Нечаев

Они ждут. Никакие «они» ничего больше не ждут. Радиограмма в пух и прах разнесла их проклятые планы. Так им и надо, синхротрон строили совсем не для них. Солнце ласкало щёки — к дьяволу гадкие подземелья. Шахта в часовне — не просто так, шахта, а одна из отдушин для синхротрона, чтобы не перегрелся. Но этого никто никогда не узнает. Потому что душу ласкает любовь. — А малины-то сколько! — радовался Семён: да, только сейчас он заметил роскошный малинник вокруг этого зловещего места. Крупные ягоды налились — никто не сунется на болото их обрывать. Семён взял хрупкую Танину руку, легонько поцеловал и прижал ладошкой к своей груди. — Танюша, милая, — он взглянул в её родные глаза. — Я знаю, вы обожаете кушать с куста! Ещё как, и самого детства! Кто же не любит срывать зубами самые свежие, самые сочные и сладкие ягоды? — Айда! — крикнула ему Таня и побежала к колючим, спутанным, одичавшим кустам. Ягод — видимо-невидимо — краснеют, аж листьев не видно. Верно, что крупные… А сладющие-то какие! Таня подцепила языком одну ягодку, вторую аккуратно сняла губами. — Объедение! — смеялась она, ловко пробираясь от ягоды к ягоде. Тут совсем не зловеще, а одна сплошная вкуснятина, безмятежное счастье. Даже самое красивое платье ей не мешало: наконец-то научилась быть, «как мангуст». — Правда? — Семён в шутку пожал плечами — будто бы в жизни не видел малины. Таня прыснула — какую смешную он скорчил физиономию. — Кривда! — Таня выпуталась из колючек и — тоже взяла Семёна за руку. — А вы, в Москве, наверное, и не ели с куста! «Вы». Забавно как, и уже в привычку вошло. Вроде бы официально — на «вы». Но их «вы» — совсем по-другому, родное и тёплое «вы», какое есть только у них. — Ели, ели! — отказался Семён и бегом рванул обратно, к малиннику, увлекая и Таню с собой. Им обоим больше не страшно, не больно — всё дурное осталось далеко позади. Оба — точно как в детстве, дурачились, бросали друг в друга сорванные с веток жёсткие листья. У обоих все лица в сладком малиновом соке. Как бы невзначай Семён приближался, собирая его с Таниных щёк. А Таня чудесно смущалась, заливаясь нежным румянцем. Семён бы вечно глядел, как она подхватывает одну ягодку за другой, как растрёпываются и пушатся её смешные косички, как самое красивое платье из тонкого крепа показывает изящные, хрупкие черты её тела. Таня худенькая, как былинка, но всё равно её грудь маняще приподнята от природы. Ноги длинные, стройные — точно у священной египетской птицы. Таня — со звёзд, она похожа на Сотис. Семёну хотелось дотронуться до неё. Он сделал порывистый шаг и подхватил её на руки. Она невесомая, и её кожа — мягкая-мягкая. Таня взвизгнула, беззаботно смеясь. А Семён чувствовал, как она задрожала, но это сладкая дрожь. Она обнимала его за шею и мило, застенчиво опускала глаза. А Семёну не терпелось в них заглянуть. Таня — белый весенний цветок. — Да что ж мы с вами про гостей-то совсем забыли! — неожиданно спохватилась она и упёрлась ладонями в плечи Семёна. Солнце уже высоко поднялось. Долго же они здесь. До полудня замешкались? Семён замешкался бы на целую вечность. А потом бы и ещё на одну. Но так некрасиво перед гостями. — Верно, — Семёну пришлось согласиться. — Айда-ка на базу, товарищ Нечаева! Обоим стало неловко: там же и сом будет, и танцы. Все старались устроить им праздник, а они по болотам гуляют. Семён с Таней вприпрыжку рванули сквозь дебри высоченной травы — туда, где у тоненькой тропки дожидался их Моцарт.

