Никогда... но если

— Шизу, это было круто! А его лицо... Ты видел, как его перекосило? — Шизусуми промолчал.       Он плёлся, как обычно, на полшага позади, только бы Кашима не видел его лица в этот момент. Не одно, так другое.       Вот правда: что за человек? Он словно не в состоянии наслаждаться жизнью такой, какая она есть. Постоянно выискивает в толпе серых личностей самых ярких и грезит быть таким же, как они. А где индивидуальность, стремление к саморазвитию? А ведь сейчас закинул голову назад, заложил руки за спину и пошёл, задрав нос, рассуждая о собственном превосходстве и совершенно не думая о земном. Он будто и не осознаёт, что это опасно, или просто на уровне «само собой разумеется» верит, что Шизусуми, как всегда, его поддержит, поймает, поймёт. — Не понимаю, чем он тебе не угодил? — Шизусуми не вслушивался в слова. Какая разница, что именно Кашима сейчас говорит? Странно, что они вообще смогли сыграть хорошо — он так сцепился с новым парнем Мафую. — Что? Сдался он мне! — Рука сомкнулась на вороте куртки, не давая упасть. А ведь Шизусуми даже не смотрел — словно чувствовал, что друг сейчас оступится. Хиираги пыхтел, Шизу не мешал. Если помолчать пару минут, того от нетерпения начнёт дёргать, и он всё выложит сам. — Он же придурок! Грубый, невоспитанный, хмурый. Я не понимаю, что Мафую в нём нашёл. Он же совсем, совсем не похож на… — Не лезь в его жизнь и отношения, — пальцы взъерошили волосы. Жёсткие... Кажется, кому-то пора заканчивать с этой кустарной окраской и заняться наконец шевелюрой, а то к двадцати годам на макушке будет плешь. — И не смей ему ничего говорить. Не ты ли хотел, чтобы он двигался дальше? Он так и делает. Чем ты недоволен? — Мы его друзья, а он отдалился. А с ним... с ним он другой! Смотрит в глаза, язвит, занимается музыкой… — Хиираги скривился. Ему было горько и обидно. Именно поэтому он хотел посильнее задеть друга — чтобы хоть немного снять этот груз и чувство вины. — То есть завтра на их выступление не пойдёшь? — Шизу невзначай перевёл тему. Он не хотел снова вспоминать Юки, не хотел, чтобы Кашима опять начал себя винить. Ему было больно от одного только выражения его лица.       Если спросить, что он думает о том, что Хиираги в тот вечер встретил Мафую, он бы ответил незамедлительно: лучше бы этот день никогда не наступал. Тот вечер снова выпустил всех тараканов, которых они так плотно заперли в жестяной банке. Хиираги винил себя за то, что не вмешался; винил, что не поддержал; винил, что даже не пытался искать, когда тот оборвал с ними связь; винил, что сам начал двигаться дальше. А сейчас винит себя за то, что друг всё-таки справился и нашёл поддержку на стороне. Вот только Шизусуми знает то, чего не понимает Хиираги: даже если бы всё случилось по-другому, даже если бы они не отдалились от друга детства и пытались его поддерживать — этот день всё равно бы настал. Мафую всё равно двигался бы дальше и делал бы это не рядом с ними, а с кем-то другим. Может, это был бы не Уэнояма, а кто-то другой, но даже этот человек всё так же ни капли не был бы похож на Юки. — Шизу, та их песня… — Шизусуми снова вытягивает руку, поправляя его воротник так, чтобы позволить другу окончательно испортить ему рубашку. Кашима с детства был плаксой, может, потому они так ладят. — Ти о лирике? — Он знал, что нет. Они столько раз слышали, как Мафую насчитывает эту мелодию, и пусть знакомым был всего кусочек, но да — он тоже это почувствовал. И это ему особенно не нравилось. — Я просто не понимаю, как он смог так его понять и почувствовать? Даже Юки не смог… — Шизу тяжело дышит. Надоело. Надоело ловить этих тараканов. Так что — пусть бегают. — Уверен? Уверен, что не смог? Может, не успел? Не сказал? Не захотел? — Хиираги отрывается от рубашки, со злостью глядя другу в глаза. — Перестань. Перестань ворошить прошлое, прими его и двигайся дальше. Мы