О наболевшем

      Бакуго чуть зубы себе не ломает, так сильно челюсти стискивает.       — Ты же не против, что я с Каминари пойду встречусь? — Эйджиро смотрит на него как всегда, с любовью, с безграничной нежностью. И от этого Бакуго становится еще более гадко, его словно в холодную воду бросают, а потом ветром со снегом обдувают.       Он понимает. Понимает, что у Киришимы есть право на личное пространство, на встречи с друзьями, на свои хобби, даже на секреты. Но ему порой хочется, чтобы этого всего не было, чтобы Эйджиро был только с ним, обнимал только его, смеялся лишь рядом с ним, улыбался для него и никого другого.       Чтобы не рассказывал так весело уже по возвращению домой о том, чем он занимается с друзьями, в то время как с ним он в основном просто молчит, крепко спит, что-то смотрит и разговаривает лишь о погоде да скидках в соседнем от их дома магазинчике.       — Мне без разницы, — хмурится Кацуки, в сторону смотрит, а в груди какая-то ноющая, тоскующая боль. «Я против, извини» — крутится в голове, лежит на кончике языка, но говорит он вместо этого: — Делай, что хочешь, — и молится, что парень услышит в этом безразличии громкую просьбу остаться с ним, не покидать его.       Но Киришима не слышит, улыбается зубастой улыбкой, встает с дивана и уходит в другую комнату, а возвращается уже полностью одетый.       — Я пошел! — он наклоняется к сидящему Бакуго, целует его в щеку и обнимает за шею, а Кацуки стискивает его плечи и все движения так и кричат «нет, прошу!». — Не скучай без меня, — рука мягко плывет по напряженной спине, поглаживая, Киришима всегда так делает, когда обнимается, а Бакуго думает тупое «буду. очень сильно буду». От него отстраняются с веселым: — До скорого, — и уходят, не забыв напомнить закрыть дверь изнутри.       Кацуки закрывается на ключ, потому что планирует обиженно лечь спать до возвращения Киришимы, даже если это будет еще задолго до ужина и желания видеть сны у него абсолютно не будет.       Он злится. Злится на самого себя, на ебучего Каминари и всю его компанию, совсем чуть-чуть на Эйджиро, из-за чего еще сильнее злится на самого себя, ведь Киришима не виноват, что парень у него такой озлобленный, ревнивый и вечно одинокий. Он даже понять не может, что чувствует и из-за чего, избавиться от этого тоже не выходит.       Он долго смотрит в стену, взглядом щупая фактуру светлых обоев, почти чувствует ее на своих пальцах. Дышит тяжело, потому что от чего-то в горле встал тяжелый, горько-кислый кулак и где-то у висков мышцы гадко сводит.       Перемещение на кухню ради кружки чая не помогает, а открытие ленты инстаграма и вовсе убивает.       Вот, видео-история, в которой Каминари, хитро улыбаясь, рассказывает о том, где он, с кем он, на кой-то черт представляет каждого, треплет Киришиму по красным прядям, на что он смущенно улыбается, машет и хихикает, у Бакуго сердце холодной кровью обливается, а @pika4uuu летит в раздел «люди, чьи истории вы скрыли».       Под одеялом спокойнее, куда теплее, но дышать тяжело. И вовсе не из-за того, что он с головой укрылся пухом и тканью. Страх сжимает костлявую руку на его шее, глаза ужасно чешутся, а тело дрожью бьет. Он держит в себе все всхлипы, вопросы, рыдания.       Нет, он не заплачет, но вся горечь и соленость медленно будут спускаться от его дрожащих ресниц по горлу, сводя его неприятной судорогой, перча язык, прямо к сердцу, где превратятся в нефизическую пустоту, омерзительное сожаление, станут тлеющим огнем, уничтожающим его изнутри.       Короткое «Я ненавижу это» отправляется в личные сообщения Деку, через минуту ответившему «Это нормально, Каччан».       — Давай завтра куда-нибудь сходим? А то ты только дома сидишь, целый месяц не виделись, — говорит уже из динамика телефона Мидория, а Бакуго понимает, что никуда не высовывается, надеясь на то, что Киришима решит последовать его примеру, порой думая, а вдруг ему так же фигово, как мне сейчас.       — Да, давай, — думает секунду, понимает, какой же Изуку замечательный и внимательный друг, он такого и не заслужил, а он все равно есть, слушает его из раза в раз и делает всё, чтобы помочь. — Мне это действительно нужно.       И после радостного «Конечно нужно! Поэтому и предложил!», в котором так и слышится мягкая улыбка Деку, отключает вызов, сильнее кутается в одеяло, лицом вжимается в чужую подушку и чувствует, как становится едва, но так спасительно легче.       Видимо, он все же провалился в сон.       Холодные и сухие руки забираются к нему под одеяло, а следом за ними и обладатель конечностей. Весь такой холодный, счастливый, обвивает Бакуго со спины как коала, целует в шею и весело констатирует факт: — Я дома, — и Кацуки сразу отпускает. Он улыбается в чуть потрескавшиеся губы, повернувшись в крепких объятиях, не чувствует больше всего того шторма в душе, и думает: «наконец-то, спасибо». Убеждает себя, что просто снова зря загонялся, что это нормально — проводить время порознь, иметь друзей, какие-то секреты. Что вообще не существует повода для беспокойства. Мягко целует, поглаживая любимого по ярким волосам, про себя шепча безумное «мой-мой-мой», даже не подозревая, что завтра с Киришимой будет происходить то же самое. Что он тоже злится, кутается на диване в пушистый плед, даже слезы не сдерживает. Ненавидит все и всех вокруг, считает минуты. С монстрами борется, пока Бакуго где-то гуляет или гостит у родителей.       Оба крепко обнимают друг друга и молчат. В душе кричат на самих себя, на партнера, на его друзей, но в реальности и слова не говорят. Бакуго даже драться готов, самого себя побить особенно мечтает, но на деле и пальцем не дергает, лишь брови хмурит.       Молчание бывает уютным, теплым и успокаивающим, в нем комфортно и хочется кутаться только в него, а не в холодное одеяло, находясь в одиночестве.       Горячим оно тоже бывает, нарушаемым лишь громкими вдохами и тихими стонами, одуряюще приятным. Так хочется молчать как можно дольше, каждую ночь, иногда и день.       А молчать одному, горько и больно молчать, внутри закипать, на чужие слова почти не отвечать Бакуго совсем не хочется. И когда-нибудь он перестанет это делать — держать раздраженное молчание, такое густое и тяжелое. Однажды он наберется сил, перекипит, перестанет молчать.       Но только в том случае, если Киришима не перестанет молчать раньше.