Нет дыма без огня

Полковник Жилин, глядя в серое рассветное небо, лежит на влажной от росы траве. Немного прохладно, по голой щиколотке ползёт что-то чересчур любопытное, но ему всё равно. Ведь в зубах любимый Мальборо, который больше не нужно воровато прятать. Здесь, в его новой обители, нет политических изысков, а слов «капитализм» да «социализм» в помине не существовало. Как и милиции. Сбылась мечта трудоголика. Жилин улыбается, прикрыв глаза, и выпускает вверх клубы дыма, вовсе не похожего на земной. Здесь он переливается серо-чёрной палитрой, ластится туда и сюда, оборачивается самыми разными фигурами, гипнотизирует. Дым подчиняется полковнику, и если он хочет, то выдувает стройные ряды колечек, радуясь, словно дитя малое. Порой скурит пачку за день, из которой с половину уходит на подобные игрища. Иногда, заходясь кашлем, он вспоминает о здоровье, ударяет пару раз кулаком в грудь, а потом облегчённо усмехается: кто хоть раз в жизни умирал, впредь не станет и погибать. Жилин аккуратно тушит бычок и кладёт рядом – потом выкинет в ведро обязательно, не мусорить же на собственном участке. Просовывает под голову сложенные в замок ладони, блаженно покряхтывая, сгибает ногу в колене, на котором поселился незваный гость. – Чего глядишь, хорошая моя? – обращается полковник к гусенице. Та вроде бы замирает, прислушивается, отвечает. Но Жилин уже недоступен: опять в мыслях застрял. Проклятая Стрельникова… и где набралась такой меткости? Давно её надо было прищучить, давно. Набрала ещё путан в помощь...

***

Той ночью Жилин не успел даже пригрозить пистолетом: первая пуля метко пробила ему кисть прямо в движении, и оружие уныло звякнуло о бетонный пол заброшенного склада. Угораздило же его прийти одному да с несчастным табельным против целого боевого арсенала. – Ох, ох, дамочки, голубушки, – пробормотал он сквозь невыносимую боль, сжимая левой рукой остатки правой, – нечестно же это, мои хорошие, вас четверо на одного… – Сейчас, мент, тенденция такая, мода, фэшн – называй, как хочешь, – залилась, как всегда, нервическим хохотом Стрельникова, – что города под каблуками лежат. И этот будет, хо-хо-х, под нашими. Ты только весточка, которую мы хотим послать, не обессудь, личного ни-че-го! Когда вторая пуля, отбросив Жилина назад, пробила лёгкое и он рухнул на землю, изо рта сразу брызнула кровь. Полковник в бреду будто попытался затолкать её обратно – что за непослушание, лезет куда-то непопадя, ну. В итоге, жутко хрипя, лишь размазал её вокруг губ, по усам, попытался приподняться на локте, несмотря на смертельный пожар в грудине. С одной мыслью: нельзя город им оставлять. Куда попали остальные выстрелы, Жилин не понял. Несколько минут, а может, столетий, пролежал навзничь, и ему казалось, что под него заползли тысячи маленьких муравьёв, подняли и куда-то несут. Несут, несут, а сами в касках. Однажды в школе Игорь Катамаранов, узнав, что муравьи способны поднять вес в пятьдесят раз больше собственного, громко фыркнул и заявил, что может не хуже. Жилин битый час пытался доказать его неправоту. Каждый остался при своём. Зато после Игорь донёс Жилина на спине до самого подъезда, запыхавшись лишь малость. Ещё и с портфелем. Истинный муравей. С одной мыслью Жилин сделал последний вздох, под один мотив остекленели его глаза. Нельзя Игоря оставлять.