не знаем, что точно было или могло быть. В их ссоре нет виноватых, как и в её последствиях. В том, что произошло, нет и не было чьей-либо вины, а постоянными воспоминаниями об этом ничего не изменить. — Перестань… Ты… ты всегда был таким! — Больно. Как же в тот момент было больно. Да, Шизусуми понимал, что он именно такой: холодный, рассудительный, сдержанный. А как иначе? Как иначе, ведь рядом с таким ребёнком всегда должен быть кто-то уравновешенный и взрослый. Губы сжимаются в линию. Да, ему из-за него приходится быть взрослым, а ведь ему тоже тяжело и больно. Больно настолько, что хочется кричать и топать ногами, раскидывать вещи и ломать кости.             Тело реагирует на автомате. Всё равно они почти пришли, сам до дома дойдет — не маленький. Сколько можно с ним носиться? Ноги теряют опору, и он чувствует, что падает. А хуже всего то, что его самого поддержать некому. — Хиираги, мне тяжело, встань с меня. — Ну конечно, кое-кто умостился поудобнее и намертво вцепился руками в куртку. — Нет, не встану! Не встану, пока ты не извинишься и не возьмёшь свои слова обратно!       «Что?» — Шизусуми заёрзал, но его лишь сильнее вдавили в асфальт. — Нельзя... нельзя так говорить и думать! — продолжал Хиираги. — Нельзя никого не винить, иначе… иначе такие вещи становятся нормальными, обыденными. Такие вещи нельзя оправдывать. В них… в них кто-то обязательно должен быть виноват! А то… а то получается, каждый может принять неправильное решение и сделать близким больно.       Он уткнулся лицом в куртку и едва слышно добавил: — Я не могу позволить тебе думать, что можно с лёгкостью наплевать на чужие чувства или… — Хиираги, пусти меня, я не слышу, что ты там бормочешь.       Тяжесть наконец сошла на нет. Друг просто развалился рядом, пачкая одежду о грязную дорогу. Вот что за ребёнок? — Прости, не хотел тебя обижать, — вздохнул Шизусуми. — Но мне неприятна эта тема и то, как ты потом на неё реагируешь. От твоих слёз у меня вечно рубашка мокрая. — Я не плачу.       Шизусуми лишь тихо рассмеялся, снова вспоминая тот концерт, с которого всё началось. Тот самый, на котором они «уронили банку» и «выпустили тараканов». — Вот и ладно, вставай давай. Холодно — простудишься.       Шизусуми поднялся, отряхивая куртку. Он понимал, что его слова звучат неправильно и жестоко. Но если Хиираги так волновался о Мафую и хотел, чтобы тот двигался дальше, не означало ли это, что он сам застрял в прошлом и попросту боится? Не значит ли это, что он в эмоциональном плане тянет друга назад? Быть может, это именно он не даёт ему идти вперёд? — Шизу, ты же меня не оставишь? Никогда не оставишь?       Шизусуми повернулся. Хиираги продолжал сидеть на земле, запустив пальцы в волосы. Шизу подошёл и коснулся его макушки, медленно опуская ладонь к щеке. «Не плачет?» Как странно. Тогда что у него с голосом? — Что ты там опять разбормотался? Вставай уже, говорю же — простудишься. — Он невзначай погладил друга по щеке и резко опустил руку, продолжая делать вид, будто ничего не произошло. Будто ему самому сейчас не было чертовски больно. — Ты такой заботливый — прямо как мамочка, — губы Хиираги растянулись в широкой улыбке, возвращая лицу привычный беззаботный вид.       От этой улыбки становилось ещё больнее, чем от его жестоких слов. Он ему не мамочка, не брат и не какой-либо другой близкий родственник. Он не хотел иметь с ним ничего общего, что связано с узами крови — какой бы разбавленной она ни была. Ведь даже капля родственной связи исказила и извратила бы всё, сделав эти и без того странные чувства ещё более порочными. Хотя куда уж порочнее? Не касаться, не мечтать, не любить. Притворяться, лгать и делать вид, будто этого расстояния достаточно, будто эта дистанция — всё, что им осталось. Всеми силами, любыми средствами сохранить то, что уже зародилось в душе, и ни за что не дать ему прорасти глубже.