***

Немецкую табличку сбили и выкинули. Семён сам заменил её новой, сам написал «Черепахово» на ровно выструганном указателе-стрелке. Всем понравилось, как аккуратно у него получилось, а Таня сразу узнала шрифт: ОСТ ВКС 7535, таким делали надписи на чертежах. Указатель пестрел гирляндами ярких цветов, и возле него собралось всё крошечное Черепахово — даже баба Рита, даже Тольша хромой. Все махали руками, а товарищ Сафронов играл на аккордеоне «Смуглянку». — Ну наконец-то! — обрадовалась тётя Люба, едва Моцарт показался среди листвы. — А мы грешным делом решили, что ссадили вас с поезда! — хохотнул товарищ Замятин. Из-за его спины с громовым лаем вырвался Черныш и галопом рванул к Семёну. Пёс прыгнул, но не сбил его с ног, а осторожно поднялся на задние лапы и лизнул в нос. Семён смеялся, перебирая пальцами длинную пушистую шерсть, и Таня смеялась, потрепав его по ушам. Черныш торопил их: то Таню хватал за подол, то Семёна тянул за низ гимнастёрки, мол, что ж вы — опоздали на собственный праздник? — Да идём мы, идём, — соглашался с другом Семён. — Вы глядите: волнуется! Он поднял глаза, и Таня кивнула, перехватив его взгляд. — Задержались мы с вами, товарищ Нечаев! — Прыгай! — дед Матвей звал на «стальной рессор». — Залетай! — товарищ Замятин махал, как кондуктор, приглашая в служебную пострелянную подводу, на которую для красоты навязали красные ленты и бантики. Подводы на всех только две, и на них нагрузились гурьбой. — С ветерком! — гаркнув, товарищ Замятин лихо свистнул в два пальца. Казённая кобыла Стрела громко заржала, стукнула в землю копытом и… потащилась, как черепаха, чуть утаскивая перегруженную подводу. А за ней и Пегашка-улитка, фыркая на шумную малышню, «населившую» «стальной рессор». Аккордеон Петра не смолкал — после «Смуглянки» «Махорочка» полетела, а за ней — бодрая «Молодёжная».

***

Дома дивно пахло тёти Любиной выпечкой: и каравай она сотворила, и пирогов навела. Не сама, вместе с Семёном — он научил её делать «лесные», «таёжные» на еловом молоке с диким мёдом. Они ещё поспевали в печи, и малышня исходила слюнями. Да что малышня! Меланка с Нюркой принюхивались, пока тётя Люба разбирала две неуклюжие Танины косички, расчёсывала её непослушные волосы серебряным гребешком. Уж слишком короткие — венчальную косу никак пока что, не смастерить. Тётя Люба вздохнула: пойдёт её Танюшка к мужу вся кучерявая. Но нет, же — тётя Люба бережно сохранила ту густую, длинную косу, которую со слезами отрезала Тане перед оккупацией. Её-то и пристроила у Тани на голове: приколола шпильками и закрутила венком, а поверх повязала косынку. «Красную-атласную», в которой мамочка за отца выходила, а после — косынка висела над Таниной колыбелью. Авдотка принесла Тане «корону» — венок из синих колокольчиков. Смешной, пушистый такой. — Мы его вместе плели, — гордо приосанилась Дашутка и протянула Тане яркий букет. — И цветы собирали тоже. — Оравой! — расхохоталась Авдотка. Совсем как обычный ребёнок — и тётя Люба радовалась за неё. Авдотка забывает жизнь в подземельях с «ужами», начинает потихоньку дурачиться и пересказывать детские сказки, а не пугалки, от которых по ночам вздрагивает маленькая Груня. Букет весь в росе — дети бегали по лугу и собирали цветы для неё. Каждый сорвал самый красивый: кто василёк, кто — ромашку, а кто и болотный ирис отыскал, не испугался. Краешком глаза Таня видела Семёна в окно — он терпеливо ждал, пока её принарядят. Черныш вертелся возле него, вилял кудлатым хвостом, но ни скулить, ни лаять не смел: понимал, что торопить некрасиво. Семён покопался в карманах: закурит сейчас… Но ведь нет! Он достал губную гармошку. Осторожно принимая цветы, Таня слушала, как он заиграл: тихо, таинственно, завораживающе-волшебно. Звёздные близнецы научили его этой музыке — песне бессмертных бабочек. Тётя Люба дотронулась губами до Таниного прохладного лба — провожала в новую жизнь. Авдотка с Дашуткой взяли Таню за руки и повели. В ту самую новую жизнь, где Семён ждал, наигрывая птичьи трели. Дверь даже не скрипнула, когда тётя Люба её открывала — это Семён постарался, выровнял петли и смазал. Он враз перестал играть, увидав, какая Таня красивая. — Мадам Тати, — он подал ей руку. — Прошу! Таня ему улыбнулась — доверилась — и взяла за огрубевшие тёплые пальцы. Черныш оббежал их кругом, ткнулся носом Тане в ладонь — поздравлял