Судьба или случайность

      Иногда жизнь создаёт преграды для того, чтобы мы могли понять, наше ли это, или стоит идти совершенно в другую сторону. Чаще всего возникает выбор и появляется неопределённость. Конечно, нельзя все ситуации ставить под одну гребёнку, но бывают такие моменты, когда необходимо самому понять, чего ты хочешь, что надо тебе и определиться, твоё это вообще или быть может это судьба другого человека. Чаще всего такой выбор может поменять всё в корне, перевернуть ситуацию на 180°. А быть может ничего не изменится. И когда вокруг меня образовались сомнения и неоднозначный выбор, захотелось просто потеряться, чтобы про меня забыли, чтобы не было больно, ведь приняв решение, я уже не смогу повернуть назад.

***

— Тань, мне надо будет уехать, — сказал он мне, в его голосе я заметила некое волнение и что-то ещё. За эти несколько минут, пока я ставила чайник, что-то определённо изменилось. — Надолго? Я думала, мы проведем эти пару дней вместе, до приезда Вени, — его слова озадачили меня, ведь тогда придётся как-то выдумывать, как встретиться, когда Веня будет тут. Ведь сын определенно не готов к появлению мужчины в моей жизни. — Ты не поняла. Мне надо уехать в Молдову, домой, надолго, как минимум на пару месяцев, — этот ответ поставил меня в ступор, не знаю, как реагировать. Понимаю, что он мне ничего не должен, но в тот же момент хочу, как самая настоящая собственница, заставить его остаться и никуда не отпускать. — Понятно, — настроение моментально опустилось и слова звучали по-особому вяло. — Малыш, не расстраивайся, — он посмотрел на меня с тревогой, будто хотел что-то сказать, но не решался. Взял моё лицо, поднял его чуть вверх и заглянул в мои глаза. Совершенно необычное ощущение, его глаза так манят, вижу что-то большее, чем радужку, глубина, осознанность и что-то ещё. Затянулась небольшая пауза и он всё же сказал то, что так хотел. — Я хочу предложить тебе поехать со мной. — Дан... — слишком неожиданно, я понимаю, что для него это значит. Из груди вырывается тяжелый выдох, и собрав все эмоции в кулак, говорю, — я не могу. Как ты себе это представляешь, там твои родители, семья, а ко мне Веня прилетает. — Можем поехать с ним. Я давно хочу познакомиться поближе. — Дан, нет. Это сейчас ни к чему. Он не готов. Да и я тоже. Это лишнее, — чувствую, что делаю ему больно, но не могу по-другому. В голове возникает невольно подслушанный разговор Дана с мамой и желание что либо делать пропадает.

***

— Мама, я понимаю, — краем уха слышу, как разговор перешёл на русский. Я не собиралась подслушивать, обычно это не в моих правилах. Но в этот раз, проходя мимо, я глянула на Дана, он, кажется, меня совсем не заметил. Я обратила внимание на экран его ноутбука, и сначала мне показалось, что там моя фотография. Но слегка сощурившись, разглядела лицо молодой женщины. Его мамы. — Дан, — голос звучит очень строго, и будь я на месте Дана, тоже наверное не смогла бы перечить. — Ты мой сын, и ты знаешь, как я хочу видеть тебя счастливым. — Мама, я счастлив. — Я хочу с ней познакомиться. Иначе приеду сама, — она это говорит настолько серьёзно, что мне становится страшно. Когда-то Дан рассказывал, что его мама женщина, которая всегда выполняет то, о чём говорит, и сейчас я особенно не горю желанием с ней встретиться. — Мама, este foarte fragil, — не разбираю, о чём он говорит, но мне кажется, это звучит так обреченно, и на каком-то подсознательном уровне я выдыхаю синхронно с ним, будто понимаю, о чём речь и мысленно соглашаюсь. Эта эмоциональная связь меня пугает и одновременно завораживает. Дальше разговор перешёл на румынский, и я совсем перестала понимать суть. В какой-то момент мне показалось, что эта часть была специально сказана для меня. Ещё тогда я для себя решила, что знакомиться с родителями ещё очень рано. Наши отношения слишком непонятны и неустойчивы.