***

Две недели спустя. — Ты достал меня уже! И какого чёрта я согласился тебе помочь? — Хиираги и сам этого не понимал.       Их сессионный гитарист сразу после объявления результатов окончательно с ними распрощался. Он сделал всё что мог, но дальнейшая игра в группе в его планы не входила. А поскольку они выиграли и им предложили выступить, срочно потребовалась замена.       Каждый раз, когда Мафую открывал рот, Хиираги хотелось ему врезать. Как, а главное — когда он стал такой язвой? Вроде не говорит ничего криминального, но его слова ранят, выворачивая наружу самую суть: «У вас же нет гитариста. Что, некого позвать?» На самом деле было кого, и к ним приходили, но никто не подходил. В этих музыкантах не было чего-то особенного. Чего-то, что могло бы затмить для Хиираги память о друге.       Прося Уэнояму о помощи, он особо ни на что не рассчитывал. Но вот прошло две недели, а они до сих пор не в состоянии сыграть синхронно. При любой попытке сделать замечание Рицука начинал кричать или грубить, заявляя, что дело не в нём, и недоумевая, как они вообще выиграли с такой слабой техникой. Хиираги тут же обижался и выдавал в ответ, что у группы Рицуки дела ещё хуже: они-то вообще заняли последнее место, и если бы не песня Мафую, им бы и оно не светило. Из-за малейшего упоминания Мафую Уэнояма Рицука в момент закипал и требовал, чтобы Хиираги даже имени его парня вслух не произносил. Тот мгновенно вставал в позу и всеми силами напоминал, что они — друзья детства и Уэнояма не имеет права ограничивать их общение. Начиная скандал из-за пустяка, они всегда переходили на личное, медленно срываясь на оскорбления, а затем и на драку. Разнимал их обычно Шизусуми, которому каждый раз прилетало по рёбрам. Так что сегодня он оставил их под предлогом того, что ему жарко и он хочет пить. Пусть уже, в конце концов, подерутся и успокоятся.       Шизусуми несколько раз просил найти кого-то другого и перестать звать Уэнояму — видно же, что им не сыграться. И дело было не в технике. Рицука словно специально над ними издевался, делая всё, чтобы они не попадали с ним в один ритм. Но ведь на первом концерте, когда с ними дебютировал Мафую, тот сильно сбился, но команда смогла подстроиться — и немалой заслугой в этом была игра именно Уэноямы. Так почему сейчас всё летит к чертям? — Уэнояма, я могу спросить?       Тот скосил глаза, закручивая крышку бутылки. Если Хиираги опять начнёт говорить что-то о Мафую, Рицука за себя не ручается. Видно же, что ему неприятна эта тема. Как неприятна и сама мысль, что существует кто-то ещё, кто так же близок к его парню. — Что ты хочешь? Если снова с претензиями к тому, что мы не синхронны, то я уже сказал: это не моя вина.       Его. Точнее, его тоже. Он ведь даже не старается. Но сейчас речь шла не об этом. У Хиираги был вопрос, и он почему-то отчаянно хотел знать на него ответ. — Как ты понял, что ты гей?       Последнее слово было произнесено едва слышно, но пространство вокруг горла резко сжалось. Ворот рубашки перекрыл кислород, а рассерженное лицо Уэноямы оказалось слишком близко. А ведь между ними было шага три, не меньше. — Ещё раз такое про меня вслух скажешь — челюсть сломаю. А если при этом кто-то будет рядом, то не только её. — Всё так же не выпуская ворот, Уэнояма Рицука изо всех сил сдерживал голос, чтобы не сорваться на крик. И плевать, что студия звукоизолирована, а под дверью вряд ли кто-то стоит. — А что тут такого? Ты же встречаешься с парнем.       Ворот стянуло ещё сильнее, а тон Рицуки стал ещё холоднее. Уж лучше бы он кричал, чем этот приступ ледяной ярости. — Не с парнем, а с Мафую. И наши с ним отношения не делают меня геем.       Он наконец выпустил рубашку, искренне надеясь, что Хиираги сейчас заткнётся и перестанет рисковать жизнью. Да, конечно. Кажется, инстинкт самосохранения Хиираги временно удалился из комнаты вместе с Шизусуми. — Знаешь, я тебе секрет открою, но Мафую и есть парень. Я его с детства знаю, так что это точно.       