по-собачьи. Дашутка с Авдоткой следом пошли, тётя Люба дала им по корзинке, наполненной лепестками белых ирисов. — Ягода с ягодой сокатилась, — весело напевала тётя Люба. — Ягода с ягодой целовалась, ягода с ягодой обнималась! — Тили-тесто! — бурчала Нюрка, а Меланка краснела и глядела под ноги. Таня знала, что она тяготеет к Павлухе, да стесняется так, что будет всю жизнь молчать снулой рыбой. Надо бы как-то её подпихнуть, чтоб не мешкала: видный парень Павлуха, быстренько уведут. На улице за плетнём их поджидали. Пётр терзал аккордеон, а тётя Шура и Катенька Радивонник заливались смешными частушками. Малышня шла хороводом — у каждого веночек на голове. Даже «взрослый» Димка и тот, в васильковом венке, а из карманов штанов у него торчат неказистые ложки-культяпки. Много он их настрогал, да всё не выходят. Одна вывалилась, а Димка не заметил и наступил на неё. — Идут новобрачные! — выкрикнула тётя Надя и захлопала в ладоши, едва Семён подвёл Таню к калитке. — Идут! Идут! — обрадовалась Катенька и затянула: — До чего ж у нас красивы и невеста, и жених! А тётя Шура залихватски подхватила, пританцовывая: — Соберу в себе все силы, выпью литра два за них! — Ой, а наша Таня сызнова с косой! — тут же заметила Груня. Им махали и поторапливали, но Семён не спешил. Он чинно ступал, гордый такой, Тане даже стало смешно: он здорово напомнил ей индюка, который жил у них во дворе до войны. Меланка и Нюрка настежь распахнули ворота — с размахом надо выводить молодых. Калитки маловато для такого важного дела. Дашутка бросила лепестки, Авдотка бросила лепестки. Они медленно опускались, лёгкий ветерок их кружил, уносил. Вот она, новая жизнь — Таня сделала шаг, и где-то в вышине чистого неба жаворонок поздравлял её трелью. В душе плескалось безмятежное счастье, и Таня крепче сжимала пальцы Семёна. Их обнимали по очереди. Тётя Надя обняла, и Катенька тоже, и тётка Зинка… Но на лице её лежала тоска: Мотрю она никогда так не обнимет. Не бывать ей тёщей, внуков не нянчить. Никогда, тётка Зинка покорно с этим смирилась, такова уж судьбинушка, горькая, и с ней не поспоришь. Дед Матвей приголубил Таню, словно родную внучку, а Семёну пожал руку и хлопнул по плечу, пожелав «не раскапуститься». Пётр притащил из опорного «Лейку» и щёлкал, не жалея дефицитную плёнку. На женитьбе экономить нельзя, чтобы не привлечь горе да не накаркать молодым нищету. Нюрка с Меланкой тихомолком хихикали: тили-тесто какое-то… Но Меланка каждый раз отводила глаза, когда замечала Павлуху. Тот суетился, делая вид, что по уши занят. То двигал столы, то со стульями бегал — вместе с Глебом, который суетился не меньше. На все окрестности разносился запах Семёновых угощений. Состряпал он что-то такое — космическое — от чего подскакивало в животе. И только Феликс грустно стоял в стороне. Он молчал, привалившись спиной к одной из валдаевских яблонь. Мрачный он. Есть в нём что-то такое, недоброе. А может быть, просто кажется, потому что Феликс и немой и беспамятный. — А теперь пришло время букета невесты! — тётя Люба напомнила, что Таня должна бросить букет и выбрать, кто из подружек пойдёт под венец. — Ну что ж, я думаю, самое время, — согласился Семён. — Мадам Тати, ваш выход! Тётя Надя накинула на глаза Тане платок — веселее будет, если она не увидит, куда бросает. А тётя Шура подкралась и схватила за плечи. — Крути, крути, крути, крути! — хохотала она и вертела Таню вокруг себя, чтобы точно бросила наугад. Таня вместе с ней хохотала, вертелась. Даже закружилась у неё голова. — Да не буду я ловить! — сквозь смех Таня услышала, как Нюрка ворчит. Задавака! Будет ловить, ещё как! Тётя Шура её отпустила, Таня пару раз крутнулась сама. Ворчание стихло, исчезло хихиканье: будешь ворчать — проворонишь букет. — Раз! Два! Три! — посчитала Таня и подняла букет над головой. Роса на лицо полетела приятной прохладой. Таня хорошо размахнулась. И не бросила, а засмеялась сама. Она слышала, как Нюрка протянула недовольное: «Н-нуу». И поделом: букет невесты — чья-то судьба, нечего здесь спешить. — Три! Два! Раз! — пересчитала Таня, смеясь. И снова не бросила. Нюрка фыркнула, Меланка что-то шепнула. А Таня… Снова пересчитала: — Раз! Два! Два с половинкой… И, повернувшись, сдвинула повязку на лоб да шагнула вперёд. — Два с хвостиком, — с улыбкой Таня отдала часть букета Меланке. — Два с носиком! — задорно подмигнула