Нечаев

Мёртвые развалины встречали безмолвием и неподвижностью. Мальвы жутко выглядывали из провалов в заборах. Грунтовка тянулась, змеилась — кажется, в никуда. Ворон уселся на пушку погорелого танка, застрявшего здесь навсегда. Но быстро слетел и исчез, спугнутый грозным строем серых солдат. Они снова проходят маршем по гадостной деревушке, а Курт фон Шлегель опять на коне. — А вот и берлога, — Шлегель сплюнул сквозь зубы и зло подогнал хромую кобылу. Поодаль высился добротный дом, откуда безмозглый подхалим Фирсов отправился на глаголь. Чёрт с Фирсовым, давно сварился в адском котле. А в доме теперь живёт он, поганый мясник. Хорошо пристроился, гнида — но радоваться недолго. Шлегель скрежетал зубами, подъехав к высоким воротам. Он неудачно спрыгнул с седла и скорчился от боли в ноге, в плече… в несчастном ошмётке левого уха. Шлегель злобно дёрнул калитку — она лязгнула и никого не впустила во двор. Окрестности всколыхнул свирепый оглушительный лай. Загрохотала тяжёлая цепь. — Он привязан, — буркнул из-за спины Шлегеля Феликс. Он подошёл и сунул руку в тайную щель за калиткой, сдвинул засов — давно уже вызнал этот секрет. Толкнул калитку плечом, и она отворилась без скрипа. Здоровенная псина рычала и лаяла на весь двор да безумно крутилась, рвалась с цепи. Но толстое кольцо слишком прочно прикрутили к стене. Шлегель коротко хохотнул и приказал заходить. Первый солдат шагнул и пнул камень, валявшийся возле ворот. Пёс рванулся и выдрал кольцо, расшвыряв обломки и щепки. Рыча, он накинулся, вмиг разорвав солдатику горло. Солдат повалился, обливаясь кровищей, а чудище мигом скакнуло к другому. Тот рванул прочь, но пёс прыгнул на спину, придавил и загрыз. Шлегель в ужасе выхватил вальтер. С рыком оскаленный зверь метнулся к нему, но Шлегель успел. Выстрел — пёс отшатнулся и отбежал. Пуля врубилась в землю около его лапы. Черныш подскакивал, лаял, но Шлегель выпалил снова, и тогда пёс сорвался и опрометью понёсся прочь со двора. — Прикончить! — бесновался Шлегель и никак не мог прицелиться в бегущего пса. Солдаты гвоздили ему в след, но Черныш петлял бурьянами а потом — сиганул за забор и скрылся в заросшем подворье. — Сдохнет, подбил, — выплюнул Шлегель, махнув солдатам, чтоб заходили. Солдаты ввалились во двор, затоптав грядку — Солнечную систему. Четверо впихнули Павлуху и Глебку, один затолкал тётю Любу. Феликс тянулся последним — и ничего тут трогать не смел. Не смел поднимать глаз, не смел глядеть на пленных товарищей. Всхлипы Любови Андреевны выворачивали его больную дырявую душу. Феликс сдвинулся в тень старой раскидистой яблони и молчал. Что же он натворил… Солдаты затаились под окнами, словно зловещие серые тени. Тихо. Только птица какая-то верещит. Движение — и Шлегель мгновенно стрельнул. С писком с забора на крышу метнулся котёнок. Курт разом сбил бы его, но жалко патрон. Топоча, Шлегель поднялся на крыльцо, дёрнул дверную ручку. Заперто? К чёрту! Шлегель саданул в дверь ногой и взвыл, отскочив. Крепкая, гадина — Шлегель чуть ногу не сломал об эту чёртову дверь. Шипя проклятия, он снова схватился за вальтер. Висячий замок отвалился после первого выстрела — есть! Курт ещё раз дёрнул, но дверь не поддалась и теперь. Вот же ж, чёрт! Мерзко бранясь, Шлегель замахнулся вальтером и… замер с поднятой рукой. Услышал звук. Возню. Вот он. Пора. Товарищ Замятин вскочил во двор, оголтело паля. За ним Сафронов ворвался и срубил очередью за раз четверых. — Носов, Бобров! — рявкнул Замятин, и те рванули оббегать дом вокруг. Немцы всполошились, но Курт фон Шлегель вышел вперёд. — Ваффен бро-ось! — протянул он, выпихнув Любовь Андреевну перед собой. Та не устояла и упала на грядку, а Шлегель ещё и пальнул рядом с ней. Замятин застыл, замер Сафронов. Носов с Бобровым так и не оббежали дом. — Чёртова гнида… — рычал Замятин. Гадюка нашла его слабое место. Понял гад, что остановит Сергея Замятина — Любаня на прицеле его пистолета. — Даффай, ваффен брось! — мерзко похохатывал Шлегель. Замятину ничего не оставалось, как сгрузить ППС себе под ноги и бессильно поднять руки над головой. Если он не подчинится — гад пристрелит Любаню. — Молодьец, рус! — горделиво выплюнул Шлегель. — Знать ты: я придумать игру! Замятин корчился, скрежеща зубами. Да какую же такую игру могла сочинить немецкая гнида? Две крысы пихали Носова и Боброва, заставили садиться возле Любови Андреевны. — Вы бьежать, я — стрельять! — заявил Шлегель, картинно поигрывая пистолетом. — Ты убьжать — жить. Нет — капут! Вайдманнс хайль! Глеб ёрзал, вертел руками, пытался освободиться от проклятой верёвки, но гниды узлов напутали, как пауки. Делая вид, что оглушён и напуган, Васято поглядывал по сторонам. И не зря: справа от него кто-то прислонил к дереву тяпку. Глеб сразу