И ворот снова сильно сдавил шею. — Я в курсе. Но я с ним встречаюсь не потому, что он парень, а потому, что он мне нравится. Будь он девушкой, мои чувства к нему бы не изменились. Мафую — это Мафую. В нём есть что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее, в отличие от других парней или девушек, рядом с которыми я чувствую лишь серость и безразличие. Вот причина, почему мы вместе, а не его гендерная принадлежность.       Рицука не понимал, почему он вообще оправдывается. Почему не врежет ему прямо сейчас? Ведь вечно оберегающего его дружка рядом нет, а кулаки так и чешутся. Но, быть может, это был шанс? Шанс упорядочить собственные мысли и наконец проговорить их вслух. Он снова отпустил чужой ворот. Нужно взять себя в руки. Нужно успокоиться. — Понятно. Прости, я не хотел... Просто Мафую ничего толком не рассказывает, вот я и пытался понять, что чувствуешь, когда решаешься признаться в… «такой» любви.       Уэнояма странно на него посмотрел, и у Хираги в груди всё похолодело. Он где-то уже видел точно такой же взгляд. — Какой «такой»? Неправильной, извращённой, странной? Так какой? Давай, договаривай.       И он опять не кричал. Но тогда почему этот тон так пугал? — Почему? Почему ты такой спокойный? Стоит мне упомянуть Мафую, ты даже не пытаешься сдержаться, а сейчас настолько спокоен?       И вправду: внешне Уэнояма Рицука казался невозмутимым, но внутри у него бушевал ураган. — Когда я понял, что люблю его, мне было очень страшно. Нормальны ли мои чувства? Могу ли я испытывать подобное к парню? Как меня воспримет общество, родные, друзья, если обо всём узнают? Стоит ли афишировать эти отношения или лучше навсегда о них забыть? Эти вопросы выматывали, уничтожали, опустошали.       Не только тон, но и взгляд Рицуки стал обжигающе ледяным. — Из-за моих сомнений и терзаний страдал не только я сам, но и моя игра, моя группа. Выступление, от которого зависело слишком многое, в один момент оказалось под угрозой. И всё из-за меня, моих душевных метаний и страхов. Мне повезло, что рядом оказался человек, который не просто понял или поддержал, а главное — в тот момент меня не осудил. Да, мне жизненно необходимо было знать, что я нормальный. Что есть кто-то, кто не станет тыкать в меня пальцем. И пусть этот человек будет единственным на всём белом свете, но он меня поймёт и примет. — Тебе повезло, что Мафую так быстро принял тебя. Я даже не ожидал, что он так быстро оправится.       Вот за это Рицука и ненавидел этого парня. Скорее бы уже его дружок вернулся, иначе он точно ему что-нибудь сломает. Обернувшись и снова делая вид, будто пьёт из бутылки, Уэнояма лишь небрежно бросил: — Это был не Мафую. Я ему ничего не рассказывал. И до сих пор так ничего и не сказал.       Хиираги просто не верил своим ушам. Но как? В смысле? Они же встречаются! Он ведь сам видел их на том летнем фестивале. Во время фейерверка они с Шизусуми отыскали их в толпе, но Шизу не разрешил подходить ближе, попросив не мешать. Хиираги тогда отчётливо видел, как Уэнояма смотрел на Мафую. Казалось, на всём фестивале существовали только они двое, а вокруг были лишь безликие тени. Лицо Рицуки в тот момент было красноречивее любых слов. Именно поэтому Хиираги и решился заговорить с ним, а не с другом детства. — Но вы же встречаетесь... И я подумал, что…       Бутылка отправилась в мусорный бак. Хреновое прикрытие, нужно было срочно чем-то занять руки. — Это была не моя инициатива. Я понятия не имел, как с ним поговорить и как вообще поднять эту тему, — признался Рицука. — От одноклассницы я слышал слухи, будто у Мафую был парень, который покончил с собой. Эти сплетни сильно сбивали с толку, я не знал, как к ним относиться. А потом Мафую сам сказал, что в его жизни был человек, которого он очень любил и потерял. Поэтому я промолчал. Ничего ему не сказал, позволяя ревности разъедать меня изнутри. Я до смерти боялся, что своими чувствами причиню ему боль, не хотел торопить... А может, просто трусил услышать отказ, хоть и понимал, что долго скрывать правду не смогу. Поэтому, когда Мафую сам мне признался и предложил встречаться, я сразу согласился. Так что прости, если разочаровал, но я не тот пример, на который тебе стоит опираться при принятии решений. — С чего ты взял, что ты интересен мне как