Коронованные

      Кэтрин привело домой письмо.       Летящие слова, будто трепещущие крылья бабочек. Такие тонкие буквы, будто Эвелина отражала в них себя, сама хрупкая и невесомая. Чернильные буквы порхали на дорогой веленевой бумаге с оттиском герба Кэмберли холла.       Сестра писала о том, что урожай в нынешнем году слаб, слуги работают и содержат поместье в порядке, дубы у южной стены разрослись, а призраки больше не избегают стоячей воды.       Последнее встревожило Кэтрин.       Первым порывом было написать Оливеру, их брату и хозяину земель после смерти родителей. Он изучал науки в Европе и предоставил младшей Эвелине следить за поместьем.       Оливер был далеко, а Кэтрин сама не знала, стоило ли беспокоиться. А она — всего лишь в трех часах езды от Кэмберли холла. Конечно, сначала муж был против, чтобы она отправлялась одна, а его пока не отпускали лондонские дела.       — Она моя сестра! — заявила Кэтрин. — Вдруг… вдруг ее болезнь вернулась?       Муж помрачнел, но согласился. Так что Кэтрин взяла с собой немного вещей, служанку, поцеловала мужа и сына и отправилась в Кэмберли холл.       Родные места встречали недружелюбно.       Почти от самого Лондона зарядил дождь, осенние листья на деревьях поникли и шелестели о крышу дилижанса. Чем дальше от города, тем чаще увязали колёса в грязи, и вознице приходилось двигаться медленно и делать круги, объезжая самые раскисшие дороги.       Поездка заняла все пять часов и ужасно утомила Кэтрин. Она даже перестала смотреть в окно и, когда дилижанс наконец-то остановился, скорее выбралась наружу, поникшая и потускневшая, будто те самые листья.       Стоило ей поднять голову, ее глаза удивленно расширились: поместье казалось не мрачным, а умытым дождем. Он всё еще накрапывал, но уже явно отпустил. Дом, где родилась и выросла Кэтрин встречал ее как блудную дочь. Как старого друга, с которым можно расстаться на десятки лет, а потом встретиться и болтать как ни в чем не бывало.       Сумерки сгущались, кое-где в доме горели огни, подсвечивая особняк изнутри. Дубы с одной стороны действительно разрослись и скреблись ветвями в окна второго этажа. От них до самых входных дверей вились красные листья дикого винограда.       — Как красиво, госпожа! — пискнула служанка.       Кэтрин кивнула и распорядилась отнести вещи в ее прежнюю комнату.       — Леди Кэтрин, как я рад вас видеть! Мы не знали, что вы приедете.       Садовник стянул шапку и кланялся Кэтрин, на его морщинистом лице отражалась неуверенность. Его жена работала тут экономкой столько, сколько себя помнила Кэтрин. Для нее неподготовленность комнат могла бы стать проступком.       — Всё вышло спонтанно, — сказало Кэтрин. — Предупреди всех, хорошо? И… где моя сестра? В доме?       — У озера была.       Кэтрин кивнула и решила сначала увидеть Эвелину. Оправив тяжелую юбку платья, Кэтрин зашагала в сторону озера. Вообще-то маленького заросшего пруда недалеко от дома, но все называли его «озером». Раньше оно было почище, Кэтрин даже помнила, как детьми они с Эвелиной и Оливером купались в нем.       Кэтрин была готова к чему угодно. Даже к тому, что простоволосая Эвелина голышом танцует на берегу или собирает листья в одной ночной сорочке. Первое подсказало воображение, а второе Кэтрин видела раньше.       Эвелина унаследовала болезнь матери, от которой та скончалась, когда дети были еще маленькими. Вскоре после рождения Эвелины, как рассказывали слуги, леди Кэмберли совсем сошла с ума. Ее тело нашли в одной сорочке среди могильных плит, где она любила танцевать в лунные ночи. Лорд приказывал запирать двери, но она всё равно как-то выбиралась. Тогда уже грянули заморозки, и бедняжка задубела до смерти.       Отец большую часть времени проводил в городе, и детей воспитывали няни, а позже гувернантки. Оливера отправили в частную школу, из которой он возвращался только летом. Кэтрин до сих пор не была уверена, любил ли их отец? Как он воспринял потерю матери? Она почти не знала этого человека.       Только он всегда следил, не появляются ли у детей признаки безумия. Когда Эвелина начала рассказывать о призраках и гулять ночами, он обеспокоился. Когда стало хуже, отправил ее в лечебницу.       Кэтрин тогда готовилась выйти замуж, она плакала и уговаривала отца, но это не действовало. Оливер устраивал скандалы и однажды пригрозил, что уедет и больше не вернется, если Эвелина не окажется дома.       Отец дорожил репутацией семьи, безумие им не нужно, особенно перед свадьбой. Но наследником он дорожил больше. Эвелина вернулась. Ей то становилось лучше, то она говорила только о призраках и феях.       Кэтрин вышла замуж и уехала два года назад. Старшая первой покинула родной дом, хотя, конечно, часто приезжала.       Брата и сестру она видела в последний раз четыре месяца назад, когда скончался отец от холеры, и все они собрались здесь. Пусть повод был ужасен, но все трое ощущали себя счастливыми, пусть и с привкусом горечи. Муж Кэтрин тоже приехал с ней, а годовалого Эдварда затискали дядюшка и тётушка. В последний вечер Оливер даже шепотом сказал, что, возможно, пройдет не так уж много времени, и у малыша появится кузен. Оливер собирался сделать предложение одной леди, как только закончит учебу.       