Нет дыма без огня

Грёбаные услуги бульдозинга. Бульдуги услозинга… Мужики, клюёт? Мешаю я вам, м, мужики? Не, не мешаю, ни капли, упас-с-си Господь всемогущий. Игорь резко толкает дверь кабины, прихватывает с приборной панели бутылку, отхлёбывает сразу четверть, уже свисая над землёй. Чувствует, как ритмично дёргается кадык, как пара струек стекает по подбородку, оставляя кипящий след. Жарко, очень жарко: от пожара слезятся глаза, пробивается на лбу пот, и щекочет в ноздрях. Катамаранов крайне грациозно спрыгивает на траву, фыркает, смазывает с лица солёную жидкость тыльной стороной ладони и проводит по ней языком. Горчит. Удивительно. Он огибает любимую машину, боковым зрением примечает бандита в инвалидном кресле. Глаз не видно – очки, – но на остатке лица читается возведённый в абсолют шок. Игорю категорически плевать. Он проходит чуть вперёд, останавливается, облокотившись на отвал бульдозера, и ничего не выражающим взглядом смотрит на разрубленный пополам труп бывшего президента. Вливает в себя остатки водки, бросает на останки пустой сосуд, который приземляется прямо на юбку, собирается с силами и плюёт точно в бледное лицо с застывшим в глазах потусторонним ужасом: – Это тебе за то, что сотворила с городом моих родителей, мр-разь паршивая. В сорокаградусной слюне отражаются огни на поле и вся ненависть Игоря Катамаранова, который разворачивается на каблуках новых ботинок и, покачиваясь, обращается к фигуре неподалёку: – Надеюсь, я не пошатнул вашу психику, гспдин главарь. Сами понимаете… – Более чем, – с непонятной Игорю нотой в голосе отвечает господин главарь. – Более чем. Спасибо, отец. Только это не лишнее было? Сейчас? – Нет. – Что ж. Нет. – Вас… отвезти? Могу подбросить! – гордо кивает Игорь в сторону бульдозера. – Предоставляю услуги… Бандит недоумённо склоняет голову набок, вроде бы смотрит мимо Катамаранова на машину и морщится. Надо будет оттереть кишки, делает заметку Игорь с убийственным безразличием. – Мне нужно немного времени. Простит… подумать. Но ценю предложение, отец. Игорь кивает, отдаёт от каски честь. Шум вдали затихает, как и силы в нём. В Бога он не верил никогда, но… …Господи, как он устал. Мысли охватывает жажда упасть и не вставать никогда. Сделал дело – гуляй смело, верно? Ноги вдруг наливаются бетоном, однако несут его прочь: через просеку, через вторую, третью, на не тронутое бойней поле, к одинокому кусту, ждущему именно его. Душно телу, душно душе. Эффекты от выпитого с каждым годом всё изощрённее. Желчь рывком подступает к глотке, и Игорь падает на колени, готовясь извергнуть всю тьму, но тщетно – он лишь глухо кашляет, раздирая горло. Прямо как он, когда мальборо своего перекурит… ну дурак… В попытке охладиться Катамаранов исступлённо сбрасывает ватник, стягивает масляную майку и бросается под куст, жалея, что не может срастись с землёй, заползти в нору и издохнуть там, словно брошенное животное. игорь помоги игорь сделай это игорь помоги с ней разобраться снеси нии снеси мэрию убей её убей разорви в клочья пей водку пей слёзы плачь люби! Мечтай. Да пошло оно всё.

***

Даже в алкогольной отключке ему снится мама, которая причёсывает его перед школой, заставляет нормально пообедать, ласково улыбается, когда Игорь смущённо приносит на день рождения украденные с соседской клумбы цветы Которая стонет от боли на грязной больничной койке и которую не узнать в этом обтянутом кожей скелете Которая трясёт его за плечо и говорит: «Игорь, балда! Ты живой вообще?! Я тебя битый час ищу. Игорь, ну что в самом деле, а ну поднимайся, эка невидаль, Игорь!» Подниматься? Он разлепляет глаза и видит фуражку и серп с молотом – на ней, обеспокоенное серое лицо – под ней. Серое, потому что уже светает. Так-то у товарища милицейского обычно даже румянец на щеках. Но серый тоже неплохо. Серый Серёга. Серыйсерыйсерый. – Буду тебя тепер-р-рь так звать! – Во рту будто лисы нагадили, язык еле ворочается, но при виде изогнувшейся полковничьей брови у Катамаранова даже получается хрипло усмехнуться. – Так – это как? – Серый. – Да как хочешь зови, хоть голубым, собсна, только поднимайся уже, сейчас последние мозги отморозишь. И ещё много чего важного, – ворчит Жилин и протягивает руку. Игорь с полсекунды раздумывает, принимает предложенную ладонь и глубоко заглядывает Серому в глаза. Тот не понимает, в чём дело, в недоумении приоткрывает рот. Расстояние меж их лицами – мизер. Тут по физиономии Катамаранова проходит судорога, он резко отбегает за куст и избавляется от всех токсинов. Хвала здоровому образу жизни. Голова сразу перестаёт гудеть. Если бы у Игоря, вытирающего усы, были глаза на затылке, он бы в очередной раз ухмыльнулся полковнику, сжимающему переносицу и бормочущему миллионы вещей из разряда игарьтыбалда. Одной из них становится: – А ты что, собственно, почти нагишом-то, уважаемый? Это, между прочим, нарушение… – Тебя ждал, готовился, пнимаеш… Серый так закатывает глаза, что они оказываются где-то под фуражкой. Оглядывается вокруг в поисках бессмертных предметов одежды. Тщетно. Игорь, сама невинность, пожимает острыми, покрывшимися гусиной кожей плечами. Он резко осознаёт, что провалялся так чёрт знает сколько, и холод, будто ждавший именно этого момента, сковывает с тройной силой. Жилин расстёгивает китель, в два широких шага добирается до Катамаранова и протягивает ему: – Накинь, сумасшедший. – Да зачем… – Надень, я сказал, – приказывает. Ну что тут сделать бедному разнорабочему? Пахнет от формы домом, теплом, одеколоном. Чем-то серым. – Понимаешь, Серёж, я… – Не понимаю. Молчи. Мы сначала дойдём, куда надо. А потом ты расскажешь. Игорь расскажет.