и Нюрке отдала небольшую охапку. Две невесты, каждой суждено поймать счастье. — Тили-тили-тесты! — подтрунивала над ними Груня. Выпали у неё два молочных зуба, и выходило шепеляво: «Чили-чешты». — Тёть Зин, — Таня и Зинаиду порадовала. Нелегка вдовья доля, и на её порог должно прийти счастье. Тётка Зинка так удивилась, едва наземь не села с размаху, но взяла у Таня пушистые васильки и ромашки. Стыдно ей стало, что была постоянной ворчуньей. Но что-то светлое шевельнулось, разбавив горечь в душе. Всё возможно, и её жизнь ещё не потеряна. — Тёть Любочка, — Таня протянула Любови Андреевне остальные цветы. Тётя Люба замешкалась: какая она невеста? Жизнь, считай, прожила, уже бабушкой стала. Но Таня и ей подмигнула, да и Семён закивал, мол берите, берите. — Любань, — товарищ Замятин вышел вперёд. Вместе с Павлухой и Глебом он двигал столы, таёжные пироги притащил — поспели, пора ставить на скатерть. А после — стоял позади, топтался да шаркал, спрятав руки в карманы. И наконец-то, решился. Тётя Люба невольно сжала жёсткие колкие стебельки. Замятин шагал к ней из марева и тополиного пуха… молчал. Всё не знал, как начать. Да и что говорить. — Любань, я давно, — начал он и осёкся. Тётя Люба прижимала цветы к груди, а они выпадали из рук и ложились к ногам. Все молчали. Пётр опустил аккордеон. Тишина, только высвистывали самые нетерпеливые, горластые птицы. Где-то в мальвах притаился Невероятный маэстро. — Любань… нас тоже без очереди, — выдавил товарищ Замятин и, наконец, подошёл. Он взял её за руки, и тётя Люба расплакалась, выронив весь букет. Оба застыли, оба молчали: нечего тут говорить, всё ясно без слов. — Ура! — закричала Дашутка и захлопала в ладоши. Семён подхватил у Павлухи аккордеон. Вальс зазвенел в прогретом, солнечном воздухе, заструился среди яблонь. Быстрый такой, необычный, точно Невероятный маэстро поднял палочку, и вместе с Семёном запели все кузнечики, птицы и… ангелы. Таня знала, какой это вальс — старинный, сказочный вальс из далёкого детства. Вальс «Ожидание», на который пригласил её таинственный Принц. — Всё тот же старый сад, всё та же под дубом скамья, — Таня подпевала Семёну. — Где много лет назад с тобой ждал свидания я… Слова пробуждали воспоминания. Тане снова десять, и она хныкает посреди большой комнаты, «зала», как называла её тётя Римма. «Как в юности моей, в тиши седых аллей», — Принц улыбался, танцуя с ней, неуклюжей, зарёванной. Таня помнила эту улыбку, как будто видела только вчера — и эти глаза… невероятно живые и яркие. «В этот час старый вальс всех мелодий родней». Эрик, друг отца, это он изобретал снхротроны, он терялся в пустынях, находил древние пересохшие реки и вместе с Сан Санычем верил в квантовое бессмертие — не только для бабочек. Он — здесь. И он никакой не злодей. Принц останется с ней навсегда, и Таня знала об этом с тех пор, как он подарил ей астролябию. Меланка задумчиво глядела на васильки, колокольчики и болотный ирис. Замуж она не собиралась до мединститута, да и за кого тут пойдёшь? Нюрка — теребила ромашку, измочаливая лепестки. Товарища Комарова убили… а у кого тут ещё и выправка, и усы? — Я того… этого, вот, прочитал, — её раздумья сбил Глеб. Усов у него нет, выправка так себе. Красный, как помидор, он протягивал Нюрке книгу. «СХТЗ 15/30. Инструкция по эксплуатации», — едва виднелось на затёртой обложке с кругами от горячих кастрюль. — В трактористы пойдёшь после войны! Нюрка засмеялась звонко-звонко, но умолкла, взъерошила Глебкин чуб. — Так держать, товарищ сержант, — она улыбнулась необычной кроткой улыбкой и потащила Глебку танцевать. Глеб чуть не оступился, но устоял: стыдно перед Нюркой валяться. — В этот час старый вальс всех мелодий родней, — Семён тихо допел и отдал аккордеон Петру: его очередь быть «оркестром». Пётр смутился, но взял инструмент и скоренько грянул первое, что пришло ему в голову — марш. Не очень подходит для свадьбы, но плясать под него — одно удовольствие! Таня лихо закружилась с Семёном, Авдотка хлопала им и смеялась. Товарищ Замятин подхватил тётю Любу, а Глеб неуклюже затопотал вслед за Нюркой. — Ах, Аликсэ! — пискляво хохотала баба Рита и отплясывала сама по себе, протягивая руки к тому, кого видела только она. И даже Тольша Хромой завертелся, подскакивая на здоровой ноге. Безмятежное счастье, и по радио говорят, что война скоро-скоро закончится.