пример?! Вот ещё! Я просто беспокоюсь о Мафую и… И сколько раз нужно было повторить, чтобы он не смел произносить имя его парня? Рицука всё-таки сорвался: — Насчёт Мафую беспокоишься?! Настолько, что оставил его одного наедине с его горем? Ты хоть раз попытался его поддержать? Где ты был, когда был ему так нужен?! Почему Мафую со всеми своими переживаниями справлялся сам? Почему всё, что у него осталось от вашего «прошлого» — это одиночество и проклятая гитара с заржавевшими, порванными струнами? Даже в тот вечер, когда вы наконец встретились, почему за ним побежал я, а не ты?! Не смей, слышишь, не смей больше в моём присутствии говорить, что он тебе важен! Не смей врать, будто беспокоишься о нём! Признай наконец: ты виноват, и тебе не так важна ваша дружба, как твоё собственное желание избавиться от этого грёбаного чувства вины!       Вот она — причина, по которой Хиираги так отчаянно ненавидел этого парня. Тот даже не думал, как топчется своими грязными ботинками по чужой душе. Раз за разом, швыряя в лицо очередное обвинение, Уэнояма даже не задумывался, что ранит Хиираги ещё сильнее. — Ты ничего не понимаешь! Ты с ним всего ничего, а уже считаешь, что знаешь его лучше меня?! Мафую всегда был закрытым, он никогда ни с кем не делился собственными чувствами! Он всегда всё хранил в себе, и он…       Резкая боль обожгла лицо. Падение на пол спасло от второго удара. — То, что ты не умеешь его слушать, не даёт тебе права верить, будто он молчит, — отчеканил Рицука, тяжело дыша. — Я тоже порой не знаю, что он думает или чувствует. Я даже не всегда уверен, слушает ли он меня вообще. Но я знаю одно: если дать ему время всё обдумать, то, что он в итоге скажет, будет куда больнее того, о чём он на самом деле молчит. Рицука решил, что с него хватит как откровений, так и репетиций. Ни о какой синхронности сегодня и речи быть не могло. Уж точно не после этого. — Хиираги, насчёт твоих вопросов… Мы никогда не станем друзьями. Ни ради Мафую, ни ради музыки. Но я никогда не стану тебя осуждать. Решишься ты в итоге признаться или нет — мне плевать. Просто знай: я — НЕ СТАНУ ТЕБЯ ОСУЖДАТЬ. — Эй, эй, ты к чему это вообще?!       Уэнояма уже потянулся к дверной ручке, но замер, так и не открыв дверь. Хиираги всё-таки был другом Мафую, а значит, Рицука мог хотя бы так его поддержать. Да и, признаться честно, после этого разговора у него самого с души словно свалился огромный камень. А оставаться в долгу Рицука страшно не любил. — К тому, что если ты так и не наберёшься смелости сказать о своих чувствах прямо в глаза, все твои признания навсегда останутся лишь песнями.       Пальцы Рицуки сжали холодный металл ручки. Ну конечно, кое-кому его прозрачные намёки пришлись не по душе. — Слышь, ты, придурок! Я никому не признавался, и я не… не… Рицука едва не рассмеялся в голос. И кто из них двоих после этого придурок? — Я тоже не гей, так что не оправдывайся, — добавил Рицука, уже спокойнее. — Скажу тебе то, что в своё время сказали мне: любить — это нормально. Только твоему сердцу решать, кого именно: парня или девушку. А вот признавать свои чувства или прятать их — решает уже разум. Если позволишь страху управлять собой и своими действиями, не вини потом окружающих за непонимание.       Хиираги взревел — что это ещё за намёки?! — Никаких намёков, — отрезал Уэнояма. — Я тоже, откровенно говоря, плохо выражаю то, что думаю и чувствую на самом деле. И я безумно рад, что Мафую это понимает. Рад, что мой парень оказался достаточно сильным и смелым, чтобы принять меня таким и признаться самому. Рад, что за то короткое время, что мы вместе, он понимает меня настолько, что не нуждается в словах. Но тебе, по всей видимости, так не повезло? Ты поэтому решился поговорить именно со мной? — Нет! Я беспокоюсь о Мафую и только, как бы тебе это ни казалось со стороны, и…       Дверь резко распахнулась. На пороге стояли Шизусуми и Мафую. — Вы закончили? — тихо спросил Мафую. — Уэ-чи, нам пора на репетицию.       Верить в то, что, стоя под дверью, они ничего не услышали, было глупо. — Да, я сказал всё, что хотел, — Рицука бросил мимолётный взгляд на Хиираги. — Надеюсь, впредь ты будешь осторожнее со словами.       