За чертой Судьбы.

Мерлин совершенно не представлял, сколько прошло времени с момента, как лодка с Артуром отплыла от берега и затерялась в туманах Авалона. Он сидел на берегу, на коленях, руки безвольно свисали вдоль тела, пальцы кончиками касались влажного прибрежного песка, а глаза застилали слезы. И Мерлин не был уверен, действительно ли лодка скрылась в тумане или он просто ослеп от бесконечных слез. Его штаны уже давно намокли от влаги, так близко он сидел к кромке воды, а руки абсолютно заледенели от неподвижной позы. Однако пришел в себя Мерлин вовсе не от этого чувства холода и сырости. Очнулся маг от ощущения присутствия кого-то постороннего рядом, кого-то волшебного. Это было назойливое чувство, словно кто-то пытался дотянуться до него своей магией, отвлечь от разрушительной скорби, что сильнее завладевала его мыслями и чувствами. Все тело словно задеревенело, и хотя его и колотило от холода и горя, но он этого не замечал. Мерлин с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как восстанавливается кровообращение, и икры сводит ужасной судорогой, так что выпрямиться в полный рост вышло только с третьей попытки. Боль физическая помогла немного отвлечься от тупой боли в груди, и Мерлин внимательно осмотрел узкую полоску пляжа, стараясь найти потревожившее его существо или человека. Но он никого не обнаружил, да и ощущение чьего-то присутствия к моменту, как Мерлин смог немного унять слезы, размазав их по щекам, пропало. Маг допускал, что ему вполне могло показаться, в его то состоянии. С удивлением он обнаружил, что уже почти стемнело, а значит прошло больше восьми часов с момента смерти… Нет, Мерлин не мог произнести слова «смерть Артура» даже про себя, не то, что когда-либо сможет сказать кому-то это лично вслух. Мерлин абсолютно не представлял, что делать теперь, голова совершенно отказывалась думать, его охватило странное оцепенение, неверие. Словно все произошедшее с Артуром ложь, будто маг задремал, и весь этот ужас ему приснился. Не было битвы при Камлане, не было его признания, не он убил Моргану, и точно не он потерял самое главное, что имел в жизни. Маг стоял на берегу, всматриваясь в быстро темнеющий лес, и, казалось, что сейчас Артур выйдет из-за кустов, и, как сотни раз до этого, начнет ворчать, что Мерлин до сих пор не развел костер, и не приготовил ужин, и не накормил лошадей и придумает еще миллион несерьезных упреков. А Мерлин на это лишь усмехнется, и быстро выполнит поручения, тайком применив свою магию. И потом они будут сидеть у костра, и Мерлин как всегда поделится последними сплетнями, отвлекая короля от дневных проблем. И Артур будет слушать и улыбаться, даря Мерлину надежду, что однажды все изменится: Магия будет принята, он, Мерлин, будет принят... На мгновение это показалось магу таким реальным, что он бросился в подлесок и быстро принялся собирать сухие дрова, посмеиваясь про себя и удивляясь тому, что забыл выполнить такое простое поручение короля – развести огонь. Он почти бегом вернулся на пляж, неся охапку сухих дров, и все еще улыбаясь, но уже понимая, что что-то не так. Стоило ему выйти на берег и увидеть черные воды озера, как помешательство схлынуло. Понимание случившегося навалилось на Мерлина вновь и он, не дойдя до места, запланированного под костер, рухнул на колени, рассыпав собранный хворост. Стало трудно дышать, и маг, крепче обхватив себя руками, принялся несильно раскачиваться вперед и назад, а с губ слетали еле различимые мольбы: «Нет, нет, пожалуйста, нет…». Он чувствовал, как заполошно стучит его сердце, как высоко вздымается грудная клетка - легкие работали на максимуме возможностей, но он все равно задыхался. Хотелось встать и бежать, бежать пока не кончатся силы, пока он не упадет, запнувшись о корягу, или не потеряет сознание от усталости. Возможно тогда, хотя бы на миг станет не так безнадежно и невыносимо больно. Но он знал, что от этого разрывающего душу на части чувства не убежать, да и сил даже просто подняться на ноги совсем