***

– И ведь оставил же, балда, драматург недоделанный, стихоплёт, гроза преступности… – зло шепчет полковник, и руки – невредимые – сами сжимаются в кулаки. Гусеница в панике сползает с ноги и ретируется к зарослям редиса, пока не получила тумаков. Желваками с жилинских скул сейчас впору дробить камень. Но это лишь наваждение. Жилин успокаивается столь же быстро, как вспыхивает. Без Игоря плохо, очень плохо, не хватает бешенства в жизни – смерти? – но поделать нечего. Зато он наконец оторван от суеты, никакой работы в душных кабинетах, да и звание полковника почти отлепилось, как застарелый банный лист. Однако он сам по себе. Совсем. Так и свихнуться недолго. Жилин и раньше не мог похвастать шумной компанией, но здесь одиночество поистине абсолютное. Иногда, конечно, наведывается вежливый старец – называть вещи своими именами Жилин бояться не перестал, – но этого категорически недостаточно. Не хватает каски, пробивающей стены. Когда полковник набрался смелости и поинтересовался у старика, реально ли вернуться обратно, тот картинно посмеялся и пронизывающе низким голосом ответил: «Мог бы, мог бы организовать, но время твоё по спискам пришло, понимаешь? Я против закона – ну никак». Жилин брякнул, что рыбу ловить в запретной зоне он, однако, горазд. Старец так гневно сдвинул кустистые белые брови, что полковник приготовился стать громоотводом. Пронесло – но явно в первый и последний раз. «Да и чёрт бы с ним, – решительно думает Жилин, поднимаясь на ноги и самую малость улыбаясь в усы, ведь оный неподалёку. – Нет, иначе: на кой чёрт я ему нужен? Только мешался под ногами, ондатр ловить не давал, эх-хех… Сейчас бы всё по-другому сделал!» Тут он слышит за спиной поистине адские звуки, словно внезапно оказался по другую сторону этого странного мира. Кто-то или что-то скребёт ногтями по камню, воет, вздыхает. Всё отдаётся глухим эхом, а небо стремительно заволакивает тучами. Жилин столбенеет, конечности наливаются свинцом. Ну вот, думает, и пришла кара за рыбу. Рот бы научиться наконец держать на замке… Он, сама бледность, находит в себе силы обернуться к колодцу – восемь колец, между прочим, прилично! – откуда, кажется, и исходит кошмар. Над колодцем показываются две руки, которые полковник никогда бы не спутал с другими. Опираются о край, и подтягивается усатая голова с ведром на голове вместо каски, немедленно ударяясь о перекладину с характерным звоном. Голова говорит: - Бля-я-я, понаставили тут… всё выр-рвать бы!.. Игорь Катамаранов грузно валится на землю, ведро слетает и вместе с верёвкой отправляется обратно в неземные недра. Игорь лежит в позе болотной звезды, хватает ртом воздух, насквозь промокший и блестящий. Чистый. Оголённые тонкие, но сильные руки и одинокое колено прямо-таки сверкают. Жилин автоматически делает несколько шагов в его сторону и, прежде чем наконец удивиться, думает. Какой красивый. Тут же осекается. Не положено так о друзьях, кажется. Крысиные мыслишки. Смотрит на звезду, та глядит в ответ и вдруг лыбится во весь тридцать один: – Попался, мент! Говорил же – догоню! – Катамаранов рывком вскакивает и сгребает недоумевающего полковника в охапку. У того в голове короткое замыкание, как и всегда при виде Игоря. А особенно при прикосновениях. Вроде только из колодца, а жар невыносимый. Бессмертная майка к Игорю прилипла накрепко, так что Жилин в этих объятиях будто в одно целое с ним сливается и чувствует все чувства на свете, многие из которых, наверное, не следовало бы. Однако зарывается носом во влажную шею, пока тысячи раскалённых игл пронизывают его. Пусть. – Вообще-то, хороший мой, это я говорил, – поправляет полковник, отстраняясь и стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на облегаемое мокрой тканью тело впереди. Закашливается, краснея и оглядывая собственную рубашку: тоже хоть выжимай. Ну дела. – Базаришь, – соглашается Игорь. – Это я, нав-верное, себе сам успел сказать… Похрену. Собирай манатки, эвакуир-рую тебя отсюда. Хотя можно и без манаток, тут липа одна всё равно. – Так, так, голубчик, постой-ка, со мной так дела не делаются, ты знаешь, – тараторит Жилин, усиленно разглядывая дырку в заборе. На удивление, он не то чтобы ошарашен. Может, где-то в глубине души знал, что от катамарановых не скрыться, в каком мире ни прячься. Однако рождается один вопрос и сразу заставляет вздрогнуть. Полковник смотрит Игорю прямо в глаза – точнее, глаз, ведь один застелен мокрой чёлкой – и спрашивает, чуть запинаясь: – Если ты тут, значит… тоже того, Игорюш? Бо-ожечки, а… – Нет. Это раз, – прерывает Катамаранов, почему-то показывая три пальца. Затем раскрывает всю пятерню: – А два – никаких вопросов! Вопросами будешь задер-ржанных мучить, а счщас… – Так у меня, кроме тебя, и нет никого. – Взаимно… то есть, бля, вот именно… кор-роче, молчи, Жилин, не то получишь у меня