Они с братом гуляли как раз у этого озера.       К ее удивлению, сестра казалась абсолютно в порядке. Она наблюдала за утками, затянутая в корсет и плотное платье. Обернулась и радостно улыбнулась при виде сестры.       — Кэти! Как я рада!       Эвелина обняла ее. Тонкая, хрупкая, она не казалась болезненной или слышащей голоса. Кэтрин невольно выдохнула.       — Идем в дом.       Они возвращались в особняк под руку, и Эвелина удивилась, с чего это Кэтрин решила приехать, но та легкомысленно соврала, что соскучилась по родным местам. Всё было хорошо, только у порога, прежде чем нырнуть в дом, Эвелина загадочно улыбнулась:       — Или тебя сюда позвали призраки.       Кэтрин решила задержаться на пару дней.       Собираясь в Кэмберли холл, она думала, всё будет просто. Если с сестрой что-то не так, Кэтрин сможет проследить за ней и напишет Оливеру. Если же всё в порядке, насладится тыквенным пирогом, долгими осенними прогулками в компании сестры и уедет домой.       На самом деле, всё оказалось сложнее.       В некоторые моменты Эвелина выглядела прелестной и юной. Она рассказывала о том, как управляется с делами и о самих делах поместья и земель. С застенчивой улыбкой говорила о последнем письме Оливера: он обещал, как только вернется, подыскать ей хорошую партию. Как полагала Кэтрин — но не говорила вслух — это будет сложновато, учитывая историю Эвелины с лечебницей. Но отец был достаточно состоятельным и оставил хорошее наследство. Оливер никогда не будет скуп на приданое для сестры, он желал Эвелине только лучшего.       В другие моменты Эвелина будто прислушивалась к шуму ветра и шелесту листьев. К голосам призраков, которые слышала в них. Она выдавала странные фразы, которые невозможно было понять. А потом снова переключалась, так что Кэтрин могло показаться, ей почудилось.       Она терялась и не знала, что делать. Несколько раз доставала бумагу и чернила за письменным столом, порывалась написать Оливеру, но не знала, что ему сказать.       Так пролетела неделя, пока не пришло письмо от мужа, в котором он сдержанно спрашивал, когда же она вернется. Кэтрин соскучилась и по нему, и по сыну, поэтому решила, что хватит. Как бы то ни было, Эвелина не делала ничего странного. Да пусть даже у нее видения! Это не опасно для нее и окружающих.       — Жаль, что уже уезжаешь, — искренне расстроилась Эвелина. — Я надеялась, ты задержишься подольше. Но я понимаю. Давай устроим пикник напоследок? А утром я сама посажу тебя на дилижанс.       Кэтрин считала, погода совершенно не подходящая для пикников, но расстраивать сестру не хотелось. Уже темнело, когда они вышли из дома, но Эвелина любила именно вечерние прогулки.       Кэтрин никак не ожидала, что они придут на кладбище.       Оно располагалось недалеко от особняка, ухоженное и аккуратное, хотя некоторые надгробия насчитывали пару сотен лет. Детьми они любили это место, потому что сюда почти не ходили слуги и от дома не видно. Никто не мог потревожить — прямо как мертвецов.       Эвелина вытащила свечи и зажгла их, достала любимый Кэтрин тыквенный пирог.       — Попробуй! Я сама приготовила.       Кэтрин куталась в шаль, ела пирог и думала среди теней надгробий, что поездка домой прошла не так уж плохо. Они проговорили некоторое время, потом Эвелина поднялась на ноги и посмотрела в сторону, на озеро.       — В детстве я думала, призраки не могут переходить стоячую воду.       Кэтрин чуть не поперхнулась остатками пирога.       — Теперь я знаю, что это не так, — Эвелина повернулась к сестре. На ее лице было странное возбуждение. — Ты понимаешь? Это же меняет дело! Призраки не ограничены ни временем, ни местом.       — Да на что они тебе сдались?       — Ох, Кэти… помнишь, мы любили играть в прятки? Однажды я спряталась в кладовку. Да-да, нельзя было, но это казалось волнительным. К тому же, я знала, что ни ты, ни Оли туда не полезете. Я плотно закрыла дверь. Ты знаешь, какая в кладовке темнота? А тишина? Абсолютные. Кажется, что ничего и никого больше нет. Есть только ты, твое дыхание и пустота. Я подумала, что так и выглядит смерть.       Кэтрин зябко повела плечами и ощутила дурноту.       — Кухарка видела, как я спряталась, и быстро открыла дверь, — продолжала Эвелина. — Я провела там не больше минуты. Представляешь? Тридцать секунд темноты, но мне казалось, я поняла, как будет выглядеть смерть. Ты станешь призраком и вокруг только пустота.       Эвелина опустилась к сестре, едва не задев свечи. Кэтрин ощутила странную боль в животе, а дыхание как будто перехватило. Она силилась сделать вдох, но забыла, как глотать.       — Но теперь я знаю, Кэти. Призраки остаются здесь и могут пересекать даже воду. Они свободны. И они всегда вместе. Не в одиночестве пустого дома, а рядом. Друг с другом.       Кэтрин зажмурилась и замотала головой. Она отказывалась верить, хотя боль в животе стала только сильнее. Подняться на ноги уже не позволяла слабость.       — Отец ждет тебя, Кэти. Тебе я дала большую дозу, чтобы всё прошло быстрее. Я посижу здесь с тобой. Подержу за руку, пока всё не кончится. А потом напишу Оливеру. Когда он приедет, мы наконец-то сможем быть все вместе. Навсегда.