Нечаев

Подполковник государственной безопасности Евгений Журавлёв всех из опорного отпустил. Шлегель пойман, «зелёные братья» все перебиты. Пускай, товарищи отдохнут. Наконец, в кабинете сделалось тихо. Никто не трещал про гибель Семёна. Лишь тяжёлый табачный дух висел в воздухе — Журавлёву хотелось открыть окно. Евгений сидел за видавшим виды столом старшего лейтенанта Замятина и сжимал кулаками виски. Башка разваливалась на части — от адского недосыпа, от «капучино Эль-Греко», от… Выпить бы ещё да взбодриться, но Евгений не стал больше глотать отраву. Он балансировал на грани реальности и, точно проклятый, возвращался в погибельный семнадцатый год. Холод бил до озноба, колючие снежные хлопья летели в лицо. Воняло гарью и мерзким бензином, резкий, горький запах асфальта резал нутро, но постепенно рассеивался и уходил. Вокруг темнота, где-то вопли, но тут, рядом с ним — губная гармошка. Медленная мелодия разгоняла страх, дарила призрачную надежду. Странную и нелепую, когда вокруг, впереди, позади — только смерть. Ему только четырнадцать лет, он сидит на снегу, но он не один. Его обнимают продрогшие руки, он утыкается носом в жёсткую колючую ткань, пропахшую порохом, дымом и пеплом. Слёзы предательски бегут по щекам. Он почти ничего не видит: проклятые фрицы пустили иприт. Он пытается смахнуть слёзы, протирает глаза, как будто бы это поможет. Не помогает: всё застит жуткая пелена, и сквозь неё с трудом виднеются серые контуры мальчишки с гармошкой — ссутуленного, в дурацкой остроконечной шапке. Он играет, играет, и Жека чувствует, как ему на лицо капают слёзы — мальчишка так же рыдает, как он — и продолжает его обнимать. — Я йметь фир швестрерн унд кайн брат… — с трудом пробормотал мальчишка сквозь вечность. — Будь моим братом, — попросил его Жека. Он согласился. Враг? И не враг никакой — такой же ребёнок, попавший в геенну. Его звали Эрих. Он знал странную песню: «Снегурочка, белая юбочка, когда ты придёшь? Когда пойдёт снег…» Евгений точно упал с высоты — бухнулся на жёсткий стул, за скрипучий, рассохшийся стол. Ничего этого нет, просто сон, горький тяжёлый сон от усталости. Журавлёв грузно поднялся, приблизился к сейфу и отпер его. В самой глубине, в темноте лежало два кейса. За эти чёртовы куски свиной кожи столько людей извели. Что в кейсах — Журавлёву плевать. Главное, что задание выполнено. Он их нашёл. Дело… закрыто? Как бы не так. Журавлёв злобно выругался и зашагал прочь из кабинета, во флигель. Света там не было, Евгений включил фонарик. Крыша флигеля нещадно текла, в замшелые стены въелся запах сырости, плесени. Тут ничего не было, кроме низкой подгнившей лавки, на которой под ветхой простынкой покоился труп. Журавлёв хлопнул дверью — иначе её не закрыть, разбухла от вечной сырости. — Где ты ползаешь, Жека? — сердито буркнули в сизых потёмках. — Продрог тут, как цуцык! Труп заворочался под простынкой, уселся и… почесал затылок. — Я грешным делом решил, что ты в загремел в секционную! — выплюнул чёртов «Семён Траурихлиген», исподлобья взглянув на Журавлёва. — Работа была, — огрызнулся Евгений. — Поважнее тебя, Рамзес недорезанный! Эрих Нечаев! Эрих глядел волком, а Журавлёв не знал, что с ним делать. Он должен быть мёртвым, а он ухмыляется. Сколько раз уже он должен быть мёртвым! «Приказ — этапировать под особым конвоем». А Журавлёв не представлял, какой конвой ему нужен. Кто вообще станет конвоировать «немецкого дьявола»? Хоть целый полк к нему приставляй — гад исчезнет, когда решит, что ему пора исчезать. Эрих смерил Евгения едким взглядом и осведомился: — Слушай, Жека, а что это вообще за Семён такой, а? Сколько я Семёнов твоих укокошил, а у тебя каждый раз — новый Семён? — Нет Семёна, — пробормотал Журавлёв. — Код это, позывной для «источников». Эрих поднял голову, глядя на Журавлёва в упор. — Слушай, Жека, отдай мне Семёна. — Сдурел? — Евгений опешил. — На кой чёрт