потом! – угрожает Игорь, начиная бродить по участку. Полковнику впервые хочется ответить не просто по обычаю, а чтобы чего-то да получить. Он уже открывает рот, как видит: в руках у Катамаранова – медный таз и половник. Где нашёл – не понять. Он умело подбрасывает их в воздух, те кружатся, а он ловит, сменив руки. Сейчас небось жонглировать начнёт. В его стиле. Тут Игорь принимается лупить половником по дну тазика. Звон такой, что у Жилина в глазах троится, птицы в ужасе покидают гнёзда, а непостижимые запасы редиса вянут со скоростью света. Игорь Катамаранов орёт: - Э-Э-ГЭЙ, ШПАНА, ЁБАНА! ВЫХОДИ, РЫБНАДЗОР ВР-РЫВАЕТСЯ В КЛУБ! Жилин, осознав, к кому направлено обращение, съезжает по стенке на землю, хотя стенки как таковой у него и нет. Бешеный. Мысль о возможности сдохнуть дважды обретает реальность, но сил остановить Катамаранова нет. Как будто это вообще осуществимо. Шпана ждать не заставляет. Светлый с недовольным видом опирается о колодец, а Тёмный, похихикивая, подпрыгивает, срывает красный плод с аккуратной яблони и смачно вгрызается. – Ты зачем моих птиц пугаешь матершиной, окаянный? – напирает старец, впрочем, с некоторой опаской в голосе. – Сам ты окайя.. окаймлённый, – бросает Игорь, – и не такое могу, тебе ли не знать. – Мне ли, – признаёт тот. – Чего тебе надобно теперь? И так всю кровушку выпил, деваться некуда, оставил бы в покое. – За милиционером своим пр-ришёл. Давай нас это самое… крути-верти, и обратно. – Не положено, – насупливается старец, – я спискам верен. – Я сщас тебя самого в ентот список внесу… - Половник в руках Игоря начинает угрожающе шипеть, но тут он вдруг меняется в лице и оглядывается. Жилин так и сидит на земле, хлопая глазами, непрестанно переводя взгляд с одного на другого. Святая троица, проносится сумасшедшая мысль. Отец, сын и скипидарный дух. Вопросов роится столько, что норовят из ушей посыпаться. На катамарановской физиономии – борьба. Он громко шмыгает носом, дёргает себя за ус и снова обращается к Светлому: – Уговор хошь? Ты будь паинькой сегодня, а я… селёдку поганую вашу мешать ловить не буду с месяц, м? – Вообще карпы там, и вовсе не поганые, а зеркальные, – поправляет старец, поглаживая бороду. Молчит с пару секунд. – Два. – Полтор-ра! Не наглей, иш-шь, каналья. – По рукам, окаянный. Только последствия будут, ох… – Колдуй, дед, я сказал. – Балдё-ё-ёж, кайф-кайф-кайф, – раздаётся со стороны деревьев после наглого звука сплюнутых косточек. Светлый уже складывает пальцы для щелчка, но тут замечает, ехидно прищурив глаза: – Ты сам легко вернуться можешь, что ж за обоих просишь? – А я… с ним вместе хочу. Дед, не том-ми уже. – Катамаранов вновь смотрит на Жилина с не виданным прежде огоньком в глазах. Горящим спокойно, тихо. Не бешено. – Хотя… Сер-рёг… Серёж, ты сам как? Может, тебе и не надо вовсе?.. Ну, со мной?.. Серёж. У Жилина аж дыхание перехватывает. Столько лет полковник, полковник да Серёга – в далёкие школьные годы. Справедливости ради, Серёга вернулся, когда они напились до чёртиков после встречи в ночном сквере. «Ты такой хороший, Сер-рёг… чесслово, лучше, чем скипидар», - сказал Катамаранов после шестой рюмки. Жилин неприлично громко захохотал, а тот будто бы обиделся крепко. Жилин целую неделю думал об этих словах, пока не решил, что сошёл с ума, и не выкинул из головы. Ну, как себя уверял. Он хотел было прочитать тираду, мол, как здесь хорошо, птички поют, редиска плодится, треклятая фуражка не сжимает голову калёным обручем. А сейчас осознаёт, что готов до скончания веков заполнять бумажки, если Игорь Катамаранов будет называть его Серёжей. Ну и соплежуй ты, а не милиционер, Жилин, думает он, поддаваясь упрямому теплу, разливающемуся в груди, совсем непохожему на то, что на складе, в былой жизни. И глупо, глупо улыбается, возвращая Игорю взгляд. – Чего р-ржёшь? – то ли с обидой, то ли с испугом, то ли ещё с чем-то спрашивает тот. – Ничего, голубчик, ничего, домой пора, и правда. Шпана на фоне переглядывается и одновременно закатывает глаза, когда Игорь, просветлев, подходит к Серёже и легонько ударяет кулаком в плечо. – Дед, заебал, чесслово, заводи шар-рманку, пока я не передумал! – Игорёш, ну, без мата да... И вот их уже нет. Только забытый бычок на траве.

***

Рогатый, уничтожив все яблоки и мощно рыгнув, подходит к Светлому, пока тот качает головой, приговаривая: «Уши вянут, вянут уши…» – Кхх-хе, чего ты кипитяришь, э, забыл? Такие же были молодые, один в один, я те клянусь. – Да что уж, знаю, знаю. Может, я им счастья хочу… да только забудут всё оба. Или, того хуже, только мент. Такова цена. Одна из. – Тебе, блин, лишь бы шухеру навести да наблюдать потом, извращуга старый. Лучше бы свои серьялы бразильские смотрел дальше. Погнали вон быстрей на речку за селёдкой, шансик наш облагородим, ка-айфанёмся по полной! - Это карпы, Чёрт тебя дери! А, стоп…