заметил её, начищенную, остро наточенную. Кинув быстрый взгляд вокруг себя, Васято понял, что Шлегель занят Замятиным, и незаметно поёрзал, подвинувшись вправо. Ближе к тяпке, но достать пока не получится. — Да чтоб тебя… — Замятин бранился, Шлегель расхаживал индюком. А Глеб ещё немного подвинулся. Вот она, тяпка, оказалась у него под руками. Глеб устроился так, чтобы верёвка между его запястий легла на налопатник. Хорошо наточили: Глеб пару раз провёл верёвкой по лезвию, и она заметно ослабла, а на третий раз порвалась. Васято не подал виду, что освободился. Он зорко следил за врагами и понял: пора. Схватив острую тяпку, Глеб рубанул ближайшего фрица, схватил его автомат и кинул Павлухе: — Держи! Павлуха поймал, выпалил очередью. Два гада свалились, а третий, подбитый, стрельнул в ответ. Чуть не прикончил — Павлуха залёг, откатился к поленнице, прижался к свежим дровам. Пули прошлись по земле, щепа оцарапал щёку. Фрицы, галдя, попрятались за сарай и за флигель. Шлегель спрыгнул с площадки, отполз под крыльцо. Товарищ Замятин кинулся к схватил у него МР-38 и принялся бить, загоняя гада всё дальше во мглу. Носов подоспел, подхватил тётю Любу. — Бежим, — он помог ей подняться и, пригибаясь, повёл прочь со двора. Носов стрелял, но вздрогнул и рухнул ничком. Тётя Люба заохала, но Сафронов не дал ей упасть. — Скорее, — выкрикнул он, прибив фрица, который не успел его пристрелить. Бобров прикрывал их, но выстрел врага бросил его к сараю. Бобров сполз по стене и затих. Фрицы бежали, прыгали через забор, а Глеб, с бранью гвоздил им вслед. Один так и повис животом на заборе с пробитой башкой, второй увалился в «Солнечную систему». Из-под крыльца свистнул штык, вырвав оружие из рук Замятина. Тот отбежал за толстую яблоню — чёртов Шлегель. — Бобарёв! — позвал он Павлуху, но Шлегель швырнул ещё один штык. Павлуха едва не остался без уха. Вот он, кто дьявол — Шлегель кидает штыки. — Чтоб тебя, — шипел Бобарёв, выковыривая штык из полена. Замятин на пузе подполз к забору, забрал МР-38 у висящего фрица. Он сел, прижавшись к забору спиной. Крыльцо хорошо видно. Штык встрял возле его головы. Чёрт, Шлегель тоже увидел его из-под крыльца. — Чтоб тебя черти, — выдохнул товарищ Замятин. Прижимаясь к земле, он юркнул за конуру Черныша и выпалил по крыльцу плотной очередью. Павлуха туда же стрельнул, да и Глеб. Тихо. Шлегель не пытался отстреливаться и больше штыки не кидал. Неужели, прибили? Замятин осторожно вылез из-за конуры, пополз ближе к крыльцу. Тихо. Мёртв, или затаился, готовит ловушку? Замятин пустил очередь по низу. Тихо. Глеб и Павлуха за ним подползали. Каждый с оружием, а у Павлухи ещё и штык. Старший лейтенант заглядывал под крыльцо. Как-то там пусто. Ни шевеления, ни единого звука. Замятин осторожно вынул фонарик, включил и не увидел под крыльцом никого. Ни живого, ни мёртвого. Гад ухитрился от них улизнуть. — Вот же ж, чёрт! — злобно сплюнул Замятин. Глеб и Павлуха встали на ноги. Прятаться больше не нужно: во дворе не осталось живых врагов. — Кто их поджигнул? — удивлялся Павлуха. Немецкие крысы сидели в лесу, только за курами по ночам приползали, а тут? Товарищей жаль — Носову и Боброву уже не помочь. — Разорили мы их гадюшник, — начал Замятин и замолчал: услыхал некий стон, или хрип. — Тут кто-то остался. Не опуская оружия, товарищ Замятин прокрался на звук. Это плач, человеческий голос. А возле дома, на земле у завалинки скукожился человек. — Товарищ Куликов? — удивился Замятин, когда смог его разглядеть. Феликс Куликов, сын сослуживца товарища Нечаева, плакал слезами. Заметив Замятина, он выпучил шальные глаза и пробормотал: — Ершиссен зи михь битте! Глеб и Павлуха у Замятина за спиной переглянулись. — Чего буровит-то? — пожал плечами Павлуха. — Битте, — всхлипнул Феликс, размазывая слёзы кулаком. У его ног валялся немецкий МР-40, новый, ещё в масле. Феликс пинал его, показывал пальцем на распахнутую калитку и срывающимся голосом сплёвывал невнятные фразы. — Контузило ж его, — буркнул Глеб. — По-фрицовьи болтает, — заметил Павлуха. — Институты кончал, — фыркнул Глеб: позавидовал, контуженный Куликов образованный, а у него — вечерняя школа на тройбаны, поэтому и Нюрке не нравится. — Не нравится что-то мне этот товарищ, — рыкнул Замятин. — Свяжите-ка гаврика до выяснения! Сафронов пытался успокоить Любовь Андреевну, но та рыдала, рыдала. Она пыталась что-то сказать, но рыдания совсем задушили. Замятин приблизился к ним и присел рядом с Любовью Андреевной. — Любань, — выдохнул он, не решаясь дотронуться. Её плечи дрожали, слёзы текли. — Се-серёнь, — едва проронила она, взглянув Замятину прямо в глаза. В её взгляде застыл такой ужас, что Замятин едва не попятился. — Они амбар жгут, — едва пробубнила Любовь Андреевна. — Все там.

