Белоснежка: дополнительные главы

Зимой маленький принц вел себя тише обыкновенного. Он брел среди людей, желающих ему смерти, и, напротив, их шепот становился все громче и громче. Только на пятую зиму он узнал, что существует такая вещь, как «день рождения», и что люди обычно отмечают этот день. Он подслушал, как кто-то из детей похвастался грандиозной вечеринкой, устроенной в его честь. Позже он узнал из записей, что родился в декабре. Но никто этого не признавал. Никто не устраивал для него вечеринки. И он был уверен, что и сейчас к нему никто не придет, даже если он станет настаивать. Наступила и прошла его седьмая зима. С тех пор он стал праздновать свою смерть.

***

— Алукард, когда у тебя день рождения? Она спросила его об этом ноябрьским днем, когда они сидели у камина, поджав пальцы ног. Вернее, это Интегра поджала пальцы ног в своих шерстяных носках; Алукарду было вовсе не холодно, но он поддерживал для нее огонь в камине. Он прервал чтение и посмотрел на нее кроваво-красными глазами. Она слегка нахмурилась, что обычно сопровождалось разочарованием, вызванным незнанием некоторых деталей. Уголки его губ изогнулись в улыбке. — Мой день рождения, Интегра? — Не то, чтобы я не могу выяснить это сама, — сказала она раздраженно, — но ты так и не ответил на мой вопрос. Когда я спросила, то ты ответил, что расскажешь мне об этом позже, как будто это какой-то великий секрет или что-то в этом роде, но ты так ничего и не рассказал, — к его замешательству, она начала возмущаться. — Почему ты ничего мне не рассказал? — Это настолько важно? — спросил он. — Меня оно не особо волнует. Это такой же день, как и любой другой, Интегра. — О? — Интегра намеренно отложила книгу. — И ты придерживаешься такого же мнения по отношению ко всем дням рождения? — Да, — сказал Алукард, слишком поздно осознав, в какую яму он только что угодил. Интегра встала. — Тогда с какой стати ты поднял столько шума по поводу моего дня рождения? Ах. Он наконец понял, что натворил. Действительно, Интегре никогда не нравились подобные ответы. Неужели она не понимает, — подумал он, склонив голову набок, — что кроме нее ничто не имеет значения? Она была важнее кого бы то ни было, включая его самого. Естественно, он будет отмечать ее дни рождения. С другой стороны, его день рождения его не волновал. Он так и сказал ей. Выражение ее лица он забудет еще нескоро. Вид у нее был грозный. А поскольку буря была прекрасна, он восхищался Интегрой, которая объявила, что его день рождения — это вовсе не пустяк, что оно имеет значение, и что она устроит ему вечеринку, как он устроил ее для нее. Ее глаза были такими яркими и голубыми, что он почти готов был согласиться. И все же, когда смысл ее слов наконец дошел до него, его внутренности сжались. Хрупкая часть его сердца трепетала крыльями и пела: «Она любит меня». В то же самое время ожесточенная, озлобленная часть прошипела: «Она жалеет меня». Возможно, она услышала его. Она тихо произнесла: — Надеюсь, ты знаешь, что значишь для меня, точно так же, как и я знаю, что значу для тебя. Ты мой единственный друг, Алукард. — И ты моя единственная, — эхом отозвался он. Моя единственная, моя единственная. — Неужели ты ничего не хочешь сделать? Вместе со мной? Это не обязательно должно быть чем-то грандиозным, — хотя следовало бы, подумала Интегра. Как же она ненавидела всю эту несправедливость! Она продолжила: — Мы могли бы снова устроить пикник в твоем саду. Даже если так, это все равно будет прекрасно. Он криво усмехнулся. — Чай остынет. — Тогда в помещении. Здесь. — Как пожелаешь, Интегра, — отозвался он. — Но все должно быть совсем не так! — воскликнула она. Но опять же, когда дело касалось Алукарда, то совсем не так было все. Алукард снова сосредоточился на своей книге, продолжив с того места, где остановился. …морской берег — это разграничительная линия, контакт, соединение, твердое, вступающее в связь с жидким — это любопытное, таящееся нечто… — Интегра, — сказал он, — ты говорила, что много раз бывала на морском берегу. — Да, бывала. — Ты можешь мне его описать? Берег? Лицо Интегры стало задумчивым. Она подчинилась, принявшись вспомнить. — Там тихо, — начала она. — Что звучит странновато, ведь на самом деле там довольно шумно. Вода постоянно движется и ее волны сталкиваются друг с другом. Нет там покоя. Но я говорю «тихо», потому что именно эта тишина овладевает тобой, когда ты осознаешь, что перед тобой нет ничего, кроме этой голубой воды, и так день за днем. И ничто, кроме твоего здравого смысла, не помешает тебе броситься в эту воду и позволить ей унести тебя в невообразимо дальние места, — она засмеялась. — Помню, как отец коснулся моего лба, когда я сказала ему об этом. Вряд ли он меня понял. Алукард подумал, что он ее понял. Должно быть, это что-то сродни встречи со смертью. — А что, Алукард? Ты никогда раньше не был на море? Он отрицательно покачал головой. — Я отведу тебя туда, — сказала она решительно. — Когда-нибудь мы отправимся на экскурсию на пляж. Мы дождемся пасмурного