга, как в какой-то муторной библейской притче, возможно даже не одной. Он закрывает глаза, чтобы не видеть тени в помещении, в котором всё меркнет, сжимает чужую руку выше локтя, пока не слышит тихое «Отпусти». Выгнутые неестественно пальцы, взгляд напротив и в упор: Жека смотрит на него здоровенными скоростными пешками, постоянно лижет губы: туда-сюда, туда-сюда; вытаскивает язык, свой охуенный язык, способный говорить точно таким же тоном голоса и точно такие же вещи, как и он сам, только проще, цокает и кончиком касается расколотого справа зуба. Пау. Дима забывает, как дышать. Забывает вдохнуть, зато выдыхает аж два раза. Он задал вопрос — на вопрос никто не ответил, и тени из углов комнат стали угрожающе наваливаться на действительность, в которой не существует нихуя, кроме расплывшихся какими-то неестественными полотнами, глаз. Пау! Он не касается грязными пальцами идеальных вен, просто тянет за запястье на себя, и носом утыкается в напряжённое предплечье. — Расслабь руку, — и непонимающий взгляд в ответ. Жека на приходе всегда такой, он смотрит в одну точку, шизит просто дичайше, но никогда не говорит, что видит. Раньше он видел татухи. Раньше, зажигая с двумя девчонками, заказанными за семь плюс такса за одну за два часа, он стоял напротив шкафа-купе в кромешной тьме и видел, как татухи меняют свои очертания на чужих телах: от кислотных цветов до ядерных грибов; от ловцов снов до чудовищ; от тп-шных цитат на латыни до котов, скорпионов, оленей; заканчивалось блэкворком. Темнота расползалась по их телам, он держал два пальца правой внутри одной девки и три внутри другой, тряс башкой и смотрел в чистенькие голубые глазёнки, к которым тоже подступала темнота. И только Дима в этом бедламе был чист и непорочен: небритый и с успевшими отрасти волосами на когда-то лысине и лице обычного сибирского мужика, он выглядел идеально и сосредоточенно, убеждая по телефону свою недавно родившую жену, что они просто выпивают с другом, когда на фоне стонут шлюхи, а сам Жека че-то без остановки лепечет; с противным, но, ха! — одним на двоих — голосом. У Жеки руки — мечта наркомана с венами-шлангами, длинные пальцы, которыми по плечам, по шее, оч приятно. Второй их друг — Айдын. Он ваще до пизды загадочный, и, сука, очень-очень непростой хмырь. А ещё есть Алиночка. Алиночка — прелесть, но с Жекой лучше. Кузнецов любит попиздеть без умолку, молчит он только на приходе, да и то не всегда. Его окружает сборище шизофреников, в котором он в последнее время и сам стал замечать вспышки в дневном небе натяжного потолка, сходить с ума от галлюнов на отходах. Последние — безобидные. Чаще всего ему кажется, что ему не даёт уснуть его компашка: он прячет взор ладонью, но сквозь пальцы всё равно светит огонёк лампочки с обратной стороны зажигалки, либо мобильного телефона, — одного на всех, чтоб с ним за кладом ездить. Иногда ему кажется, будто его гладит тёплая ладонь с холодными кончиками пальцев по волосам, и под эти сладкие ощущения, под взором троицы боженек, он пытается заснуть. Иногда они жрут аптеку или чистую этилку с водой, закусывая холодцом, бьют ёбла всем, кто посмеет постучаться в дверь, разок пизданул чувака с этажа выше за то, что тот посмел с какого-то хуя сказать, что он опидарел. Чирк жигой, дымок крайне мерзкий. Вдох, подержать в себе, пока соляжный дым не начнёт жечь глотку, губы и язык. Тишина угнетает. Дима пинает ногу кажись даже не сдвинувшегося с места друга, который всё смотрит, смотрит, смотрит. — Расскаж че-нибудь, а то я щас с ума сойду. И Жека начинает рассказывать то, что считает нужным. Впервые он говорит с ним под скоростухой. Это че-то, да значит, да? — ...