Он поправил лямки чехла на груди, фиксируя футляр с гитарой. Едва они отошли от студии, Рицука перекинул руку через плечо Мафую, чуть ближе притягивая его к себе. — Эй, чего ты? — раздался тихий, едва различимый шёпот, от которого сердце Рицуки гулко забилось. — Что? Что ты сейчас сказал? — Ты всё слышал. Пойдём давай, — буркнул он, отпуская его шею. Пока это была его максимальная громкость. Но скоро, совсем скоро он наберётся смелости и скажет всё как положено. Потом, как-нибудь в ближайшее время, он точно произнесёт эти слова вслух.       Шизусуми и вправду подошёл к двери далеко не только что. И, честно говоря, ему совсем не нравилось то, что он слышал изнутри. Но в тот же момент к студии подошёл и Мафую.       «Подслушивать нехорошо», — вырвалось тогда у Шизусуми.       Мафую безжалостно взялся за дверную ручку, но прежде чем нажать на неё, тихо добавил: «Не всегда то, что ты можешь подслушать, имеет отношение к тому, что человек на самом деле пытается сказать».       И к чему были эти слова? — О чём вы разговаривали? — спросил Шизусуми, переводя взгляд на друга. Кашима всегда был таким: он совершенно не умел лгать. Даже если ему казалось, будто врёт он мастерски, лицо в этот момент его безбожно выдавало. — Я пытался с ним подружиться, — буркнул Хиираги.Шизусуми закашлялся. Даже смотреть на друга не нужно было, чтобы всё понять: он безбожно врёт. — И не надо делать такое лицо! Это правда! — вскинулся Хиираги. — Я просто хотел узнать его получше. Ну и понять, что в нём есть такого, почему они так быстро… и что… — Я же просил тебя не лезть в его отношения. Вот что с тобой не так? Почему ты такой неуёмный? Почему тебе это настолько важно?       Кровь хлынула Хиираги к голове. Ему было всё равно. Абсолютно всё равно на слова Шизу! Но ведь Мафую уже встречался с парнем до этого, ему было гораздо легче принять свои чувства и сказать о них. А вот Уэнояма… Он ведь отрицает, что тоже нетрадиционной ориентации. Твердит, что ему нравится конкретно Мафую, а не парни в целом. Вот только и девушки у него никогда не было — он сам только что это признал. Почему тогда? Почему «такие» чувства вообще появились? Что их побудило? А может, Уэнояма просто боится признаться себе в том, кто он есть на самом деле, и потому ищет оправдания? Тогда этот разговор всё равно ничего не даст Хиираги, не поможет разобраться в себе и в том, что он сам чувствует. Ведь эти мысли пугали его до дрожи. Да и страхи у них с Уэноямой, кажется, были одинаковыми. Но глупо было не признать, что Рицука оказался храбрее. Или всё же его любовь к Мафую настолько настоящая, что признать её было совсем не страшно? Или всё-таки дело в пресловутой поддержке?       Они ведь с Шизусуми близки с самого детства. Может, всё дело в этом времени, проведённом вместе? Быть может, где-то здесь и спрятано это различие? Вдруг его чувства — это просто привязанность к самому особенному, близкому, родному человеку? Почти к брату? Но Мафую тоже его друг, и с ним он знаком даже дольше, однако… Нет, никаких «но». К Мафую он ничего подобного никогда не испытывал, и дело тут вовсе не в сложившихся обстоятельствах. — Я не лезу к Мафую. Не осуждаю его и не обвиняю, — тихо произнёс Хиираги. — Я просто… просто хотел понять: почему именно Уэнояма?       Шизусуми знал, что этот разговор рано или поздно произойдёт, а потому спросил сам. Он, по крайней мере, мог сделать это тактично — настолько, насколько подобный вопрос вообще мог быть тактичным. — Потому что он — живой.       