***

Подвода летела, как ветер — скакун нёсся отчаянным галопом, выдирая копытами комья земли и храпя. Возница правил стоя, слегка присев, пассажир сидел на дне и крепко держался за козлы. Стрелой подвода примчалась к развилке и круто ушла в поворот, аж земля из-под колёс полетела. Узкая дорожка, ухабистая, но «стальной рессор» мчался, как вездеход. — Куда прёшь, там болото! — заорал Журавлёв, чуть не свалившись, когда подвода свернула опять — ещё круче, опаснее, накренясь. — Так короче, Жека! — рявкнул Семён и вновь дёрнул вожжи. — Потонешь, чёрт! — ярился Евгений, видя, как тропка превращается в болотные кочки, да и трава всё больше растёт водяная. — Там запесковано! — отказался Семён. — Держись, Жека, идём в стратосферу! Чёртовы кочки — даже на стальном рессоре начинало жёстко трясти. Семён и не думал сбавить ход, пёр прямо через осоку и багульник. Мимо проносились и оставались позади дырявые остатки танков, пушек. — Поворотный магнит! — бесновался Семён, завернув на едва различимую тропку. На повороте подвода жёстко наскочила на железяку, с треском отломалось заднее колесо и улетело в кусты. Семён едва удержался и подводу удержал на ходу. — Что ты делаешь, гад? — рычал ему Журавлёв. Сбить бы его к чертям, чтоб размазался. Но тогда вся подвода покатится кубарем и потонет: по бокам от тропинки сверкала вода. — Я ж Рамзес Третий на колеснице! — Семён кичился умением ездить и мчался всё дальше уже на трёх колёсах. Под копытами жеребца хлюпало, грязная торфянистая жижа взлетала так, что попадала Евгению на лицо. Семён прёт по болоту, да еще и поёт: — Дальневосточная — опора прочная! Встречает яростью войну! Она хранит, хранит рукой железною свою рабочую страну! — Подпевай, Жека! — ухмыльнулся Семён, рванул поводья, конь скакнул. Подвода круто вильнула и с размаху плюхнулась в жижу, пошла юзом и крепко застряла, заставив скакуна взвиться на дыбы. Семён не устоял и свалился, и за ним в жижу полетел Журавлёв. Нырнул с головой и понял, что на дне жёсткий песок, а не топь, да и не глубоко. Евгений устремился наверх, но не смог вынырнуть: его голову сурово держали в воде. Журавлёв дёрнулся, но его ещё сильнее прижали, а потом он почувствовал прикосновение к плечу. Не просто — это означает: «Выныривай медленно». Евгений взял себя в руки и бесшумно высунулся из воды. На большой кочке почти у него перед носом торчали ноги в стоптанных до дыр сапогах. Над головой каркнули по-немецки: — Я видел людей! — Это птицы, осёл! — сердито отрубил другой голос, сиплый, прокуренный донельзя. — Сам ты осёл! Тут целый конь и телега! Журавлёв понял: крысы тоже лезут болотом. Но их с Семёном пока не заметили в воде, среди высокой травы. Он замер, чтобы лишний раз не шуметь. Трава шуршала, раздавалась глухая немецкая речь. Семён молча показал четыре пальца — четыре человека поблизости. А потом отпустил Журавлёва и неслышно нырнул. Журавлёв увидел, как ноги на кочке дёрнулись, услышал хруст костей. — Оскар, ты где? — раскричался сиплый голос. — Катись сюда, кусок идиота! Немец шумно шуршал и, кажется, возился в траве. Журавлёв же увидел Оскара: подошвы его сапог, дырявые насквозь. Оскар неподвижно валялся навзничь. — Оскар! — досадливо гудел его сиплый товарищ. Евгений слышал: он подбирается. Сейчас, вот он, на кочке. Журавлёв выскочил из воды, кинулся к немцу и всадил ему в бок ржавый штык. Немец вздрогнул и сразу обмяк, выронил сигарету из распахнутого рта. Серая кепка с дырой вместо кокарды свалилась, обнажив потную лысину. Две крысы готовы. Но где-то ползают ещё двое. — Три, — шепнули над ухом, и у ног Журавлёва мягко улёгся ещё один фриц. Плешивая башка скатилась на бок: Семён сломал ему шею. Журавлёв обернулся — и кинул штык — прирезал крысу, возникшую за спиной у Семёна. — Закончились, — зло ухмыльнулся Евгений. — А теперь, Рамзес, вылавливай свою колесницу. «Колесница» медленно погружалась в болото, с бульканьем из-под неё всплывали большие пузыри. Конь в оглоблях испуганно ржал, вырывался, боялся тонуть. — Накрылся твой «стальной рессор», медным тазом, — проворчал Журавлёв, гоняя комаров, что нагло лезли в лицо. — «Титаник», чёрт, — плюнул Семён. — Поедем с тобой, как бедные рыцари Христа. Он принялся распрягать коня, пока не погрузился вслед за «Титаником». — Что? — Журавлёв удивился. — Ты же знаешь, какой герб у храмовников? — Семён болтал, а сам быстро освободил скакуна, вывел на твёрдую землю. — Два рыцаря на одном коне! — Хорошо, только управлять теперь буду я, — решил Евгений и занял седло, определив Нечаеву место позади себя. — Хватит с меня Рамзесов! Семён не возражал — покорно уселся, обхватив Журавлёва поперёк туловища. Коню явно не нравилось, что на него взгромоздились вдвоём. Он фыркал, сердито побивая землю копытом. Евгений взял вожжи, тронул коня, но тот остался на месте. — Но, пошёл, — проворчал Журавлёв, однако скакун в ответ фыркнул, отмахнувшись хвостом. — Моцарт не понимает тебя, — зевнул