тебе быть Семёном? Эрих опустил плечи и отвернулся, уставился в пустой пыльный угол. Нет, не пустой — там водится жирный паук… — У тебя столько Семёнов, а мне нужен один, — бормотал он, а в душе у него рвался крик. Танин крик, как кричала она узнав, что «товарищ Нечаев убит». Семён понял, что и у него есть душа. Она не сгорела в пламени синхротронного импульса, она пряталась далеко, где-то… в пятках — и выглянула лишь для неё. Для мадам Тати, которой так идёт солнце. Она — его солнце. — Да ты просто… ты просто… — хрипел Журавлёв и не мог подобрать нужного слова. Он выхватил папиросы, запихал одну в перекошенный рот. Но со злости разгрыз и начал свирепо плеваться. — Не копошись ты, Жека! — Эрих пытался его осадить, а на деле хотел ему вмазать. Ему пришлось умереть. Для тех, кто стал ему дорогим, теперь товарищ Нечаев убит. Это правильно, это нужно. Но душа… она рвётся и стонет. Она неудержимо кричит — впервые за всю его жизнь. — Сколько Семёнов? Сколько, сколько? — шипел Евгений, пыхтя. Он топтался, сплёвывая гадкий табак, который забился между зубами, залез в дырявый проклятый зуб, и челюсть свело мерзкой болью. Один был у Журавлёва Семён, Сёмка-Хвостик. Журавлёв его помнил — малого, рыжего, конопатого. Дореволюционного Сёмку, из Воспитательного дома. Он ходил за Евгением хвостиком, как за старшим, и постоянно таскал за собой какой-то запятнанный, потёртый мешочек. Сёмка его никому не давал — прижимал к себе щуплыми ручками, когда старшие пытались забрать его и посмотреть, что же внутри. Бедный Сёмка забился в угол, а они обступили его и обязательно бы отлупили, но Жека его пожалел. С разбегу он вклинился в сборище и сразу заехал заводиле — Димитрию Кастальскому — в лоб. Димитрий не ожидал и рухнул плашмя, а его трусливые прихвостни кинулись врассыпную. Так Жека и получил себе хвостик, Сёмку. Хвостик был странный, Жека его немного побаивался. Мало того, что ходил по пятам, так ещё и бурчал, бормотал непонятные слова. Но не Жеке бормотал, а мешочку, приближая его к лицу. А потом ещё и кивал, будто бы кто-то отвечал ему из мешочка. Жеке становилось от этого не по себе, даже страшно. Стукнуть бы малого чертёныша в лоб… да вот, жалко: малой, а Жека малых не бьёт. Он всё ждал, что Сёмка отвяжется, но тот прилипал к нему всё сильнее: спал на соседней койке, в столовой подсаживался, таскался на уроки богословия — и тоже подсаживался рядом. Жеку хотели в бурсу отправить и даже переименовали в Гераносского Гермогена. А Сёмка богословие не учил и даже в бога не верил. У него другое было, «Эйн-соф». Сёмка шептал это с особой таинственностью и говорил, что Жеке не в бурсу надо идти, а в «месивту», где ему откроется «соф». Жека не хотел ни туда, ни туда. Хвостик его всё больше пугал, и Жека, наконец-то, решился поймать его в коридоре, усадить на подоконник и рявкнуть в конопатую физиономию: — Чего привязался? Жеке от собственного голоса сделалось дурно — ещё и эхо рявкнуло вместе с ним. А Сёмка только шмыгнул носом и покрепче сжал дурацкий мешочек. По-русски Хвостик говорил очень плохо, всё коверкал, шепелявил. В основном, он болтал на латыни, смешанной с… непонятным Жеке языком. Насилу тот понял, что Сёмка — заморский. Он происходил от какого-то «Лурия, ходившего через великую пустоту». Фамилию Сёмкину Жека так и не понял, больно сложная и не наша какая-то. Нечаевым его назвали уже в Воспитательном доме: Нечаев — Нечаянный, Сёмку подкинули на крыльцо. Ёжась на подоконнике, Хвостик показал Жеке мешочек. Нехитрая безделушка из грубой рогожки — ерунда, если бы не вышивка: небольшие кружочки, соединённые замысловатыми линиями в подобие дерева. В каждом кружочке вышит символ — Сёмка тыкал в них пальцем и нашёптывал Жеке странные вещи. — Он добился квантового бессмертия, Жека, — гнусаво, задумчиво перебил Траурихлиген. — Кто? — вскинулся Журавлёв. — Лурия Ашкеназ, — пояснил Эрих, кажется, самому