Шизу бросил эту фразу небрежно, на самом деле передавая слова Мафую дословно. Но, судя по сдавленному хрипу друга, требовались пояснения: — Мафую сказал, что рядом с Уэноямой снова чувствует себя живым. Рядом с ним пустота в душе постепенно заполняется. С ним он не боится узнавать новое, проявлять чувства, о которых раньше даже подумать страшно было. С Рицукой он не боится говорить, не боится быть честным. Не боится его ранить... Мафую говорит, Уэнояма вообще не следит за тем, что произносит вслух и как это звучит. — А я подумал, что… — Хиираги прикрыл рот ладонью. Глупость... Какая глупость только что пришла ему в голову! Пальцы снова зарылись в волосы, взъерошив их, словно шерсть нашкодившего щенка. — Хиираги, я именно поэтому каждый раз прошу тебя не лезть к нему и не вмешиваться в их отношения, — мягко вздохнул Шизусуми. — Он помнит Юки, и ему по-прежнему больно. Ты же сам видишь, какой Уэнояма: шумный, грубый, эгоистичный. Но рядом с Мафую он в один миг меняется. Мне кажется, причина, почему Мафую полюбил именно его, как раз в том, что Рицука совершенно не похож на Юки. А значит, Мафую не относится к нему как к замене. Для него это новый этап жизни. И мне кажется, нам лучше туда не соваться. — Что?! Но мы ведь дружим с самого детства! Ты предлагаешь снова от него отвернуться? — Скула ныла после удара, но ещё сильнее болела душа. Хиираги и вправду всегда списывал всё на молчаливость Мафую. Но за то время, что они снова начали общаться, тот действительно изменился. И да, признавать правоту слов Шизусуми было чертовски неприятно. — Нет, я хочу сказать, что нам нужно перестать быть «друзьями детства». Перестать напоминать, что мы выросли в одном дворе, и заявлять какие-то права на его время и внимание только потому, что знаем друг друга дольше. Я предлагаю быть просто друзьями. Мы по-прежнему можем встречаться, ходить в гости, звать на концерты, поздравлять с праздниками и поддерживать друг друга. Но нужно прекратить навязывать своё общество и монополизировать его жизнь только потому, что у нас якобы есть на это приоритетное право.       Хиираги был с этим категорически не согласен. Ведь оставаясь тенью Мафую, он мог быть ближе и к Шизусуми. А если он отдалится от одного друга детства, то и второй со временем может захотеть сделать то же самое.       Время ведь идёт, и кто знает, какой ещё отпечаток оно оставит на страницах их жизней? Мафую встретил новую любовь, и она оказалась взаимной. Так кто сказал, что этого не может произойти и с Шизусуми? В школе, в колледже, на работе или подработке, на очередном концерте — да где угодно! Что, если Шизу встретит ту, которая ему понравится и подойдёт? Что, если Хиираги в этот момент не окажется рядом и не… не успеет? Слёзы снова удушливым комком подкатили к горлу. До признания другу было ещё бесконечно далеко — сначала Хиираши должен был осмыслить всё это сам.

***

      Ночью Хиираги Кашима никак не мог уснуть. В голове набатом стучало: «Не следит, что говорит, и не задумывается, что чувствуют при этом другие». — Придурок... — поглубже зарывая голову под подушку, злобно прошипел он. — Уэнояма, ты придурок!       Всё этот Рицука понимает! И словно специально старается ударить по больному. «…Если хоть кто-то не скажет, что чувствует, в глаза, все твои признания так и останутся лишь песнями». Кулак несколько раз гулко врубился в спинку кровати, а подушка услужливо замаскировала болезненный вой. Как? Как он может? Как такое вообще возможно?! «…Не следит, что говорит, и не задумывается, что чувствуют при этом другие». Как эти двое вообще могли сойтись? Что это за замысел вселенной?! «…Я понял, что люблю… страшно… Как меня воспримет… друзья… известно?.. Забыть?.. Мне повезло… человек… я нормальный… не осудит… единственным… поймёт…» Зубы намертво вцепились в простыню. Ещё немного, и эмаль раскрошится к чертям. Как же больно: душа, сердце, разум... Как же на самом деле невыносимо больно, ведь всё внутри него сейчас было не в ладах.       «Потому что он живой... пустота… в душе… заполняется… не боится… проявлять… подумать… говорить… ранить… не следит… произносит… звучит». Не помогает. Ему сейчас абсолютно ничего не помогало. Почему? Почему этот калейдоскоп вырванных из контекста слов так ранит? Почему они не дают покоя, раз за разом вбиваясь под кожу, словно сотни заноз? Колет, жжёт, нарывает... И самое страшное: «перестать быть друзьями детства». — Нет!       Куртка наспех наброшена поверх футболки, кроссовки надеты прямо на босые ноги. И вот он снова, он снова стоит под его окном.       