Семён. — Что? Моцарт? — Журавлёв обернулся через плечо. — Моцарт не понимает по-русски, Жека, — рожа Нечаева расплылась в довольной ухмылке. — Тебе придётся разговаривать с ним по-немецки. Журавлёв понял, чего хочет Семён: чтобы Журавлёв пустил его управлять. Нет уж, не выйдет, Рамзес, чтоб его! — По-немецки, так по-немецки, — согласился Евгений. — Главное, что не в трясину, Рамзес! Семён скрежетал зубами у него за спиной: не нравилось, что приклеили кличку. Журавлёв на него наплевал. Он пустил скакуна быстрой рысью, а в голове засела эта мелодия: «Дальневосточная, опора прочная» — походная песня ОКДВА. Лес расступался, показалась опушка, а за ней и околица: новенькая табличка-указатель и низкий плетень, граница села. — Слазь, — бросил Евгений через плечо. Конь — это шумно, заметно. Если фрицы в селе, придётся на пузе к нему подползать. Семён спрыгнул молча, и Журавлёв завёл скакуна в кусты да привязал так, чтобы его не было видно с дороги. Тут много травы, он не станет шуметь. Птицы свистят, ветерок тихо шуршит листвой. Немцев не видно. — Не обольщайся, тут Шлегель, — прошипел над ухом Семён. — Шлегель? — буркнул Евгений. — Это ж из твоей грёбаной дивизии. Ты ж их чёртов генерал. — Бери выше: мне уже всучили фельдмаршальский жезл, — Семён зло хохотнул и едко напомнил: — Только я труп, Жека. Не забывай, что я погиб в попытке прорвать окружение, ты сам это написал. — Ты дезертир, а не труп, — ругнул его Журавлёв. — Борзый слишком для трупа. Околица будто дремала, утопая в мелких синих цветах. По плетню полз колючий вьюнок. — Дяденьки, — тоненький детский шёпот сбил тишину. К плетню подобралась девчушка — мелкая, лет семь ей, не больше. Умытая, в сарафанчике, с длинной косой. На голове у неё пристроился огромный венок. Васильки в нём, и ромашки, и пижма, и какие-то листья, и даже дикие колосья торчат. Девчушка глядела снизу вверх, почти не моргая. Глаза у неё зелёные, почти такие же, как листья в венке, заплаканные, перепуганные. — Мамзель Одетт, — Семён присел перед ней. — Идите за мной, — прошептала Авдотка и осторожно взяла Семёна за руку, а потом и Журавлёва взяла. — Только не шумите, дяденьки: фрицы в селе. Всех закрыли у бабули в амбаре, а я убежала. — Мамзель Одетт, вам задание особой важности, — Семён не повёл Авдотку в село, а наоборот, за околицу вывел. — Моцарта сторожить. Боится он сам оставаться.

***

Около сарая топтался немчик с «МР-38». Евгений уже примерился прикончить его, но тут из-за угла показался второй. Согнувшись в три погибели, он плескал из канистры, обливая по низу сарай. Семён надавал Журавлёву этих ржавых штыков — Евгений сжал один, ощутив противный запах бензина. Гады, собрались спалить сарай вместе с людьми. — Клаус, хоть бы помог мне, чёртов лодырь! — гнусаво бурчал фашист с канистрой, огибая сарай. Он подбирался всё ближе, плюхал бензином, ругал Клауса. Но быстро устал и выпрямился, вытирая со лба пот. Журавлёв метнул штык. Лезвие встряло фашисту в горло, и он рухнул замертво в тишине. Канистра хлопнулась вертикально — и больше ни капли из неё не пролилось. — Пошевелись, Фриц! — каркнул Клаус. — Фриц, ты где? Он шагнул из-за угла, и тут же Евгений бросил второй штык. Пришпиленный к стене за предплечье, немец выронил пистолет-пулемёт и задёргался, истерически визжа. Задыхаясь от боли, он лопотал какую-то чушь. С челюстью у него нелады — Клаус плевался, нещадно глотая слова. Журавлёв перепрыгнул плетень и помчался к сараю. На бегу он выхватил из-под ног немца «МР-38», навесил себе на плечо. Фашист заходился невменяемым клёкотом, взмахивал здоровой рукой. — Закрой пасть, гад, — прошипел Журавлёв и схватился за ручку двери. Едва Евгений дёрнул дверь на себя, ему залепили в челюсть и сшибли с ног. Упав, Журавлёв попытался вскочить, но ему тотчас наступили на грудь, придавив тяжёлым сапогом. Солнце светило в глаза, Евгений плохо видел противника: силуэт в ослепительно-ярких лучах. — Ты глухой, или совсем кретин? — тот свирепо шипел и тряс кулаками. — Офонарел! — Журавлёв узнал его голос: ему в челюсть заехал Семён. Евгений попытался скинуть с себя ногу, но Семён сильнее прижал. — Spanndraht! — рявкнул он, ткнув пальцем в сторону приоткрытой двери. — Он же орёт тебе, куда ты рвёшься? — Spanndraht, Spanndraht, — скулил истекающий кровью фашист. Журавлёв повернул голову, прикрыв ладонью глаза. «Spanndraht» по-немецки значит «растяжка». Чёрт, да он чуть на воздух не поднял чёртов сарай! К ручке двери, со внутренней стороны, проволокой прикрутили «фенюшку». Даже лёжа, Журавлёв мог различить усики чеки. Они полностью разогнуты и выпрямлены: бабочка сядет, и чека вылетит ко всем чертям. — Да чёрт их всех дери, — не удержался Евгений. Скорее всего, «фенюшка» там не одна, и не взорвалось это всё только чудом: Семён вовремя успел отпихнуть его от двери. Клаус мычал и извивался, трогал рукоять ножа и отдёргивал руку. Он умолял вытащить нож, но Семён только выхватил фонарик у него из-за пояса. Скользнув к