себе, и поднял выбитый из стены осколок красного кирпича. — Смотри, Жека. Траурихлиген шагнул к стене и принялся со скрипом елозить осколком по противной зелёной краске. — Однажды к Лурии Ашкеназу пришёл один маленький человек и спросил, возможно ли отменить смерть, — бубнил он, выводя в два столбика шесть кружков. — И сказал Лурия Ашкеназ: «Энергия есть мир эманаций, разум есть мир сотворения, они неделимы и ускоряются радиально против часовой стрелки». Эрих нарисовал между ними жирную линию и взглянул на Журавлёва, подняв правую бровь. Евгений стоял, соображал. Раздражал тугодумием — смешил… тугодумием. — И всё, что далее — есть вариативность сценария: здравый смысл против вседозволенности, вечность против славы. Не отвлекайся, Жека, — процедил Эрих, нарисовал ещё кружок — посередине, ниже остальных — и постучал по нему. У Журавлёва рвалась брань, но он заткнулся, слушая, как Эрих монотонно, по-поповски тянет: — И сказал Лурия Ашкеназ, что ничто не релевантно без должного технического оснащения и материальной базы, и совокупность этих условий есть истинная красота мироздания. Траурихлиген старательно соединял кружочки друг с другом — от каждого к каждому сразу по несколько линий. Журавлёв глазел — Хвостик точно такие же рисовал. — Жека, посмотри и скажи, чего не хватает! — строго потребовал от него Эрих. А Журавлёв растерялся, вспоминая каракули Хвостика. — Опиум это всё!.. — Евгений решил зло отбояриться, но Эрих показал кулак. — Головы, Жека, не хватает! — он постучал пальцем по собственному лбу и нарисовал ещё кружок — в самом верху, над «энергией», над «разумом», над «красотой». — Без головы любое техническое оснащение превращается в кучи мусора, а идеи — в прожект! Эрих жирно обвёл этот самый верхний кружок. И уставился на Журавлёва в упор. — И теперь посмотри и скажи, чего не хватает! — он потребовал ещё суровее, но Евгению на его рычание было плевать. Он глазел на рисунок от нечего делать. Да, он такой же, как на мешочке у Хвостика. Почти, чего-то ведь не хватает. Эрих подождал — вдруг Журавлёв догадается? А потом сделал вид, что безнадёжно вздохнул, и добавил кружочек ниже всех остальных. — И сказал Лурия Ашкеназ, что необходимо действие, дабы всё потенциальное заработало. Разгон заряженной частицы до релятивистской скорости поворотным магнитом. Эрих начал убористо царапать какие-то формулы — у Хвостика такого отродясь не бывало. Так увлёкся, что начал подскакивать, а потом — рявкнул, едва потолок не обрушился: — И сказал Лурия Ашкеназ о бесконечной вариативности мультивселенной и способности существовать в каждой из её вариаций, всякий раз избегая смерти! Он чиркнул по стене, и осколок в его руке рассыпался влажным красноватым песком — Эрих выбросил бесполезные камешки. — Только для этого нужен синхротрон, — заключил он, криво ухмыльнувшись. — Жека, а ты мне, кстати, про Гераносского не рассказывал! — Заткнись, — прошипел Журавлёв. Стыдно ему, комиссару, за то, что едва в попы не загремел. Стыдно, что мало что понял, и в его голове надсадно бьётся «опиум для народа». Траурихлиген умнее его, а может быть, просто хитрее — каким только чёртом он пролез в инженеры? — Гермоген! — насмешливо фыркнул Эрих. Его голос разнёсся по флигелю режущим эхом. Журавлёв замахнулся, но кулак опустил. Настоящего Хвостика вспомнил, и в носу противно щипало. Сёмка убился. Зачем-то полез на окно музыкального класса и соскользнул. Шлёпнулся во внутренний дворик, где почти никогда никто не ходил. Его в тот же день схоронили, и наставник Славинский вместе с батюшкой Спиридоном в один голос шипели, что Сёмка свалился случайно. Три дня Жека ходил сам не свой. Сёмка ему мерещился, будто бы тянул за рукав — под окно музыкального класса. Жека прокрался туда после постылых занятий по богословию — он специально зазубрил все псалмы, чтобы батюшка Спиридон не оставил его в классе зубрить. Жека вылез во