дня и возьмем лодку, и тогда ты своими глазами увидишь, насколько голубая вода. Это будет нашим приключением. Только ты и я. Эта идея ему очень понравилась. Через несколько недель ему исполнилось четырнадцать лет. Однако в этот день разбушевалась сильная метель, белоснежная и ослепительная. Он знал, что Интегра не сможет приехать. Принц прижался лицом к окну, наблюдая за тем, как исчезает мир. Впервые в жизни он возненавидел бурю. Она отняла у него Интегру. Ему было наплевать на свой день рождения. И все же ему был небезразличен тот факт, что Интегре не все равно, и какая-то часть его сердца, та, которая все еще звучала как ребенок, взывала к единственному человеку, искренне желающему ему счастья. Затем раздался стук в дверь. И неожиданно объявилась она… Интегра. Она стояла в дверном проеме. Интегра, с ног до головы покрытая снегом. Словно бы она простояла на улице во время этой чертовой метели. — О чем, — выплюнул он. Шок перерос в гнев, вызванный ее явным, абсолютно глупым безрассудством, — ты только думала? — О том, что хотела бы согреться. Двигайся, — сказала Интегра, и холод сковал ее слова. Она пронеслась мимо него, разбросав повсюду снежные хлопья, и направилась прямо к камину. Алукард последовал за ней, схватив плед и накинув его ей на плечи, когда она уселась перед угасающим пламенем, в которое он тут же подкинул пару поленьев. Затем он резко повернулся к ней. — Ты глупая, глупая девчонка! Интегра снисходительно посмотрела на него — подвиг, который могла совершить только она — глядя на него сквозь запотевшие очки и дрожа всем телом. — Жаль, что ты не смог адекватно меня оценить. Неужели ты думал, что я не приду из-за какой-то там снежной бури? — Снаружи жуткая метель, ты могла погибнуть, — прорычал он. — Язык, — упрекнула она его и закатила глаза. — Все не так уж и плохо. Колеса застряли всего один раз, но лошади в конце концов справились. — Глупая девчонка. — Заткнись и сядь уже наконец. Он повиновался, хоть и кипел от ярости. Должно быть, сокрушался он, это что-то вроде космического возмездия. До встречи с Интегрой он и не подозревал, насколько же это невыносимо — заботиться о человеке. Тот факт, что людей легко убить — своими руками или же чем-то таким пустяковым, как снегом — еще никогда не раздражал его так сильно. Он ткнул кочергой в огонь. И все это ради одного бессмысленного дня. Интегра нетерпеливо взглянула на него. — Почему ты сидишь так далеко? — Это будет контрпродуктивно, — сказал он, имея в виду свою врожденную холодность. — Я достаточно теплая для нас обоих, — она потянула его за руку. Алукард выронил кочергу. Он сжимал ее так крепко, что та оставила отпечаток на его ладони. Их плечи соприкоснулись, и Интегра решительно провела своим теплым большим пальцем по обесцвеченному участку его кожи. — Глупый принц. Чтобы покончить со мной, нужно нечто большее простой снежной бури, — заявила двенадцатилетняя девочка хвастливо. Он фыркнул в ответ. — Конечно, ведь даже самые сильные ветры утихнут по велению нашей могущественной Сэра Интеграл Хеллсинг, — произнес Алукард нараспев, вызывая у нее смех. Он натянул плед себе на плечо, даже несмотря на то, что уже и так чувствовал себя довольно уютно. Они прижались друг к другу. — С днем рождения, — сказала она. Маленький принц — который на самом деле уже не был маленьким — белого, черного и красного цветов был совершенно уверен, что в ее словах есть магия. Иначе как еще объяснить весь этот свет, проникший в его беспросветную душу? — Я принесла тебе подарок, но ты должен закрыть глаза. — Ты собираешься поцеловать меня? К его большому восторгу, ее щеки приобрели ярко-розовый оттенок. — Нет, идиот. Я имею в виду настоящий подарок. Закрой глаза! — Такая властная, — хмыкнул он, но все же подчинился. Впрочем, как и всегда. Алукард услышал, как она обыскивает свой плащ в поисках таинственного подарка; он не мог не испытывать любопытства. Он был почти взволнован. Затем что-то накрыло его ухо, и он подпрыгнул. Из глубины предмета донесся рев. Он был искажен, но яростен, мечась и вертясь, мало чем отличаясь от бурлящего потока. Алукард изо всех сил пытался дать этому имя, когда они обрушились на него — волны. Должно быть, именно это и пытались передать его книги, в которых говорилось об океанских волнах. Как очаровательно! Из-за прилива он услышал ее голос, и он пересек море, чтобы вернуться к ней. — Я тут подумала, раз уж ты ни разу не был на море, то я могла бы принести тебе его маленький кусочек. Он открыл глаза и взял ракушку в свои руки. Она была большая, гладкая и пятнистая. Он снова приложил отверстие к уху; удивительно, что ракушка может издавать такие звуки. Он понимал, что это, скорее всего, шумит струящийся внутри воздух, но менее чудесным от этого подарок не становился. — Тебе нравится? — Нравится? — повторил Алукард. Он крепко сжал ракушку, пряча свои дрожащие руки. — Теперь все решено. Мы оплывем на лодке весь мир. Интегра снова засмеялась, и смех этот был гораздо прекраснее, чем океан в ракушке. — Мы еще покорим этот мир.