амбару, он присел на корточки возле приоткрытой двери. Внутри — полумрак, лишь из щелей в стенах и крыше сочился неверный свет. Проволока тускло поблескивала — от «фенюшки она тянулась куда-то вглубь. Если дёрнуть — на воздух взлетит весь амбар. А там — люди, их много. Во мгле виднелись съёжившиеся силуэты, слышались напуганные голоса. Плач: гады Шлегеля загнали в амбар всех детей. — Кусачки нужны, — бормотал Семён, в свете фонарика разглядывая жутко блестящую, тонкую проволоку. Журавлёв едва проглотил брань: где он ему кусачки найдёт? Он слышал, как в амбаре волнуются люди, как перешёптываются. Чёрт. Евгений охлопал приколотого фашиста — нет ничего, только вши. У второго, прирезанного — тоже чёртовы вши. — Товарищи! — девчоночий голос прозвенел из амбара. — Товарищ Перепеча! — шепнул ей Семён. — Товарищ Семён, тут у тёть Любы валялись садовые ножницы, — Нюркин голос заметно дрожал. — Сойдёт! — обрадовался Семён. — Тащите, товарищ Перепеча! Он пытался казаться бодрым. Но растяжка — дело опасное: не так вздохнёшь, и на воздух поднимется всё. Нюрка тихо шуршала в амбаре, а потом — подкралась к щели, протянула здоровенные ножницы с обрезками веток вместо рукояток. Семён взял их и понял: его рука слишком толстая, в щель не пройдёт. Шире дверь не откроешь — рванёт. — Жека, ползи сюда, — позвал Семён. — Дело есть. Евгений приблизился — Семён протянул ему ножницы. — Давай-ка, кусни, — он отодвинулся так, чтобы к проволоке смог подойти Журавлёв. Евгений попытался пролезть в щёлку с ножницами, но куда там! Запястья у него такие же толстые, как у Семёна. Никак не пролезешь с такими ручищами. Семён вновь посветил вглубь амбара: нужно, чтобы кто-то кусал изнутри. Нюрка? Нет, она вся трясётся. Меланка — вообще отпадает. Дети — не в счёт, и пробовать бесполезно. Но есть один человек: дед Матвей. Семён кивнул, осветив его фонариком. Матвей Аггеич понял без слов. Он молча встал ноги, подкрался к двери на цыпочках. Взял у Семёна тяжёлые ножницы. — Кусайте, когда я скажу, — прошептал Семён. Время точно бы замерло, все замолчали. Матвей Аггеич поднёс ножницы к проволоке. — Три-два-один, — быстро пересчитал Семён. — Давайте. Матвей Аггеич щёлкнул ножницами. Разрезанная, проволока повисла на ручке, второй кусок исчез в темноте. Тишина. «Фенюшка» оставалась прикрученной. Журавлёв мигом снял её. — Ложитесь! — рявкнул Евгений и с размаху вышвырнул эту дрянь за забор. Она хлопнула, подняв тучи пыли. Семён вынес сапогом проклятую дверь, вломился в амбар. И застрял с поднятой ногой, не шагнув. В сене блеснула смертоносная проволока. А посередине амбара стояла Таня, сжимая что-то в руке. Проклятая проволока тянулась именно к ней. Семён пригляделся: вторая «фенюшка». Таня держала её в кулаке, прижимая рычаг запала. — С-семён, — всхлипнула Таня и шагнула, было к нему. — Не шевелитесь, мадам Тати, — Семён вытянул руки, а ногу так и не опустил. Он заметил ещё одну проволоку — тянется вниз, к земляному полу. Там вбит хлипкий колышек, и к нему прикручена третья «фенюшка», без чеки, но плотно и густо замотанная всё той же гадостной проволокой. Журавлёв подпёр дверь поленом, чтобы не закрывалась, а сам прокрался в амбар вдоль стены. Взяв ножницы у деда Матвея, он куснул проволоку, выхватил колышек. Внизу у «фенюшки» оказалась дыра, из которой высыпался песок. — Учебная, — выдохнул Журавлёв и махнул перепуганным людям. — За мной, ползком, по стеночке и молчать. Семён на цыпочках он приблизился к Тане. Не дышал даже, зная, что «фенюшка» может рвануть. Он протянул руку и прошептал, кивнув на «фенюшку»: — Мадам Тати, отдайте её мне. Таня вся бледная и заплаканная. Её губы дрожали, но она не смела пошевелиться, держала «фенюшку» на вытянутой руке и не отдавала, как обмерла. — Нет, нет, — залепетала Таня, отступая неуклюжими мелкими шагами. Мимо неё уползали вдоль стены дети, тётка Зинка, Надежда Васильевна… Таня не могла шевельнуться, молча глотала слёзы. Её рука начинала неметь: вот-вот, и уронит «фенюшку». Семён обнял Таню за плечи, медленно прижимая к себе. На её ледяную руку легла его рука — тёплая. — Отдайте, мадам Тати, всё будет хорошо. Таня медленно выдохнула, разжимая пальцы, а они болели, не слушались. Она доверилась, и Семён сразу же отобрал у неё «фенюшку», крепко прижал запал. И скользнул прочь, в полумрак. Освободившись, Таня бухнулась на колени — будто бы в омут. — Все вышли? — требовал Журавлёв. Где-то там, далеко. Все голоса смешались в неясный гул, и всё вокруг посерело, подёрнулось пеленой. Сквозь гул прорвался высокий стрекочущий смех и быстрые шажки. Слишком лёгкие и частые для человеческих. — Танюша, Танюша! — прострекотало слева, и снова шажки. Таня обернулась и заметила быструю тень. — Танюша! — раздалось уже справа, и некто вновь захихикал высоким надтреснутым голосом. Таня рывком повернулась направо. И глазам не поверила. — Алёнка? — изумилась она. Алёнка ей улыбалась, показывая мелкие острые зубы. — Танюша! — прострекотала