внутренний дворик через окно в коридоре — и оказался в такой тишине, что задрожали коленки. В таком холоде, жутком, могильном. Под окнами устроили цветники: наставник Славинский велел выращивать флоксы и рябчики, засаживать водосбором самые тёмные и сырые углы. За цветниками нужно было постоянно ухаживать — и получать розги, ведь цветы быстро чахли, и между ними вырастали колючие сорняки с мелкими синими колокольчиками. Жека сразу отыскал зловещее место, куда грохнулся Хвостик. Сорняки тут разрослись особенно густо, и на шипастых стеблях Жеке чудились кровавые брызги. В пугающей зелени Жека заметил какой-то предмет. Наклонился — да это же Сёмкин мешочек! Жека схватил и сразу хотел открыть — что за тайна такая была? Развязал, но вдруг испугался и засунул в карман. Он услышал шаги и какое-то бормотание, или икоту. И изумился: к нему со всех ног нёсся расхристанный лохматый Кастальский. Жека приготовился к драке, однако Кастальский совсем не хотел давать ему в лоб. Димитрий рыдал, размазывал сопли по осунувшимся серым щекам. — Жутко мне, Гермоген, — задыхаясь, промямлил он и больно схватил Жеку за плечи. Жека терпеть не мог «Гермогена»… да и самого Кастальского — тоже. Но дубасить его не стал. Противные свинячьи глазки Димитрия наполнились страхом. Бедняга дрожал и, едва ворочая языком, выдал: — Я… не хотел… Я случайно. Жека с ужасом понял, что Кастальский умудрился спихнуть Сёмку с окна. — Он ходит за мной, — рюмсал Димитрий. — Как… хвостик. Кастальский уселся прямо в колючие сорняки и завыл, уткнувшись носом в колени. Жеке стало так жутко — уселся бы возле него. — Д-давай убежим, — прошепелявил Димитрий, хлюпая носом. — Мне страшно. Он… ходит. Хвостик, он им расскажет. Жека топтался… А ведь Кастальский — он прав: какая им бурса? Батюшкой не бывать ни тому, ни другому — а какие с них батюшки? — Давай, — Жека кивнул. — Ночью. Жека никак не засыпал, всё ворочался. На опустевшей Сёмкиной койке ему упорно чудился Сёмка — будто бы он, как обычно, укутался с головой и всё шепчет да шепчет. Даже слышно слова: «Ацилут, брия, ецира…» От страха Жека почти не дышал. И едва с койки не рухнул, когда над ним возник Димитрий Кастальский. Жека решил уже, что Кастальский раздумал бежать: трусоватый он на поверку и набожный. У бурсу бы бегом побежал. Но Кастальский напористо затормошил, и Жеке пришлось выглядывать из-под одеяла. — Бежим, Гермоген, — пыхтел проклятый Кастальский. Он аж зелёный, Жеке показалось, что его стошнит прямо ему на башку. Жека с вечера собрал свои вещи. Вскочив с койки, он подхватил мешок. Кастальский в окошко полез, Жека — за ним. И, вылезая, он оглянулся — Сёмкина койка пустая, с неё снято бельё. Жека не знал, для чего мчится по улицам вслед за Кастальским, от кого они прячутся по подворотням. Просто бежать. Они — виноваты? Скорей всего да, раз их попятам преследует этот жуткий, неправильный Хвостик. Жека видел его в тенях, в тёмных окнах, в канавах, в витринах. За ночь Жека смертельно устал, как будто бы в одиночку перекопал и засадил цветами внутренний дворик. Голод, холод и страх — от всего этого сами собой катились слёзы. Жека крепился, он не может быть трусом. Он ждал, когда Кастальский сам попросит его вернуться назад. Но Кастальский тоже крепился. Сидел в подворотне, нахохлившись, как хомяк, молчал и крепился. Жека выглянул и увидел, как едет по улице военный обоз. Какой-то чёрт его дёрнул, и Жека рванул во всю прыть, догоняя удаляющуюся вереницу всадников и повозок. Он запрыгнул на крайнюю, нагруженную тяжёлыми ящиками — и сделался сыном полка. А Кастальский не прыгнул, он так и остался сидеть в подворотне и навсегда потерялся. — И сказал Лурия Ашкеназ: Ацилут — есть излучение, Брия — есть сотворение, — бормотал Траурихлиген и что-то карябал в своих кружочках. Журавлёва разрывало от ярости: Ашкеназ, Ашкеназ… Какой к чёрту собачьему Ашкеназ? Евгений сорвался, налетел