***

— Я тебя понял… Я улетаю через два дня, если передумаешь — звони, — его реакция показалась мне странной, будто он был совершенно другого мнения о наших отношениях. — Дан, ты обиделся? — Нет, Тина, нет… Прости, меня напрягает эта ситуация. Я думал… а не важно. Думаю, мне лучше уйти. — Дан...       Он ушёл, сказав на прощание лишь пару слов. Чувствую, что его обидела, но ничего не могу с этим поделать. Чувство о предательстве, о том, что я не готова, и даже не готова нормально поговорить с сыном. Понимаю, что на подсознательном уровне сама его настроила против любых мужчин возле меня. Я пыталась поговорить с сыном, но он лишь поставил меня в тупик. Осознаю, что говорила для формальности разговора, не хотела быть серьёзной, хотела, чтобы итог был таким. Искала отговорки. Нашла. Испугала и в какой-то мере запутала Веню, все его переживания накладываются на мои, совершенно и окончательно путаюсь в себе и не хочу решать всё сама. Навязала ему и себе, что счастлив он будет, только если я буду одна. А счастье и спокойствие моего маленького мужчины для меня важнее. Вспоминаю недавний разговор с мамой Жени, она мне сказала, что для счастья сына сделала бы всё, а он будет счастлив, если будет счастлива его семья. Не могу представить, как ей тяжело. От мысли, что я больше не увижу Веню, становится слишком больно и страшно. Понимаю, если вдруг с ним что-то случится, моё материнское сердце не выдержит. И его не спасёт никакой Дан. Теперь ещё больше уверена, что сделаю всё для счастья моего мальчика. Отгоняю мысли о том, что я делаю всё сложнее далеко, уверяю себя в том, что это правда. И напористо пытаюсь зачеркнуть буквы, написанные в книге жизни.       Принимаю для себя столь важное решение, пишу Дану короткое «прости», в ответ моментально получаю от него сообщения с вопросом, что случилось, а я не могу дать ответ, не могу сказать, что придумала несуществующую реальность и верю в неё, не могу сказать, что решила, что для меня лучше быть несчастной, сбрасываю звонки и надеюсь, что станет легче.       Через некоторое время звонит Паша, спрашивает, всё ли у меня хорошо и ничего ли не случилось, и я ему отвечаю «ничего, всё хорошо». Знаю, что мой ответ его не устраивает, но он молчит, и я ему шлю мысленное спасибо, понимает, что я не отвечу и скорее всего начнёт выпытывать всё при встрече. Не упоминает в разговоре Балана, и я ему за это благодарна, наверное, в тысячный раз говорит, что просто хочет узнать, как у меня дела и я давно не выходила на связь. Мы оба знаем, что это совсем не так, и общались мы буквально сегодня, но играем в эту глупую, но столь нужную мне сейчас игру.       Проходит неделя, две, три, а я все ещё ничего не знаю. Запуталась окончательно. Хочу чтобы кто-то дал четкий ответ, решил все за меня. Но упорно этого избегаю. Всё это время сплю на несколько часов меньше, часто могу задуматься и потерять суть происходящего. Недавно Веня спросил, нормально ли всё со мной? А я не знаю, что ответить. Да, нормально, но понимаю, что нет, улетаю куда-то в бездну космос, привязанная к ракете, и не могу остаться на земле. Думаю о том, чтобы сдаться и действительно улететь, далеко за границы реальности, но вместо этого лечу с сыном и командой в Америку, по работе и чтобы отдохнуть.       Уже дома решаю прогуляться по ночному Киеву, оставляю сына с бабушкой и прошу Пашу высадить меня где-то в центре. Он взволнованно на меня смотрит, но высаживает около Хрещатика, отдавая меня моим же сомнениям и размышлениям. В поиске ответов я забрела, кажется, очень далеко. Появились мысли о том, что не увижу больше Дана, что он не вернётся. А хочу ли я его видеть? Хочу ли ощутить его обьятия, прикосновения, теплые поцелуи на шее.       