она и присела, готовая прыгнуть, как кошка. — К чёрту пошла! — свирепо прогнала её Таня и выскочила прочь из амбара. Она застряла возле двери. Товарищ Журавлёв пересчитывал спасённых людей, за забором по улице и во дворе ходили солдаты. Кто-то фрица тащил, кто-то покуривал. Не из опорного эти бойцы — они пришли с Журавлёвым. Но Таня почти не видела их — Семён медленно уходил, уносил гранату на вытянутой руке. Солдаты перед ним расступались, пятились, кто-то и наземь упал. Но Семён невозмутимо, молча шагал. Вышел со двора, потянулся грунтовкой. — Танюша! — стрекотнул злобный голос «из нави». Но Таня не обернулась. — Танюша! — живой голос раздался над головой, шею обвили маленькие тёплые руки. Авдотка её обнимала, вытирала слёзы со щёк. Не высидела за околицей, примчалась назад, и у забора топтался Моцарт. Из-за амбара вышел солдат, выволок пленного. — Ещё один, — бросил он буднично, без эмоций. Товарищ Журавлёв так же, без эмоций кивнул. — Папка, — шепнула Авдотка, узнав в тощем оборванце Мартына Ампелогова. Таня замерла, обняв Авдотку — не пустила к Мартыну. «Товарищ Нечаев убит», — не стрекотало, а рявкало где-то на грани реальности. Семён шагал мимо подворий всё дальше. Туда, где не осталось обжитых домов. Где всё брошено, заросло, зеленело огромным бурьяном. Никто не решился идти вместе с ним, лишь провожали тревожными взглядами. — Три, два, один, кидаю! — рявкнул Семён и швырнул «фенюшку» через разбитый забор. Он рухнул на землю, закрывая ладонями голову. За забором рвануло, расшвыряло землю и сорняки. Прошуршали осколки. Семён вскочил, как ни в чём не бывало. Таня видела: он машет рукой. Улыбаясь, но возвращался назад — бежал вприпрыжку. У забора солдат пихнул фрица, а тот неожиданно вырвался, воткнул в горло солдата его же штык-нож. Сдёрнул гранату с его портупеи и с размаху швырнул через забор. Гад свирепо оскалился: Шлегель! — Ложись! — грянул крик Журавлёва. «Фенюшка» упала на грядку, прямо перед Авдоткой и Таней. Обе отпрянули. — Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится! — разорался Мартын и, отпихнув солдата, прыгнул вперёд. — Речет Господеви: Заступник мой еси, и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него! — протараторив, Ампелогов пихнул прочь и Таню да кинулся животом на «фенюшку». — Папка! — завизжала Авдотка, но Таня не дала ей побежать. Взрыв грохнул глухо. Солдаты попадали наземь. Мартын лишь дёрнулся — и застыл. Замолчал. Навсегда. — Папка, — всхлипнула Авдотка, прижав руки к лицу. Журавлёв подбежал, закрыл ладонью её глаза и повёл прочь. Авдотка дёргалась, вырывалась, орала: «Папка» да «Папка». Но Журавлёв не мог её отпустить. И успокоить не мог, слов просто не было. Шлегель кинулся прочь, собрался в брошенное подворье нырнуть. Но наперерез ему выпрыгнули товарищ Замятин с Петром. — Хватай! За ними бежали Бобарёв, и Васято. Шлегель попятился, рванул руку к поясу, но у него не осталось штыков. — Руки вверх! — рыкнул Глеб. Такую гадюку живьём надо брать, мариновать в застенках, дубасить да утюжить паялом, пока не запищит. Шлегель прянул назад, но наткнулся на «тульский» Семёна. За Семёном Сова подоспел, поднял ППС. — Ну что, гнида, в плен? — осведомился товарищ Сова и смачно пихнул Шлегеля дулом. Тот скорчил рожу, цедя немецкую брань. К нему подошёл Журавлёв, охлопал карманы. — Любопытно, — товарищ подполковник ГБ нашёл у Шлегеля какой-то блокнот. Он перелистал его, хмуря брови. — В плен его, — бросив короткий приказ, Журавлёв запрыгнул на лошадь и ускакал в строну лазарета. — Топчись уже, гад, — Сова ткнул его посильнее, специально в подраненный бок. Немец плаксиво заныл и скукожился, а потом вдруг прыгнул, врезал сержанту коленом в живот. Подхватив его пистолет, он рванул к ближайшему коню и мигом запрыгнул в седло. — Стой! — зарычал Васято, но Шлегель хорошенько наподдал коню пятками в бока. Конь заржал и сорвался в карьер, подняв пыльные облака. — Чего возимся, черти, по коням! — рыча, Семён заскочил на первого подвернувшегося скакуна. Чужой — наплевать, Семён крепко его пришпорил. Шлегель развернулся, стреляя, но Семён ловко нырнул под брюхо лошади и выскочил с другой стороны, снова усевшись в седло. — Стоять! — орал, догоняя, Сафронов. На скаку он выдирал из кобуры пистолет. Но целиться некогда — Пётр пару раз стрельнул на удачу. Шлегель петлял, пули свистели мимо него. — Стоять! — за Сафроновым Сова поспевал и палил, однако немец повернул в дебри. — Да где же ты, чёрт? — бурчал Сова. Перед глазами рябило: листья, листья. Там! Сержант заметил движение, пришпорил коня. Из листвы вырвалась очередь — убитый скакун врезался в землю, Сова покатился кубарем, уронил пистолет. Больно. Но жив, повезло. Мимо уносился Сафронов, Замятин промчался, протопотал Глебкин конь. Семён куда-то в сторону ускакал. Сова слышал глухие далёкие выстрелы. Спина у него болела — приложился что надо. Но он — солдат, поэтому надо седлать другого коня и догонять чёртову крысу.