***

— Упал соловей на своё гнездечко, — бодро выводила тётя Люба и играла на аккордеоне сама. — Сел князь молодой на своё местечко! Рыболов из Семёна вышел на славу. Сомище такой, что ни на одно блюдо из фирсовских «схованок» не поместился. Немцы его фарфор так и не взяли — на кой им тарелки да чашки? Феликс вытащил самые огромные блюда, но рыбину целиком не смог на них разместить. Семён и придумал: поделить сомищу на четыре «отдела», а голову украсить короной и положить на отдельное блюдо. Сомовий король, ни дать ни взять, водяной! И выносили его по очереди — с коронованной головы до хвостищи в кольце из картофелин прямо с костра. Они чёрные и пахнут дымком, но от этого ещё аппетитнее. Желудок давно уж урчал — с утра все готовились к празднику, и некогда было кормить «червячка». Дети окружили столы — глаз не могли оторвать от Семёна и Феликса, как они, маршируя, торжественно выносили «сомовьего короля». Таня хотела, было, помочь, но Семён покачал головой: — Мадам Тати, — сказал он и поставил на стол увесистое блюдо с «королевской башкой». — У вас тут другая задача, не менее «стратегиццкая»: помочь в освоении коронного блюда! Дети столпились вокруг «королевской башки». Она их немного пугала: здоровенная, из пасти виднеются острые зубы. Ухватит такая рыбина за ногу — так и утащит, и пропадёшь навсегда. — Удружил нам однако товарищ! — Матвей Аггеич расплылся в довольной улыбке, распробовав угощение. — Рыбка что надо — палец откусишь! Шутя, Матвей Аггеич прикусил большой палец. Ему вторили и кивали: вкуснятина, даже корочка есть и хрустит. Таня откусила немного — хрустит… а вкус показался неуловимо знакомым. Она смаковала каждый кусочек: слегка островатый, без лишней соли, с тонкими нотками пряных трав. Она уже это пробовала. Очень-очень давно. Только вот, где и когда? Таня вспомнила. Теперь она точно всё знала. — Требьен! — она бодро тряхнула головой и зажмурилась, показав, что у Семёна получился изумительный сом. — Терьен, требьен, — соглашалась с ней Нюрка, интенсивно жуя. Полный рот набила — про такое говорят «за ушами трещит». — Где ж научился-то стряпать, зятёк? — бодро осведомилась тётя Люба, распробовав Семёнов рецепт. «Зятёк!» — в усы хохотнул товарищ Замятин. — В походах и научили, — улыбнулся Семён. — В ОКДВА послужил, почитай до комкора дошёл! Таёжники и не такие премудрости знают. От Нерчинска ходили на лыжах до самой Москвы. Тама-ка и пригодились все премудрости разом: и поимка, и заготовка, ну и кухня особая, по-эвенкски, «оллол» называется! — Ну и занесло ж тебя, зятёк! — тётя Люба будто не верила. — На край света, считай! — Так это ж близко, — Семён мотнул светлым чубом. — Меня и за край заносило. Но ничего, уцелел! «За… край». Семён вернулся «из нави», переступил грань миров, чтобы встреться с ней, с Таней. Почему её не отпускает тревога, что он снова уйдёт? Точно бы он не отсюда, не из мира людей — из «ужиного мира»… Семён сидит рядом с Таней — во главе стола — и за их безмятежное счастье каждый говорит тост. Смешные, забавные, от которых каждый раз поднимался весёлый смех. Таня тоже смеялась, но её душа никак не на месте. Она разглядывала Семёна — украдкой, смущалась — слушала его истории про ОКДВА и тайгу: то тигра гоняли всей ротой, то медведь-барибал разгромил продовольственный склад и заснул, налакавшись самодельной медовой настойки. Нет, Таня слушала его магический голос, но что-то недоброе подспудно шипело: это в последний раз, а потом… — Горько, горько жениху! И тебе, невеста! Проживите сотню лет, счастливо и вместе! — призывно пропела тётя Шура и захлопала, будто в театре. — Горько! Ветерок подхватил её звонкий голос. Все подхватили: «Горько!» да «Горько!». А Тане стало неловко, она опустила глаза. Поцелуй — как сокровище, он лишь для двоих. Да, вокруг все родные и близкие, но всё равно, поцелуй — он только для неё и Семёна. — Да что ж вы, тетёхи! — подбадривал товарищ Замятин. — Горько! Все шумели, все хлопали, а глупый Павлуха даже свистел, как разбойник. Семён тяжело