не было. Мерлин лег на бок и из горла вырвался протяжный стон. Он обхватил себя руками еще крепче, притянул колени к груди, стараясь спрятаться от жуткой правды. Слезы текли, не переставая, и все, что Мерлин был способен чувствовать и понимать, это боль. Всепоглощающая, парализующая, неизлечимая. Она раздирала его изнутри, словно дикий зверь беззащитную добычу. И Мерлин мог только покоряться ей, не имея сил противостоять. Мысли путались, магия испуганно замерла внутри, и все, что он мог, это молча шептать и умолять, чтобы все оказалось не правдой. Его душа словно дала трещину, он ощущал это физически, чуть правее сердца, от горла до живота словно шла рваная зигзагообразная рана, которая пульсировала и кровоточила. Хотелось стянуть ее края обратно, или наоборот разорвать душу до конца пополам. Все что угодно, только не эта медленная агония. Сейчас Мерлин готов был поменяться местами с любой ведьмой сожженной в Камелоте, хоть со всеми ними разом. Он был абсолютно уверен, что гореть на костре и вполовину не так больно и страшно, как чувствовать то, что чувствовал он сейчас. Отчаяние, безнадежность, одиночество, вину. Только себя Мерлин винил в смерти Артура. Он не справился, все было зря. Чтобы Килгара не говорил, он не справился. Он подвел Артура, подвел Альбион, подвел подобных себе. Это было не выносимо, хотелось, чтобы кто-то опроверг его мысли, убедил, что Эмрис не виноват, но никого не было, и Мерлин был рад. Он не заслуживал прощения. Маг снова застонал, словно побитая собака, брошенная хозяином, и перекатился на спину, еще крепче обнимая себя руками, словно это могло удержать половинки его души вместе. Над ним раскинулось безмятежное синее небо, усыпанное миллиардами белых ярких звезд. Они торжественно и равнодушно освещали берег, и Мерлин ненавидел их сейчас, ненавидел за то, что не могут понять, кого лишился мир, за то, что не могут вернуть ему Артура. Для неба ничего не изменилось сегодня. Для мира, для Альбиона, ради которого волшебник готов был умереть, ради которого погиб Артур, тоже. Для Мерлина же жизнь закончилась, хотя теперь, по жуткой иронии судьбы или по злой шутке древней религии, он и стал бессмертным. Боль в груди разрасталась, словно живой организм она распухала внутри, давя на сердце и не позволяя дышать, грозя вконец порвать его душу надвое. И Мерлин не выдержал, он закричал, протяжно и отчаянно, насколько хватало сил. Его крик эхом разносился по окрестному лесу, и все живое в скорбном молчании прислушивалось к плачу волшебника, к плачу по великому королю Альбиона, по любимому и лучшему из людей. **** Мерлин проснулся от того, что ему в лицо светило солнце. Он приоткрыл веки и тут же зажмурился, свет больно резанул по глазам. Первые утренние лучи солнца только- только показались из-за верхушек деревьев и лес потихоньку просыпался, наполняясь звуками. Начинался новый день. Первый день без Артура. Мерлин судорожно втянул воздух и сильнее зажмурился, спрятав лицо в ладонях. Стоило вспомнить своего короля, как тяжесть на сердце сделалась невыносимой, а слезы, которые и так не успели высохнуть за время, что он спал, заструились по щекам с новой силой. Словно горе только и ждало, пока он вспомнит о нем, чтобы начать новый виток изощренных истязаний. Мерлин еще долго лежал на боку, в той же позе, как и проснулся, не желая вставать, да и вообще шевелиться, и моля, чтобы эта мука прекратилась и боль исчезла, или немного притупилась, ибо жить с такой раной способен только бессмертный. Спину приятно согревало тепло, и какое-то время маг не задумывался над этим, пока не понял, что это точно не могло быть солнце. Костер, понял Мерлин по характерному запаху и треску поленьев, стоило ему вынырнуть из своих печальных мыслей и обратить внимание на окружающий мир. Он перевернулся на спину и действительно обнаружил костер, очевидно магического происхождения, потому как та горстка дров, собранная им вчера, точно не могла греть его всю ночь. Однако пламя горело высоко и ровно, давая