***

Журавлёв раскрыл помятый блокнот, в котором когда-то писал механизатор Ховрах. Писал очень убористо: цифры, какие-то непонятные буквы… Чёрт подери. Журавлёв присмотрелся — это французский язык. Но некогда всё это разбирать. Тут должен быть способ открыть дверь в арсенал. Евгений долистал почти до последней страницы, когда в одном из рисунков узнал знакомого металлического воробья. Кажется, его надо крутить. Вот так вот крутить. Журавлёв поворачивал воробышка так, как нарисовал механизатор. Он поддавался: раз, другой провернулся, третий. Замок стучал, но желал раскрывать тайны, вертелся воробышек тяжело, скрежетал. Евгений слышал из-за двери неясные звуки: не то плач какой-то, не то грустная протяжная песня. Сквозняк тут хорош. Наконец-то он изымет арсенал Траурихлигена. Занятый воробьём, Журавлёв не заметил, как скользнула к нему из угла быстрая бесшумная тень. Незнакомец спрятался за столом с чашками Петри, медленно поднял руку, целясь из пистолета. Грохнул единственный выстрел, и раздался болезненный сдавленный вопль. Журавлёв обернулся, выхватил тульский. У стола с чашками Петри сжался некто в грязных лохмотьях. Он дико орал, из его простреленной насквозь ладони ручьем хлестала кровь, а рядом валялся пистолет — вальтер Р38. По лестнице, вертя пистолет по-ковбойски, неспешно спускался Семён. — Жека, признай, я ведь не самое худшее, что есть в твоей жизни! — ухмыльнулся он, картинно сдув вьющийся над дулом дымок. — Взгляни только, кто в мышеловке! — Да чтоб тебя, — вырвалось у Журавлёва. Он обошел стол и, схватив гадёныша за ветхий воротник, развернул к себе. — Встать, — Журавлёв подпихнул его носком сапога. Тот разом заткнулся и вскинул растрёпанную башку. Курт фон Шлегель — вот, какая гнида прокралась за ним в подвал. — Чёрт, — буркнул Евгений, сплюнув под ноги. Если бы не Семён, этот «зелёный брат» уже бы влепил ему пулю. — Ещё не хватало, чтобы эта мелкая крыса тебя прикончила! — Семён подтрунивал, устроившись с краю стола так, чтобы не задеть чашки Петри и не сдвинуть листки с датой и номером. — Шляхтмайстар… — свирепо прошипел ему Шлегель, пыхтя расквашенным носом. — Шмальцбауэр! — Старина Курт не любит меня, — буднично заметил Семён. — Расстреляю, — пригрозил ему Журавлёв, а Шлегель вдруг взвыл и набросился, вцепился в горло, пачкая кровью. Журавлёв скинул грязные руки и влепил врагу оплеуху, отбросив к дальней стене. Шлегель приложился затылком и распластался на холодном полу. — Гнида, — шипел Журавлёв, вытягивая у гада ремень. Евгений накрепко прикрутил его запястья к лодыжкам и кинул валяться. — Ты знаешь, что я должен изъять арсенал, — сухо процедил он Семёну, отряхивая ладони от грязи с лохмотьев Шлегеля. — Но не можешь открыть, — догадался Семён, заметив на полу блокнот Владлена Ховраха. Он аккуратно поднял его, задумчиво пролистал и закрыл, положил на стол. — Ховрах тоже не мог. Евгений уже к пистолету тянулся: Нечаев насмехался над ним. — Механизатору арсенал точно не нужен, — ухмыльнулся Семён и подошёл к двери нарочито медленно, точно прогуливался. — Замок Черепаховых я выкинул вместе с дверью и поставил «Хёрманн», — самодовольно изрёк он. — Смотри, Жека, как правильно открывается «Хёрманн»! Семён слегка сдвинул воробышка и надавил на него, стал поворачивать, бормоча: — Lactea via, rerum, familias рlanetarium… В замке хрипло лязгало: выше, ниже. Ноты какие-то… Стоп, да это же — «Марш Энтузиастов!» Семён снова нажал на воробышка и тихо сказал, провернув его два раза против часовой: — Каждые шестьдесят дней возвращаются кошки. Ручка утонула в дверном полотне, и воробышек завертелся вокруг себя быстро-быстро. За дверью низко стучало, скрипело, будто тянулись толстые цепи. Она открывалась, оставляя на полу чёрные полосы машинного масла. Карбидный фонарь осветил сводчатый зал, плотно заставленный громоздкими ящиками. Ящики целые, сколочены из серых сухих досок, и на каждом из них нарисована постылая фашистская курица. — Ну и наворотил! — присвистнул Евгений. Он шагнул в неожиданно тёплое и сухое пространство, но Семён заступил ему дорогу. — Жека, это моё, — он ехидно прищурился и несильно пихнул Журавлёва в плечо. — Сейчас я тебя вышвырну и всё закрою обратно. — Пулю вкачу, — изрыгнул Журавлёв, наведя тульского ему в лоб. — Чёрт, — буркнул он: Нечаев бессовестно целился в него из вальтера Шлегеля. — Жека, я пошутил, — сдулся Семён и отошёл, пропуская Евгения к чёртовым ящикам. — Мне это больше не нужно. Представь: ни один из чёртовых пугачей не нужен к чертям! — Ври! — осадил его Журавлёв, осветив ближайший ящик. Он заколочен, и чтобы открыть его, нужен лом. — Где-то валялся, — Семён прошёл вдоль стены и поднял немецкий гвоздодёр. Но Евгению не отдал, а сорвал крышку сам. Под ней в смазке лежали новые штурмовые винтовки, из которых, похоже, ещё никто не стрелял. — Тут много таких, — заметил Семён и открыл ещё один ящик, с пистолетами-пулемётами. — Унести-то хоть сможешь? — Без проблем, — огрызнулся Евгений. Он пытался сосчитать ящики, но постоянно сбивался: они все одинаковые. Да ещё и Семён надсадно бубнил: — Представляешь, когда-то я дорожил этим хламом, а теперь оно и крысиного хвоста не стоит. Журавлёв должен составить опись обнаруженного арсенала, а Семён бродит тут перед носом, бормочет, чтоб его черти. Опись тут получится размером с «Капитал» — сутки придётся над ней торчать. — Жека, сюда посмотри! — Семён снова возник и куда-то позвал, сбив Журавлёву все мысли. Как он напичкал бы его пулями! Ух, как бы напичкал! — Что