встал из-за стола — и поднял указательный палец. — Стойте, товарищи! — он засуетился. — Кажись, главное позабыл! — Чего-й ты забыл? — удивился товарищ Замятин. — Да вот… Я сейчас! — протараторил Семён и бросился в дом. Убежал. За столом все переглядывались. А Таня знала без слов: он заметил, как смущает её это «Горько!» и решил занять всех чем-то другим. Из дома он выпер здоровенную бутыль. В такие, обычно, наливают первач, но у Семёна в бутыли плескалось что-то тёмно-янтарное, почти непрозрачное. — Настойка, товарищи! — заявил он и водрузил бутыль на стол. — Так и назвал её, «Медведь-барибал»! — Горькая-то настойка твоя! — костерил Матвей Аггеич, пока Семён вытаскивал притёртую пробку, разливал настойку по разношёрстным стаканам и рюмкам. — А ну-ка, птица, хлебни-ка для смелости! — Матвей Аггеич и Тане подсунул стакан. — А то горько выходит! Таня покосилась в стакан, украдкой понюхала: спиртом воняет. Она не любила такого, а спиртной запах напоминал вечно пьянющих отвратительных полицаев, которые вламывались в дома в оккупацию и клали на стол ножищи в замаранных сапогах. Семён рассказывал, что делать настойку его научили эвенки, и что именно этой и напился на складе медведь. Молоденький часовой перепугался тогда, услыхав из-за дверей басовитый, раскатистый храп. На склад ворвались отделением, с трёхлинейками наперевес, а там вражина — здоровенный, матёрый такой барибал. Завалился на мешки с перловой крупой, да дрыхнет, храповицкого задаёт, будто хорошенечко датый комкор. — Так ты ж комкором и был! — подловил Семёна товарищ Замятин. — Подвёл сам себя, товарищ Нечай! Семён покраснел, а Таня прикрыла ладонью улыбку. Какой он… хороший. С «Горько» все теперь перешли на настойку да на то, что «попивает, однако, товарищ Семён». Таня поймала на себе его взгляд. Понимающий, тёплый. И молча поблагодарила, едва заметно кивнув. Поцелуй — только для них, для двоих. И никого больше не должно быть вокруг. Бутыль быстренько опустела на четверть. И Семён вдруг вскочил и хлопнул в ладоши. Не хватало ещё, чтоб всем хутором «перекинулись» в медведей-барибалов! — Ну а теперь — спэсьялитэ дё ля мэзон! — торжественно объявил Семён, отвесив нарочито буржуйский поклон. — Мсье Феликс! Феликс ответил почти таким же поклоном и, подскакивая, скрылся в сенях. Он сразу вернулся, а в руках у него оказалась поразительная штуковина. Феликс осторожно поставил её на стол. Кажется, она весит прилично. Примус — не примус… На таган напаяна миска, посередине миски — труба, а на ней — снова миска, поменьше и мелкая, будто бы со срезанными краями. Из мелкой миски опять-таки поднималась труба, а на самом верху оказалась мисочка, искусно превращённая в подобие водяной лилии. Феликс расставил на столе баночки трофейной «Шокаколы», открывал их и ломал шоколадные треугольники на кусочки, складывал в нижнюю миску. Дети нетерпеливо шушукались, кто-то подходил ближе, но Семён поднимал руки и таинственно шептал: — Всему своё время, товарищи! Тане тоже не терпелось узнать, что за диковину такую сделал Семён. Она поглядывала на него, но тот подмигивал и качал головой, от чего любопытство бурлило похуже Сухой Волновахи в весенний разлив. Феликс наполнил миску «Шокаколой» до самых краёв, и тогда к столу подошёл Семён. Он дёрнул рычажок «примуса» и поднёс зажигалку. Горелка вспыхнула, но искристое синее пламя быстро утихло, стало крохотным огоньком. «Шокакола» плавилась в миске, и Феликс подкладывал ещё кусочки, пока не наполнилась почти до краёв. Семён повернул ключ, и расплавленный шоколад ушёл куда-то внутрь штуковины через отверстия в трубе. Люди замерли, повисла тишина. А Семён словно бы ждал, поглядывал на всех с хитрецой. — Обидно, товарищи, — начал он, сморщив лоб. — Остаёмся на день сегодняшний без десерта. — Сломали, что ль, товарищ? — посетовал Матвей Аггеич. — А продукта-то сколько перевели! — Похоже, сломал, — Семён растерянно почесал затылок. — Но не стоит переживать. На помощь к нам придёт настоящий волшебник! Семён улыбался, но