Шизусуми никогда его не закрывал. Знал: если Хиираги не сможет войти сам, то начнёт колотить в стекло до тех пор, пока ему не откроют. Так что окно в комнату Шизу всегда было слегка приоткрыто. «Монополизировать… приоритетное право». Да, именно монополизировать! Оккупировать и держать оборону от всего мира и любых его посягательств. Шизусуми лишь делал вид, что спит. Ему не давала покоя излишняя откровенность Хиираги и Уэноямы, а ещё больше — то, что друг ему безбожно соврал. «…Если хоть кто-то не скажет, что чувствует, в глаза, все твои признания так и останутся лишь песнями». К чему вообще были эти слова? Ведь однозначно понятно, что речь шла о чувствах. Ладно, честным хотя бы с самим собой быть можно и нужно: речь шла о любви. Значит, существует кто-то, в кого Хиираги влюблён. Всё это время, используя Шизусуми как живой щит, он мысленно признавался в любви какой-то девушке? Стоп. Но тогда другие слова Рицуки теряют всякий смысл: «Я тоже не гей, так что не оправдывайся. Скажу тебе то, что сказали мне: любить — это нормально. Только твоему сердцу решать, кого именно: парня или девушку… Если позволишь страху управлять собой и своими действиями, не вини потом окружающих за непонимание».       В тот момент собственный страх Шизусуми услужливо подсказал, что честности и откровений с самим собой вполне достаточно. Всё только для того, чтобы не допустить даже мысли, что Хиираги может нравиться парень. То, что у друга есть симпатия к парню, может, и не так ужасно... Но только бы не к какому-то другому парню. Особенно когда ты сам понятия не имеешь, как сдержать собственные чувства. Не понимаешь, когда они успели стать такими, сомневаешься, достаточно ли они сильны. До смерти боишься, что они разрушат вашу дружбу, и ты утратишь последний шанс просто быть с ним рядом. Хотя бы как друг.       Хиираги, пробравшись в комнату, как обычно, хотел просто смотреть. Но он чувствовал: стоит ему прикоснуться к Шизу, и боль в душе хоть немного, но утихнет. Это как прикладывать лёд к ушибленному месту — самого факта удара и возможных последствий это не изменит, но хоть ненадолго станет легче. — Хиираги, иди домой, ночь на дворе, — тихо произнёс Шизусуми, не открывая глаз.       Но друг не сдержался. Он нырнул под одеяло. В этот момент Хиираги всё для себя понял и всё решил: он любит его и он ему скажет. Обязательно скажет. Не сейчас, конечно, и, может быть, не сегодня, но очень скоро. Да, «очень скоро» — это вполне конкретная дата, и она обязательно настанет. — Хиираги, отпусти, мне дышать нечем. И ты окно не закрыл, холодно же. — Я тебя согрею, не переживай, — пробормотал Хиираги. Его руки были обжигающе горячими, как и всё тело. Казалось, у него лихорадка — он буквально пылал, передавая это тепло Шизусуми. — Да не прижимайся ты так ко мне, Хиираги, — Шизусуми едва заметно коснулся замка их сцепленных пальцев. — Ты слышишь меня?       В ответ раздалось лишь тихое сопение и размеренное дыхание. Вот что значит положить голову на подушку и тут же уснуть. — Почему?.. Почему ты раз за разом меня не слышишь? — Шизусуми осторожно повернулся в его руках, моля все высшие силы, что привели Кашиму этой ночью к нему, только бы не разбудить друга. — Что я говорю неправильно, раз ты меня не слышишь? Что я делаю не так, почему ты меня не понимаешь? Почему ты со мной такой жестокий? Почему ты думаешь и заботишься о ком угодно на этом свете, кроме меня?       Он легко коснулся его щеки, едва заметно проведя самыми кончиками пальцев и пряча ладонь в чужих волосах. «Перестать быть друзьями детства…» А ведь на самом деле он хотел сказать не это. Точнее, это было далеко не всё, что он хотел выразить. Его губы совсем невесомо, почти неощутимо коснулись губ друга. Сколько ещё? Сколько он сможет вот так красть его поцелуи, пока на этих губах не появится чужой вкус, чужой запах, следы чужого присутствия? — Я не выдержу, если ты всё-таки решишься и признаешься ему, глядя прямо в глаза, — прошептал Шизусуми.       Он прижался своим лобом ко лбу друга в отчаянном, едином желании прочесть его мысли. — Я не смогу смотреть на ваши чувства. И не смогу больше тебя поддерживать... Так что нам и вправду пора становиться просто друзьями. Пусть эта дистанция хоть немного облегчит мою участь. Прости меня... И я люблю тебя, Кашима.