там? — сухо осведомился Евгений. — Я ж говорю, посмотри! Семён настаивал, а у его ног высился ещё один увесистый ящик. Хотя нет, он не такой, как типовые немецкие оружейные ящики. Да и не ящик совсем, а здоровенный сундук, весь в серой пыли, заплетенный паутиной. Он закрыт буржуйской крышкой с витой ручкой, с украшениями в виде пыльных потускневших листьев аканта, а ещё у него есть декоративные ножки — лапы льва. — Что там? — Евгений заинтересовался, приблизился. — Это ж твоё! — А я не знаю, — пожал плечами Семён и занёс над сундуком ломик. — Не открывается, придётся снести. Евгений не видел на сундуке никакого замка. Тронул крышку — не поддалась. Странное дело, неужели никто не заметил сундук, когда размещали арсенал в этом подвале? — Нет, — Семён поддел ломом красивую крышку. Он налёг посильнее, и крышка с треском сломалась, свалилась на пол. — Слушай, Жека, а это не клад, — выдал Семён, отступая. Журавлёв поднёс к сундуку карбидный фонарь. На его дне, под слоем пыли и клочьями паутины, свернулся калачиком маленький детский скелет. На нём ещё сохранился обветшалый старомодный сарафан и сорочка с широкими рукавами. Осталась растрёпанная посеревшая коса и даже маленькие сапожки на ногах. — Ну и ну, — Семён сделал вид, будто чешет спину гвоздодёром. — Кто это? — изумился Журавлёв. В сундуке неизвестно когда заперли девочку. Бедняжка съёжилась на дне, обнимая большую фарфоровую куклу, зарылась лицом в её кудрявые волосы. Она пыталась вылезти: Журавлёв осветил фонариком крышку сундука и заметил на внутренней стороне разорванный бархат. Но не смогла, потайной замок не пустил — девочка, скорее всего, задохнулась. — А вот и Дуняша, — вздохнул Семён, с сожалением разглядывая несчастный скелетик. — Кто? — Журавлёв удивился: вроде, в Черепахово не водилось Дуняш. — Дуняша Черепахова, — невесело пояснил Семён. — Дочка помещика Еремея. В пропавших числится. — А, Черепахова, — протянул Журавлёв с хорошей долей разочарования. Евгений байку слыхал, от Совы. Вертелись там какие-то чудища, мавки. Но скорее всего, сумасшедшим был сам Черепахов: сбрендил, зашвырнул дочку в сундук и закрыл. А может и нет. Евгений покосился на вмятины на двери: байка говорит, что мавка-Дуняша пыталась вышибить дверь и оставила вмятины. — А это не она, — возразил Семён. — Это Шлегель дубасил прикладом. Штурмгевер напрочь разнёс. Я же сказал, здесь стоит «Хёрманн», а не черепаховский хлам! — А, Шлегель, — буркнул Евгений. Скрученный Шлегель тихо ныл на полу. А каждая байка — чёртова чушь, «опиум», который на руку немецким крысам и дезертирам. — Шлегель, — кивнул Семён. — Дверь захлопнулась, а он не понял, как её открыть. Всю ночь здесь просидел. Журавлёв прошёлся туда-сюда мимо ящиков и остановился, сложив на груди руки. — Шлегель-Шлегелем, — бросил он, пригвоздив Семёна колючим, пробирающим взглядом. — Но у нас остался один большой открытый вопрос! — Не знаешь, как им подсунуть труп Траурихлигена? — огрызнулся Семён. — Мы с тобой столько костей натворили — на целый полк Траурихлигенов хватит! — А труп Траурихлигена у нас уже есть, — ехидно парировал Журавлёв. — Тут посложнее труп надо: труп Семёна Нечаева! — Так тоже есть, — начал Семён и заткнулся на полуслове. — В смысле? Он вопросительно поднял правую бровь, но Журавлёв настоял: — Труп Семёна Нечаева! — Может быть, хватит трупов, а, Жека? — Семёну явно не нравилось решение Журавлёва. — Да нет, приказ у меня: налипачить товарищу Нечаеву труп, а тебя в Москву этапировать, под особым конвоем! — настоял Журавлёв. — Синхротрон, знаешь ли, отлагательств не терпит! Семён аж попятился. — Какой синхротрон? Ты сам его разбомбил — ковровым, не помнишь? Но Журавлёв не моргнул и глазом, наблюдая за тем, как рожа Семёна вытягивается, перекашивается. — Этот сломался — наведёшь новый, — бесстрастно постановил Журавлёв. — Это тебе раз плюнуть. Ты ж у нас случай особый: Эрих Нечаев, так сказать! Семён Траурихлиген!

***

Таня примчалась к лазарету на Моцарте. Конь нёс её сам, точно знал, точно чувствовал. У подвала собралась небольшая толпа. Солдаты утаскивали брыкающегося и орущего Шлегеля, прямо через ромашки, растаптывая их сапогами. Привалившись к стене, нервно курил Журавлёв, рядом с ним никак не мог раскурить папиросу Сафронов, Замятин нервно щёлкал бензиновой зажигалкой. В высокой траве у их ног лежало неподвижное тело, накрытое плащ-палаткой. На зелёном брезенте быстро расплывались кровавые пятна. Хромая на переднюю лапу, к телу подобрался Черныш и обнюхивал его, фыркая да виляя хвостом. — Товарищ Нечаев… убит, — булькнул Павлуха и съёжился, спрятав глаза. Не сон. Живой, настоящий Павлуха. И Танино сердце сорвалось и рухнуло в холодную адскую пропасть. Она что-то кричала, прорываясь к нему, но ей не давали в последний раз увидеть Семёна. Гадкие руки держали поперёк туловища, да ещё и оттаскивали. Чуждый голос бурчал — успокоиться, бурчал — отойти, бурчал — не смотреть. Но душа так и рвалась — сдёрнуть проклятую плащ-палатку и обнять. Закричать, звать из нави, чтобы вернулся назад. — Пожалуйста, отпустите меня! — Таня взмолилась, повернувшись, к тому, кто её не пускал. — Славка! — воскликнула она, увидав растерянное лицо брата. — Пожалуйста, отпусти меня, Славушка. — Не могу, — Сова покачал головой, а под его глазом расплылся фингал. — Нет приказа. Танюш, идём, идём домой, к тёть Любе. Он уводил её, стараясь обнять и прижать к себе так, чтобы Таня больше не видела. Не могла посмотреть на укрытое тело. Не могла вырываться. Товарищ Нечаев убит.