глядели на него с недоверием: какие волшебники? Это же — «опиум»? Семён подмигнул с хитрецой и продолжил: — И зовут волшебника нашего товарищ Архимед! Люди зашептались, дети прятали смех. А Семён в другую сторону повернул ключ, и миски медленно закрутились. Из миски-лилии тягуче потёк шоколад — да эта штука прямо как Петровский фонтан! — Ну что, пробуем Архимедово угощение! — позвал всех Семён. А попробовать — непростая задача. Каждый должен был взять себе вилку, наколоть дольку яблока, или хлебец, обмакнуть прямо в шоколад из фонтана и аккуратно отправить в рот. Главное тут — не обляпаться. — Глядите, как надо, товарищи! Семён решил попробовать первым: подцепил одну из яблочных долек. — Давайте, мадам Тати! Таня с ним согласилась, наколола часть «таёжного» хлебца. Повторив за Семёном, осторожно опустила в струящийся шоколад. Он покрыл хлебец ровным глянцевым слоем. — А теперь — вместо «Горько», — негромко сказал Семён. — На брудершафт давайте, мадам Тати. Он приблизился — их взгляды встретились. Руки переплелись… Но Таня поняла: до своего хлебца она никак не достанет. И вместо него съела Семёново яблоко, которое ближе. Семён снял с её вилки хлебец — до яблока не добрался бы, только б изгваздался. — Ну, засчитаем за «Горько», — пожал плечами Матвей Аггеич и… нечаянно посадил пятно на рубаху. Нелегко оказалось кушать Архимедовы сладости: вредная «Шокакола» не слушалась, брызгалась да текла по подбородкам, капала на воротник. Малышня вся перемазалась, вот будет работа — бучить. — Вкусно, товарищи! — прошамкал Павлуха, вытирая рот рукавом. Он приспособился макать медовые половинки, но совсем чистым остаться не смог. Баба Рита подошла к аппарату последней, с тихой улыбкой. Она не орала про дьяволов, не крестилась и не чуралась. Без слов взяла вилку и наколола кусочек яблока. Медленно обмакнула в расплавленный шоколад и замерла, мечтательно глядя перед собой. Там стоял тот, кого видела только она. А вернее — Марго. — Ах, Аликсэ, — вздохнула она и прошепелявила ещё несколько слов по-французски. Она глядела вдаль, на марево над дорогой. — Мадлен, — шепнула она и словно бы протянула угощение в пустоту. — Се тон префере . Товарищ Замятин это заметил. Он знал: она никогда её не забудет. Никогда не отпустит, и Мадлен никогда не покинет Марго. Она будет приходить к ней и танцевать в мареве над дорогой, в свете луны, среди ветвей и травы. Есть сценарий… И Марго его выбрала. Мадлен с ней будет всегда. А с Замятиным будет Любаня. Положив голову ему на плечо, она протягивала вилку с яблоком в шоколаде. Замятин всё понял и съел его так, чтобы не запачкать усы. На завалинке безмолвно стоял «Одеон», дожидаясь заветного часа. Шоколад Архимеда, кажется, стёр его и затмил. Не мудрено: там и машина, и вкуснотища, а «Одеон» — пыльный, старый, простенький патефон. Но Семён прошмыгнул к нему и взял одну из пластинок, которые приготовил заранее. Таня сразу заметила, как откинул красную крышку. — «Соловей», — полушёпотом Таня прочитала название на футляре пластинки. — Мой соловей, — кивнул ей Семён, осторожно опуская иглу патефона. — Время для танца, мадам Тати. Пластинка старинная, поцарапанная. Она глухо играла, иногда испуская противный треск. Голос на ней шепелявил. Но это не портило сказочный медленный танец. Семён нежно вёл Таню по кругу, она склонила голову ему на грудь. Вокруг стало так тихо. Все потихоньку отрывались от шоколадной машины, зачарованные «Соловьём». В старых пластинках есть волшебство — под них танцуют даже те, кто не любит и не умеет. — А давайте сбежим, — предложил Тане Семён, как бы невзначай танцуя к калитке. Таня вскинула голову. Как можно сбежать от гостей? — Нас никто не заметит, — заверил Семён. — Вы же знаете, мы — как мангуст. — А, давайте! — Таня согласилась похулиганить. Её тянуло побыть только вдвоём, без суеты, без гостей. Без шуточек и без… медведей. — Голосистый со-оловей, — тянул невнятный от времени голос из «Одеона». Никаких игнитронов больше не будет. И война скоро-скоро закончится.