довольно тепла, чтобы маг не замерз ночью на сырой земле. Он был абсолютно уверен, что не разводил его обычным не магическим способом, а это значило, что либо он забыл, как воспользовался магией, совсем потеряв рассудок, либо магия сама позаботилась о нем, хотя о таком он никогда и не слышал. Был еще вариант, что он, нареченный великим Эмрисом, сходит с ума, но то было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он был уверен, что вечная жизнь ему дана не для того, чтобы безумцем странствовать по миру. Нет, он должен был помнить и ждать. Мерлин не был уверен, сколько дней он провел на берегу, может пять, может десять, они слились для него в один. Была только боль и слезы, бесконечно. Когда становилось невозможно терпеть, он кричал, сначала просто кричал, выражая таким образом эмоции, стараясь облегчить боль, потом выкрикивая ругательства, проклиная магию и судьбу, или, в самые темные моменты отчаяния, зовя Артура. И все время молил, либо вернуть ему Артура, либо прекратить эту боль. Неважно как, пусть он даже сойдет с ума, или умрет – все равно. Затем, к удивлению мага, и это прошло, хотя, казалось, не будет конца той бесконечной агонии, которую не исцелить настойками Гаюса. Однако слезы закончились, оставив лишь полное безразличие и пустоту внутри, которую постепенно начинало затоплять отчаяние и злость. Когда первая парализующая мысли и чувства волна горя схлынула, оставив раскуроченное сердце и зияющую рану в душе, подкралась она - ненависть. Был так легко заполнить ей себя, поддаться ей. Мерлин ненавидел всех и все: Артура, за то, что бросил его; Килгару, за его вечные загадки, за то, что тоже оставил его один на один со своим горем; себя, за то, что не спас, подвел, не справился. И свою магию. Особенно ее. Он не пользовался ей все это время, отказавшись от дара, являвшегося частью его естества. От одной лишь мысли применить ее, сделать элементарное заклинание, сердце начинало бешено стучать, и подкатывала вполне реальная тошнота. Но, не смотря на это, на утро Мерлин всегда обнаруживал яркий костер, который каким-то образом разгорался сам. Он понял, что это не по его воле происходит магия, но по воле древней религии или самой земли, его сила заботилась о нем. Не было желания выяснять, почему так происходит, почему не бросили его на произвол судьбы, не оставили умирать. Кому и для чего это нужно? Он пытался приказать своей магии не помогать, и вскоре почувствовал, что она действительно покинула его. Точнее спряталась где-то в глубине души, уцелевшей в этой внутренней разрушительной войне Мерлина против Эмриса. Человека против мага. Однако, не смотря на это, костер, продолжал появляться регулярно, так же, как и кусты с ягодами внезапно вырастали за ночь рядом с местом, где Мерлин засыпал, без сил падая, истощенный очередной истерикой. Маг понимал, если бы не это, он бы давно умер с голоду, если вообще был способен умереть. Шли дни, и Мерлин чувствовал, что он все глубже погружается в ненависть, ощущал, как душа его чернеет, как обрастает коркой сердце, в попытке защитить себя от боли. И это пугало, в моменты просветления он видел, куда заведет его это беспросветное отчаяние. Однако, сил противиться по-прежнему не было, потому что бороться было больше не за что. Маг понимал, что истощен, постоянные истерики, и чувство вины давили, выматывали, превращая сознание в не прекращающееся поле битвы, где снарядами были мысли, без устали бомбардирующие душу. Отчаянно хотелось перестать думать и чувствовать. Спасение приходило ночью, на пару часов, не более. Мерлину не снились сны, хотя он отчаянно мечтал увидеть Артура хотя бы таким образом. Его образ стирался из памяти, он ускользал от Мерлина, лишая последней надежды. Но те несколько часов, что ему удавалось проспать, были наполнены абсолютной темнотой, не приносившей отдохновения. Мерлин уже жил на берегу больше месяца, когда понял, что больше нет смысла находиться здесь, Артур действительно не вернется. Эта мысль болью отдалась в сердце, но это