***

— Что ж, — объявила Интегра, — вот и он. — Это он? — спросил Алукард. — Это он! — взвизгнула Серас. — Кто, черт возьми, ходит на пляж в гребаном декабре? — пробурчал Пип. — Мы ходим, так что успокойся, Бернадотт, ты знал, на что подписывался. — Ох, вы только посмотрите, чайки! — воскликнула Серас. — Мало того, что каждый аспект нашей повседневной жизни странен, так еще и наш отпуск чертовски странный. Charmant, — француз опустил на песок багаж и установил зонтик. — Да ладно тебе, Пип. Пойдем покормим чаек! — Серас потащила мужа к стае птиц, которые разлетелись в разные стороны, когда Баскервиль набросился на них с бешеным лаем. Чайка врезалась Пипу прямо в лицо. Воздух наполнился целой вереницей ругательств. Интегра, держа во рту незажженную сигару, наблюдала за их весельем, затем скрестила руки на груди и выжидающе повернулась к Алукарду. — Он мокрый, — сказал Алукард. — Это океан, Алукард. — А это еще что такое? — О, даже не знаю, песок? — Я знаю, что это песок, — сказал он раздраженно, — но почему его так много? Интегра подняла глаза к небу. Он сел на песок под зонтиком и помрачнел, глядя на столь огромное водное пространство. Не так давно они проверили, способен ли вампир пересечь проточную воду. Уголки губ Интегры все еще подергивались всякий раз при упоминании этого случая. Серас и Пип устроили водный бой, который в ближайшем будущем предвещала боль в горле и насморк. Баскервилю удалось поймать зубами чайку — теперь он походил на кучу морских водорослей из-за своей потрепанной шерсти. — И как только мы здесь очутились? — Тебе следовало держать свой большой клыкастый рот на замке. Как только Серас пронюхала об этом, то начала без конца твердить о том, что не была на пляже вот уже целую вечность, и что мне оставалось делать? — Ты слишком снисходительна к этой девушке, — проворчал Алукард. — Она член семьи. Мне позволительно проявлять снисходительность к членам своей семьи, — сказала Интегра надменно. — Видит Бог, к тебе я всегда снисходительна. — По крайней мере, у дворецкого хватило такта остаться дома, — Уолтер отказался от поездки, сославшись на больные суставы. Алукард зачерпнул пригоршню песка. Он был холодным и липким. — Идеально подходит для строительства замков из песка, — сказала рыцарь и присела рядом с ним, чтобы тоже зачерпнуть немного песка. Рыцарь и вампир коротали время, собирая песок в бесформенный холмик, к которому прибавляли бесформенные холмики поменьше. В качестве последнего штриха Интегра воткнула в центр сигару. Алукард откопал несколько ракушек (жалкие, — произнес он) и прикрепил их снаружи. Они откинулись назад, оценивая свое творение. — Так это и есть наш замок? — Да, — произнесла она торжественно. — Какой плохо построенный замок, моя Интегра. — Не соглашусь. Основание твердое, а башни прочные. Он никогда не развалится. — Все вещи эфемерны, — сказал он. — Но это не значит, что их нельзя удолговечить, — сказала она. — О? — он обнял ее за талию и притянул к себе на колени. — Так значит, ты собираешься сжульничать? — Изменять, мой дорогой? — поддразнила она его. — Лишь принципы природы, моя дорогая. Интегра накрутила на палец прядь его полуночных волос. — В таком случае, хоть это и противоречит моей рыцарской чести, но я все же считаю, что не гнушаюсь жульничеством. Он томно моргнул своими кроваво-красными глазами и поцеловал ее в шею. — Оно не сможет запятнать честь, — сказал Алукард печальным тоном. Она повернула голову, и он поднял свою. Их губы встретились. Мягкие, влажные ласки произносили слова, которые не должны быть произнесены вслух. Она проколола себе язык, и внезапный поток крови заставил его вцепиться за жемчужные пуговицы ее блузки. Раздался пронзительный крик. На конце косы Пипа повис краб. Серас разразилась приступом смеха. Их поцелуи стали ленивыми. Интегра вздохнула. — Если больше ничего не останется, то, возможно, мы просто сгорим, словно звезды. — Словно звезды, — отозвался он эхом. Его голос прозвучал миролюбиво. Они молча смотрели на море, на его серовато-голубое, безграничное обещание. — С днем рождения, Алукард. — Нам еще предстоит отыскать лодку, — напомнил он ей. — Всему свое время, — сказала она. — Мир нас подождет.