***

Герхард фон Гоц этой ночью крутился в роскошной кровати. Огромная спальня казалась тесным и душным карцером, а мягкая подушка — гвоздями, зубами акулы, раскалёнными кольями, на которые сажают еретиков. Он — еретик, ему снились шакалы. Снилось: он предал и убежал, спрятался на Манхеттене, присвоив чужую личину... над его головой больше не рвутся снаряды. Во сне к нему пришёл тот, о ком он хотел бы забыть. Гоц возвращался на синхротрон, и вокруг него лежали тела, сожжённые новыми игнитронами с родием. Их много — штук десять кучек тяжёлого чёрного пепла с торчащими обломками обугленных, выщербленных костей. Гоц попятился, наступив в тягучую бурую жижу — это их кровь, похожая теперь на конфитюр. Траурихлиген так и назвал эту дрянь — «сангвитюр», и при виде неё Мадлен заходилась демоническим хохотом. И не поймёшь тут, кто из них хуже: СС-группенфюрер, связанный с Тайной ложей и Аненербе, или безумная лаборантка, возомнившая, что способна нарушить законы физики? Гоц глотал тошноту от кошмарного смрада: сангвитюр смердит хуже тухлого, подгоревшего мяса. Желтоватый зловонный дымок курится над останками и поднимается вверх, к высоченному потолку, под которым громадные литеры «V.I.T.R.I.O.L» сияют смертоносным зловещим родием. Тайная ложа готова была сравнять с землёй всё что угодно, чтобы добраться до синхротрона. Траурихлиген подчистую вырезал деревушки-клоповники, рассыпанные вблизи от болот. Не оккупировал, и не расстреливал даже, а просто сжигал, заравнивал гусеницами Панцер-IV и строил казармы для ваффен-СС. Для дивизии СС Триста семь — «Рейхсваффе», не людей, а чудовищ, стирающих всё, что мешает творить синхротрон. Герхард там был, он видел адский огонь, который вспыхивал над дворами, в нём тонули и исчезали простые дома, а несчастные местные жители заживо обращались в горелые трупы. Гоц слышал хруст их костей под тяжёлыми гусеницами — он до сих пор стоит в голове, преследует и не даёт спокойно уснуть. Из множества захолустий Траурихлиген только одно, «Шильдкрёте», оставил — за каким дьяволом, непонятно. Будто бы что-то ему было нужно в клоповнике с дурацким названием, и он нарушил кошмарную установку от Тайной ложи: «Устранить сто процентов помех». Гоц Тайную ложу боялся — даже он, их великий и неприкосновенный адепт, хозяин родиевых приисков, СС-бригадефюрер Герхард фон Гоц. Тут нет никакой свободы, нет равенства, а братства — тем более. Если решат, что ты против, сделают из тебя «сангвитюр». Сон Гоца сбил грохот и гулко топочущие шаги. Дверь его спальни слетела и рухнула, в щепки расколовшись об пол. Гоц подпрыгнул в кровати и завизжал. Тусклый свет ночника показал ему тело, которое вышвырнули из темноты коридора. Это его бедная горничная с сурово свёрнутой шеей — она навзничь растянулась на выдраенном до блеска паркете. Лицо перекошено ужасом, одна рука сломана так, что кость торчит сквозь дыру в рукаве. Гоц рухнул с кровати и больно ударился. Рыдая, он отползал от широких, рослых фигур, которые неумолимо шагали прямо к нему. С сапог падали комья грязи — они ломились напрямик через сад вокруг его виллы. Один из них выдвинулся вперёд и схватил Герхарда за воротник пижамы, приподнял громадной ручищей. — Что ты делаешь, Руди? — Гоц верещал, как свинья и барахтался, но освободиться не мог. Он узнал незваного гостя — Руди, Рудольф Шталь, дубовый плебей, сын садовника, но друг и протеже Траурихлигена, которого тот притащил в Тайную ложу. Он отвратительно подхалимничал и выполнял любые приказы, лишь бы сохранить градус мастера после того, как исчез Траурихлиген. Да чёрт подери, из Руди в момент сделают сангвитюр, если он хоть на йоту отступится. — Герр Досточтимый Мастер приказал тебя доставить, — просипел Руди, обдав вонью какого-то кислого дешёвого табака. Траурихлиген так и не смог его воспитать: Руди остался гадкой свиньёй и плебеем. — Ку-ку-куда? — закудахтал от ужаса Гоц, тщетно пытаясь отцепить пятерню Руди от воротника дорогой шёлковой пижамы. — Как это — куда? — оскалился Руди и, дёрнув воротник Гоца, оторвал хороший кусок. — На ковёр, Герхард! Для чего — мне плевать! Руди ковырялся в зубах, пока тащил Гоца прочь из спальни, да отпускал какие-то мерзости будто служить тому предстоит в «голубой дивизии на страже Бухенвальда». Гоц понял, что это конец. Ужас подскочил к горлу омерзительной тошнотой. Английский пирог с мраморной говядиной так и норовил вылететь на ковёр из его скорчившегося желудка. Сегодня на ночь Герхард целых три порции слопал и теперь сурово жалел, глотая горький ком в горле. Жёлтую звезду ему не нашьют, а подарят розовый треугольник. И неизвестно, что из этого хуже. Руди выкинул Гоца на гранитные ступени крыльца, будто шелудивую шавку. Тот покатился с них вниз, набивая ссадины и синяки. Герхард верещал, но вокруг него оказались лишь трупы. В свете ночных фонарей он увидел садовника с перерезанным горлом, перестрелянную охрану да сторожевых псов, как попало валяющихся на боку. Громилы Руди всех убили — зачистили — тихо и почти без следов. Гоц умолял его отпустить, предлагал проклятому парвеню все свои деньги и прииски… — Ты — банкрот! — отрезал Руди, отвратительно сплюнув Гоцу на голову. Он зашвырнул Герхарда в багажник вонючего старого «Бьюика». Тот свалился на шершавое, поржавевшее дно. Гоц слышал, как мотор колымаги хрипло взревел, и она тяжело покатила, подскакивая на каждой неровности. У проклятого «ведра» отвратительные рессоры, и Герхард больно бился о стенки багажника. Там он тоже орал — только кто станет его выручать?