Коронованные

      — Давай! — он подначивает, не смущаясь. — Ты что, слабак?       Я перехватываю биту покрепче. Что, если ударить не по стеклу, а по его наглой морде? Стереть ухмылку, сделать что-то неожиданное. Но я знаю, он не удивится. Только рассмеется, запрокинув голову.       — Ты пьян, — вместо этого говорю я. Не знаю, сколько алкоголя в нем плещется.       — Ага! — радостно соглашается он. — А ты псих. И кто кого поведет домой?       Может, нас обоих задержит полиция, и решать не придётся.       Перехватив покрепче биту, я на выдохе с силой бью по стеклу витрины. Оно брызжет осколками к ногам, я слышу сигнализацию.       Мне стоило убить Адама, а не чертов здравый смысл.       Друг хохочет, хлопает по плечу и тянет за собой. Это магазин его отца, один из многих. Ему не нужно воровать, просто хочет досадить папочке. Тот прекрасно знает, чьи это проделки, бесится, но сделать с сыном ничего не может.       Такие как Адам плевать хотели на любые наказания и запреты. Весь мир, любые преграды для них как это стекло. Ударить покрепче, и ничего нет, только сверкают осколки в свете фонарей.       — Бежим, идиот!       Когда он взволнован, то называет меня словечками и покрепче. Он не имеет в виду ничего плохого. По большому счету, проявляет заботу и беспокойство. Иначе не умеет.       Адам тянет в переулки, прочь от магазина, от гудящих в стороне сирен. Как полиция приехала так быстро? Или это я на столько застыл?       Город проглатывает нас, и Адам знает его кишечник лучше многих. Уверенно ведёт грязными подворотнями и сияющий светом улицами. Кроссовки пачкаются в грязи, футболка липнет к спине от пота.       Город отрыгивает нас у парка. Уже поздно, ворота закрыты, но Адам даже не смотрит в их сторону. Цепляется за забор, легко подтягивается на руках и спрыгивает по ту сторону. Я кидаю ему биту, а потом лезу сам. Выходит не так ловко. Когда я отряхиваю руки от травы и подхожу к Адаму, он сидит на спинке лавочки, поставив ноги на сидение. Бита прислонена тут же.       Сигарету Адам успел докурить до середины. Протягивает мне, и я не отказываюсь.       В этом весь Адам. Подставить твою шею под возможный удар, а потом делиться всем, что есть у него самого.       А есть у Адама Лестера очень много.       Не сказать, чтобы он был так уж богат или его отец хозяйничал в городе — но достаточно, чтобы на лето мистер Лестер отправлял сына в путешествия по Европе, а миссис Листер регулярно летала в Ниццу, вроде как «по делам», откуда привозила Адаму подарки и вещи, которых не было ни у кого в школе.       Только я знал, как Адам это ненавидит.       Мы так и сдружились. Еще в пятом классе, совместно выполняли какую-то работу, а после уроков Адам не торопился и скривился:       — Не хочу домой.       Тогда я позвал его к нам на ужин. Моя мать не ходила в модных нарядах и не посещала косметолога два раза в месяц. Она работала в книжном магазине неполный день, готовила вкусный ужин, и мы собирались за столом все вместе, когда отец возвращался из адвокатской конторы.       Адам любил у нас бывать. Его дом и родителей я видел всего несколько раз, и этой стерильной брезгливости мне хватило на всю жизнь.       Теперь перед нами маячит выпускной, и Адам стал совершенно невыносим. Он гонит в своем желании напакостить отцу — или хотя бы привлечь внимание. Его слишком заносит на поворотах, и он тянет за собой меня. Я не уверен, что моих тормозов хватит на нас обоих.       Черт возьми! Да я биту в руках не держал до этого вечера!       Адам закуривает очередную сигарету и запрокидывает голову к звездам.       — Круто, если бы ты убил меня.       Я закашливаюсь дымом, Адам хрипло смеется:       — Нет, ну представь! Убил богатенького капризного мальчишку, не дав ему кому-нибудь навредить. Ты бы стал героем! Иначе я сам кого-то убью. Ну правда.       — Я бы стал убийцей, — ровно говорю я.       Адам слышит мою интонацию, опускает голову и смотрит с удивлением. Я спрыгиваю на землю, выкидываю окурок и сую руки в карманы.       — Я не буду больше в этом участвовать, — говорю я. — Не хочу нахрен знать, шутил ты сейчас или нет.       Он понимает, что я готов уйти — и больше не возвращаться. Не участвовать в его мелких пакостях отцу и уж точно не ступать на опасную дорожку саморазрушения. Я и так по ней потоптался. А меня вообще-то ждет колледж — Адама тоже, если он удосужится в него поехать. Возьмется за ум, а не за бейсбольную биту.       Я не готов убивать его или кого-то еще. А вот нашу дружбу могу. Потому что мои руки в карманах еще дрожат после той витрины. Потому что Адам обещал, что мы напьемся и всё, а потом потащил громить магазин.       Я ненавижу его за то, что он это делает. И себя за то, что поддаюсь.       — Эй, успокойся, — глаза Адама расширены. Он смотрит с удивлением, сигарета в его руке тлеет, столбик пепла растет. — Да пошутил я! Извини. Только не уходи.       И я понимаю, что в его глазах не удивление, а страх. Он не хочет оставаться в одиночестве. Он боится этого.       — Ладно, — бурчу я и плюхаюсь на лавку. — Но меня сейчас вырвет. Что было в твоей бутылке?       Адам хмыкает. Не отвечает, но понимает, что я хочу сказать. Поворачивается, чтобы я смог достать бутылку из его кармана. На самом деле, я не пьян, но сейчас мне точно нужно выпить.       — Я отведу тебя домой, — говорит Адам. — Как бы ни был пьян.