на него, жёстко заломил проклятую руку и уткнул рожей в стену, прямо в гадостные кружочки. — А про игнитрон тебе случайно Ашкеназ не сказал? — шипел Журавлёв, возя гада по отсыревшей шершавой краске. — Сколько людей ты сжёг заживо, гнида? Ты просто так взял и казнил семьсот человек! Эрих вырвался и сбил Журавлёва на пол оплеухой. Тот треснулся о булыжник — больно, едва не вылетел дух. Локти, колени, казалось, расквашены вдребезги. Еле нос уберёг, вовремя сгруппировался. У лица Журавлёва с тихим звоном встрял его наградной офицерский кинжал. Почти что в затылок — больно царапнул по уху. Из кармана Евгения выпала губная гармошка, он потянулся за ней. — Ты очень несобранный, Жека, — спокойно заметил Эрих и поднял гармошку раньше него. — Ты же охотник на генералов, что с тобой сегодня? Он протянул Евгению руку, но тот не стал её брать. Журавлёв поднялся сам и зло выдохнул: — Ты. Локоть он точно расквасил — болит, не согнуть… Гнида, чёрт бы его подрал. Ещё и сцапал гармошку. — На содержание, или казнь необходимы ресурсы, — буднично бросил Траурихлиген. — У меня ничего не осталось. Я распахнул загон и велел всем убираться к чертям. Они разошлись, Жека. И на этом всё завершилось. Журавлёв не мог в это поверить: поганый «Люцифер» всех военнопленных… отпустил? Он затолкал кинжал назад в ножны — Эрих не стал его забирать и резать Евгения тоже не стал. Потому что не захотел. Эрих уселся на лавку, задудел на гармошке. Тихонько, чтобы с улицы не было слышно. Журавлёв мелодию сразу узнал: проклятая «Снегурочка — белая юбочка». Хотелось зажать себе уши, хотелось кричать, чтобы не слышать её. Как же долго они сидели в окопах — неделю, целую чёртову вечность. Переговаривались через полоску раскисшей грязюки, которую громко назвали «нейтральная территория». Кто-то пел — по-немецки, по-русски. А Эрих играл на гармошке: вальсы, «Снегурочку», а то и псалмы. Жека тоже себе гармошку нашёл — в разведку ходил и стащил её у какого-то фрица. И начинал рьяно дудеть, старался переплюнуть врага. А потом — понял, что Эрих подсказывает ему, когда он берёт ноты неправильно. Жека злился, хотел найти гадёныша и пристрелить. А в одну из ночей заметил, как кто-то бесшумно ползёт через «нейтральную территорию». Юркая тень шмыгнула и исчезла во мгле. А в следующий миг Жека с кем-то столкнулся и заметил блеск стали: штык-нож. Жека схватил врага за руку, попытался скрутить, но тот вырвался, навалился. Жека врезал ему кулаком — отбросил к самому брустверу. Жека мигом припёр гада к навалу липкой мокрой земли, а тот схватил Жеку за горло, аж потемнело в глазах. Жека рванулся, но за спиной оказался навал из мешков. — Ф пльен! — зло шипел этот враг, а Жека кряхтел, скидывая с себя его руки: — Нет уж, ты — в плен! Неожиданно враг отпустил его, и Жека, кашляя, услыхал своё имя. Он понял: вот он, Эрих с гармошкой. И распахнул глаза — наконец-то, увидел. Жека отшатнулся, стукнувшись спиной о мешки. Это же… Хвостик. Фриц жутко похож на него — как если бы Сёмка стал лет на пять старше и напялил фрицовскую шапку с острым шишаком на макушке. — Жека, отдай мне Семёна, — Эрих прекратил играть и уставился на Журавлёва в упор, почти так же, как и тогда, когда они столкнулись впервые. Журавлёв понимал, что этот «Сёмка» вовсе не Хвостик, просто фантазия зло подшутила… Фантазия, или что-то другое, что выше? Что заставило комиссара давать агентуре позывные в честь Хвостика — как будто бы поминать. Каждый из особых помощников Журавлёва носил это условное имя: Нечаев Семён, отчество — опционально. Последний Витальевич был. — Она не должна плакать, Жека, — выдал Эрих жутким полушёпотом, и Евгений всё понял. Сестрица сержанта Совы орала над чёртовым условным трупом. Сова едва смог её оттащить, так она рвалась к Семёну Нечаеву, которого нет. Евгений видел её лицо: слёзы, дикий ужас в глазах. Слышал вопли, искажённые глухой безысходной