Внезапно ощущаю, как по коже бежит стая мурашек, словно ветер прошелся по безлюдной улице Киева, только я понимаю, что это не обычный ветер. Это ветер моих сомнений. Пытаюсь думать о поклонниках, музыке, и творчестве, но мысли о Дане смешиваются, прячутся среди простых дум. Не замечаю, как дохожу до Днепра и останавливаюсь у воды. — А почему такая красивая девушка одна по улице ходит в позднее время? — слышу внезапный мужской хриплый голос. Оборачиваюсь в поисках говорившего. Оглядываю улицу вокруг, но никого не вижу. Мурашки моментально проносятся по телу и страх охватывает нутро. Смотрю ещё раз и замечаю подошедшего человека. — Да ничего, иногда просто необходимо проветрить мозги и подумать. — А ведь твоя миссия — это любовь, — вновь говорит он, оглядываю его и понимаю, что это бездомный, чувствую исходящее от него добро и удивляюсь от его слов. Он оказывается рядом и также смотрит на воду. Слушаю его стараясь понять, что именно он имеет ввиду. — Миссия — любовь. Любовь ли? Любовь сына, любовь публики. Да, наверное, вы правы, — тихо бормочу, сомневаясь, что он услышал. — Ты ищешь того, кто покинул этот мир. Ты заточила своё сердце в темнице своей души, а ключ от неё выбросила. — А как по-другому? Впустишь кого-то в сердце, а потом получишь от жизни удар.       Лучше быть ледяной и железной, чем ощутить боль и предательство вновь. — Давно потухшие угольки твоей надежды готовы вспыхнуть в тебе. Ты уже подпустила его к своему сердцу, — смотрю на него и пытаюсь понять, как он меня так чувствует. Откуда он обо мне что-то знает. Проскакивает мысль о том, что он меня узнал, но отбрасываю её далеко.       Кого подпустила? Дана? Нет. Нет. Нет. Не правда — собираюсь возразить, сказать, что он не прав, но не успеваю, слышу новую фразу и замолкаю. — Ты должна пересмотреть все свои представления о себе. Обдумываю эти слова. Пытаюсь посмотреть вглубь своей души, открыть то, что не открывала годами даже для себя. Нахожу мысль, что возможно, на каком-то недоступном для меня уровне, я всё же надеюсь, что смогу полюбить кого-то ещё. Замечаю чистые глаза бродяги, несмотря на его тяжёлую жизнь, он сохранил в себе эту необъяснимую чистоту. Он мне улыбается, настолько тепло, будто знает меня даже лучше, чем я себя. — Помни, любовь не спасёт тебя, если не впустишь её. Ты отвергла его. Ты боишься любви. Ты каждый раз гонишь её прочь. Но ты не понимаешь, если в счастье не верить и не идти к нему, не останется ничего. Но ты всё равно надеешься, что всё станет другим. Что лёд растает, и глаза начнут сиять, и перестанешь ты вновь и вновь в душе умирать.       Последние слова как-то звенят в ушах. Он подходит ближе, пожимает мою ладонь, и я чувствую, как меня охватывает дрожь, поток светлой ауры пронзает насквозь, поднимаю на него взгляд, но замечаю, как неизвестный лишь стремительно уходит вдаль. Хочу его окликнуть, но слова будто растворяются в воздухе. Решаю, что пора домой и иду тем же путём, которым буквально минуту назад шёл мой собеседник. Оглядываю вокруг улицу ещё раз, и с каким-то волнением и дрожью понимаю, что его и след пропал.       Прихожу домой, оглядываю родные стены, и направляюсь в комнату сына. Открывая дверь, вижу его спящего, и искренне улыбаюсь. Случайно тихо всхлипываю, и в который раз замечаю, как он похож на отца. — Mom, что с тобой? Ты плачешь? — его сонный голос вперемешку с милым акцентом пробуждают особенную нежность и любовь, улыбаюсь ещё шире и замечаю мокрые дорожки на своих щеках, вытираю их своими ладонями и улыбаюсь моему солнышку. — Всё хорошо, котёнок, — провожу рукой по его волосам и почему-то невольно вспоминаю Дана, — Это просто всплеск эмоций, засыпай, — целую сына в лоб, поправляю одеяло и тихо выхожу из комнаты.       Поднимаюсь к себе на этаж, принимаю душ, готовлюсь ко сну и замечаю, что мысль написать молдаванину становится более ощущаемой, пробую её на вкус и решаю всё-таки, что напишу ему.