И он мне такой говорит «Братан, у тебя вены светятся. Ты что, фосфор жрёшь? На шее особенно!», а я ему: «Чувак, ты ёбнутый? На какой нахуй шее? Колят, ес че, в вены, а не артерии». Дим? Дима уже в своей атмосфере. Да, колят по кровотоку. Чтоб кровища при заборе обязательно чёрной была. Оаоаоа ммм. Где-то сзади, по шейным позвонкам проползает дрожь, Кузнецов сгоняет её, дёрнувшись всем телом. Колоться в шею. Пха! Они че, долбоёбы что ли? Вот централочки — дело другое. Снова взгляд в потолок. И какая нахуй шея? У Жеки ворот и борода сегодня, у Димы — взгляд господина собаки и спортивный костюм сутенера из девяностых. Даже умудрился себе отрастить че-то вроде шевелюры, но она так, до поры-до времени и до ближайшей пьянки, когда сбреет всё нах, будто в армию собрался. — Наверное глюкануло мальчика просто... — Ну ниче! Ему самому как-то под помесью лсд и мдма приходил бульдог, а ещё он свод небесный держал. Прикольно короче было. Но соляга лучше. Свернутая купюрка на груди, нога на ногу, один глаз в одну сторону, другой в другую... Вспышек уже никаких, просто вот это вот сладкое чувство, что...ебашит. Другим словом не назвать. ПАУ! И смена декораций на ужасающие картины самобытного российского бытия. Они снова разминулись по вселенным, потому что Дима не мог попасть в централку сразу, а Жека колется минутой позже. Нервное ёрзанье жопой по матрасу, жадное втягивание воздуха; он ползёт, ползёт что есть силы и мочь к подоконнику, чтоб глянуть в завешенное ватным одеялом окно. Чтоб открыть его, чтоб сунуть голову туда целиком, чтоб плакаться и неосознанно тыкаться носом в стеклопакет. Ай-яй-яй! — дышать, сука, нечем. Мышцы в напряге, сердце отбивает сначала чечётку с танго, потом переходит в звуки похоронного марша; а в голове только: «Отпустиотпустиотпусти», но не своим голосом. Просто похожим. Потная ладонь с холодными подушечками пальцев тянет его за шиворот назад, и тянет слишком сильно: они оба на полу, и шёпот переходит в полушёпот, но не переходит в крик. Губами по уху и виску, рука сжимает шиворот крепко, но уже ослабевает. Кузнецову хочется тоже крикнуть, чтоб Жека его отпустил, но он открывает иссохший рот, вываливает язык и перекатывается на бок. Лбом по паркету, внюхивая грязь как наркотик. Губы собирают её, а язык втирает в дёсна. Он открывает глаза и отталкивается от пола. Он не желает больше обниматься с холодными вещами, а вот с холодными людьми — да. Для человека, который рядом, он готов расщедриться даже на поцелуй абсолютно иссохшими губами и даже попытаться идентифицировать руку в своих спортосах как что-то, возжелавшее ему удовольствия. Но единственное, способное к ебле в нём сейчас — глаза, которые изводит нистагм, которые даже в открытом состоянии нихуя не видят. Томный выдох и взгляд в потолок. Дима почёсывает бороду и просит закрыть окно, потому что под поясницу дует. В нос запах дыма, но он обычный, табачный. — Может ещё? Меня отпустило. — Может. Теперь точно вместе. Верхний свет, рукав и чужие прекрасные вены: Дима зажимает выше локтя и бьёт по централке тонкой иглой. Хруст, прострация. Выхлоп, абста стоит — хуй нет. Забор — кровища хуячит только так; руку убирает, вкачивает медленно, чтоб Жека плавно с Байконура стартанул, а не сразу турбулентно навернулся и в присел в поле за МКАДом. Потом себе. Быстро, точным метким ударом в оборотку. Колпачки на оба шприца, их кидает в сторону, чтоб не пользовать одни и те же дважды. Кто пойдёт гасить свет? Дима встаёт. Шаг, два, рукой хлопает выключатель и падает прям на свернутый в калач ковер у стенки. Пааау! Затылком будто обои пробороздил. Мордой в небо-потолок. — А у меня дома, в Улан-Удэ, гирляндочки, ну ты же помнишь, да? И они такие тыщ тыщ — святят. Там цвета ещё такие...жёлтый, синий, зелёный, красный... — глаза навыкат. Сек, два. — Уххх...ебббатьььь. Жек, ты там ок? Жека помнит, он ок, только хочется быть чуточку ближе, а не по разным углам комнаты; на следующем приходе обязательно.