даже была скорее привычная боль. Если раньше это место держало его, то теперь стало казаться, будто духи озера гнали его прочь, словно устали терпеть его присутствие, и черную ауру. А в том, что Эмрис находился в пол шаге от того, чтобы перейти на темную сторону, и стать подобно Моргане, только страшнее и сильнее в разы, он не сомневался. И это пугало его до жути. Его горе и ненависть грозились сотворить с ним то, против чего он боролся всю свою жизнь. И от этого хотелось бежать. Но Мерлину некуда было идти, о Камелоте он даже боялся помыслить. Вернуться и посмотреть в глаза Гвиневре? Рыцарям? Узнать, кто из друзей не выжил? Нет, этого он точно не способен будет вынести. Его не страшила казнь, которая, он был уверен, неизбежна, но он понимал, что не найдет в себе сил рассказать о последних днях Короля. А у него потребуют ответ. Это не была трусость, хотя, может, Мерлин просто не готов был признать себя таковым. Он понимал, что Гвен заслуживает знать правду, что друзья Артура имеют право знать, как их король провел последние часы жизни. Но просто не представлял, что сможет встать и рассказать об ужасе и надежде последних дней. Просто не сможет. От этих мыслей хотелось зарыться в самую глубокую яму, свернуться в тугой комок и никогда не вылезать. Однако, внезапная потребность просто уйти отсюда, убежать не отпускала. Мерлин совсем перестал спать, ощущая недовольство волшебной земли, и в одно утро понял, больше оставаться нельзя ни дня. Возможно, это было начинающимся безумием, но Мерлин чувствовал, что время настало, и он готов уйти. Последний раз он набрал воды из озера в импровизированный деревянный ковш, и залил магический костер, как делал это ежедневно. Он бросил последний взгляд на озеро, с удивлением впервые отмечая, что деревья уже начали желтеть, но, уже не стараясь разглядеть, что там кроется за туманами Авалона. Хотя до этого много дней провел, неотрывно глядя за горизонт, надеясь непонятно на что. Мерлин глубоко вздохнул, запоминая свежий чистый воздух этого места, развернулся и, не испытывая никаких сомнений, зашагал прочь. **** Если находясь на берегу, Мерлин еще хоть как-то старался сохранять свой разум, то сейчас заперев магию, и таким образом обезопасив окружающих людей, которых он мог встретить на пути, он погрузился в странное оцепенение. Он словно постепенно погружался на глубину самого глубокого и темного озера, пока, наконец, не достиг дна, где не было ничего, лишь благословенная пустота и равнодушие. С каждым новым днем он все меньше понимал, что делает, помня лишь, что ему надо идти. Все чувства, эмоции и реакции на окружающий мир были постепенно задавлены и отключены, и теперь он, словно кукла, словно живой мертвец, просто шел изо дня в день туда, куда вела его лесная тропа. Как по волшебству, а видимо так оно и было, исчезла боль, исчезла ненависть, осталась лишь безразличная пустота, и неукротимое желание идти. Это состояние защищало его душу от дальнейшего разрушения, но делало его абсолютно безучастным ко всему, и даже к своей судьбе. Странно, но люди ему на пути не попадались, либо он просто сразу забывал об этом, даже если и встречал кого-то. Мерлин держался лесных троп, питался ягодами, грибами, орехами. Всем, что находил в лесу сам, и тем, что давала ему магия, без его просьб. Она же сохраняла тепло ночью, теперь без костра, чтобы не привлекать внимание чужаков, а просто нагревая землю там, куда Мерлин падал, устав идти за день. Она же оберегала от диких зверей. Маг не думал, зачем идет, куда идет, просто шел, уже даже позабыв причину, из-за которой шел. Он понимал, что ни один человек не способен на то, что творил с собой он, но он и не был, по сути, человеком. В сознании остались лишь низменные человеческие инстинкты, помогавшие выживать, и магическая сущность, которая все равно не оставляла его, помогая подавлять эмоции и воспоминания, создавая этот эффект абсолютной пустоты внутри, где нет ни боли, ни злости. Так прошли месяцы, которые Мерлин даже не заметил.