тоской. Евгений всё понял — когда-то, давным-давно, он сам так же рвался, вопил, отбивался от рук, пытавшихся его удержать. На Данькины сороковины его жена Василиса кинулась в омут с обрыва. Вечерело, солнце краснело, медленно опускаясь над озером. Шли с кладбища — целой гурьбой: сослуживцы, подруги, друзья. Все скорбно молчали: тяжело было вспоминать… Данька грезил о кавалерийском коне, скучал над «образованием треугольника». Медленно брели мимо озера, тропкой над самым обрывом. Василиса молчала, смахивала слёзы платком и вдруг взвизгнула: «Данька!» И прыгнула. Так проворно, что схватить её никто не успел. Прямо в гибельный омут, где потерялся отвес на двухсотметровой цепи. За ней бросились — искали, искали… Сам Журавлёв едва не утоп, ныряя в холодную темноту. А когда отыскали и вытащили — уже было поздно спасать. И Журавлёв рвался, орал, а его не пускали, держали. — Прости, Жека, — прошептали свозь вечность, сквозь темноту, пустоту и сдержанно похлопали по плечу. «Хвостик», чтоб его черти — он был на поминках, будто бы брат. Он нашёл Василису — столько просидел под водой, что его самого уже хотели искать. Но слишком поздно нашёл. Евгений всё понял. И выдохнул, стиснув зубы до боли: — Что ты наделал? Он глядел на гниду в упор. Требовал, прожигал насквозь — паялом хотелось прижечь… Нет, игнитроном, чтоб только пепел остался, как от его подопытных, чёрт. Какого чёрта гад распустил грязные лапы? Траурихлиген скалился, как загнанный в клетку… чёрт — Журавлёв не знал, на какого зверя может походить это непонятное чудище. Евгений ждал, что он сплюнет обычную фашистскую пакость, вроде «фройляйн наконец-то узнала настоящего немца», или «на ваффентрагере покатал»… Он раньше такое спускал, что у бывалых солдафонов уши сворачивались. Евгений уже кулаки приготовил, чтобы влепить зуботычину. Но Эрих злословить не стал, а грустно взглянул в окно поверх его головы. Он побродил по углам, нашёл себе новый камешек. — Посмотри, — он остановился у «дерева» из кружочков и ткнул в пробел между «головой» и «красотой». — Тут не хватает самого важного. Эрих жирно нарисовал там большой кружок — целых три раза обвёл и опустил камешек, выдержав паузу. — Не хватает самого важного, — повторил он и подрисовал опрокинутый крестик в центре кружка. — Разум без энергии — пустота, энергия без разума — хаос. Лурия Ашкеназ называл четвёртую сефиру «Даат», а догоны называют её «саа-дайи». У всего в этом мире есть что-то, что дополняет его до «саа-дайи». У каждого человека есть ещё один человек. Евгений едва удержался, чтобы не отступить, а то бы ткнулся лопатками в стену. Он уже слышал похожее, слышал от Хвостика. Когда Жека припёр Сёмку к стенке и сурово потребовал говорить, зачем тот к нему прицепился, Сёмка показал у себя на мешочке именно этот кружочек, «Даат». — Да что же ты за тварь такая? — Евгений не выдержал и злобно плюнул на пол. Эрих пропустил его злобу мимо. Он сидел на лавке и бесстыдно играл на его гармошке — душераздирающую смесь из «Марша энтузиастов», «Дальневосточной», «Снегурочки», вальсов, псалмов — с жуткими птичьими нотами, от которых у Евгения мурашки бежали. — Заткнись! — сухо приказал Журавлёв. Будто перед ним простой пленный, будто он на допросе. Да так и есть, чёрт подери. Журавлёв — комиссар, подполковник государственной безопасности, а Эрих Траурихлиген всего-навсего очередной пленный фашист, из которого надо вышибить правду. Журавлёв широко шагнул — собрался выбить гармошку и смачно навалять гадине по бокам. Эрих оборвал музыку и взглянул так, что Евгений чуть не попятился. Василиса, Данька… — Время находится в квантовой суперпозиции, Жека, — сказал Траурихлиген. — Маленький человек осознал наставления Лурии Ашкеназа. Я смогу перезапустить «Велеград». Он замолчал, не сводя с Евгения взгляда, пробирающего до костей. Данька, Василиса… В квантовой суперпозиции. — Только если ты отдашь мне Семёна.