Sileto et spera

Человечность и душа, которой наделил меня Бог, существовали, но, к сожалению, разбились со временем. Теодор Роберт Банди

      Я тебя люблю. Люблю тебя безумно, безгранично и порой безнравственно, когда мы оказываемся наедине. Я понял, что свяжу свою жизнь с тобой ещё при первом мимолетном взгляде на твои фото в социальной сети. Это было то самое чувство, которое описывают в диснеевских мультфильмах, о котором пишут романы, снимают кино, на основе которого совершают чудны́е поступки. Такое яркое, ослепляющее ощущение где-то глубоко в груди, что я ещё никогда не испытывал и больше, видимо, ни к кому не испытаю, ведь у меня есть ты.       Мне захотелось овладеть тобой сразу, ещё на первом нашем свидании, но ты желала казаться невинной и скромной, поэтому тактично перемещала мои руки со своих широких бедер на талию, а первый поцелуй от тебя я получил в щеку, потом ещё час проходив с отпечатком розовой губной помады на лице, не желая её смывать. Я пылал от страсти, поглотившей меня, хотел сделать для нас всё самое лучшее и весь две тысячи семнадцатый пахал до изнеможения на различных съёмках, получал свои законные деньги и завоёвывал тебя, конечно зная, что твоя симпатия ко мне далеко не из-за подарков. И однажды, одним холодным сентябрьским вечером, ты мне отдалась. После этого отношения только стали крепче: в том же месяце свои немногочисленные вещи ты перевезла ко мне, и с тех пор мы больше не расставались. Ты хозяйственная и заботливая девушка вот уже третий год подряд, и я иногда удивляюсь, через сколько мы прошли и почему, несмотря на все мои выходки, иногда чересчур глупые и обидные, ты все ещё со мной. Всё ещё моя.       Без преувеличения, никого в своей жизни красивее тебя я никогда не встречал. Низенькая, хрупкая, в меру сочная — я всегда утверждал, что худеть тебе не следует, а ты вечно не слушала и продолжала считать каждую калорию, вследствие чего заработала гормональный сбой, — ты всегда была моим эталоном женственности. Милое личико я был готов постоянно покрывать поцелуями: маленький курносый носик, большие тёмно-карие глаза, пухлые губы и милые детские щёчки, делающие тебя отличной от всяких инста-шлюх, коих я презирал всей душой. Ты любила доминировать во всём, в том числе в сексе, и я тебе с удовольствием поддавался, давая желаемое взамен на очаровательные стоны и одно лишь дозволение смотреть на тебя оголенную, дотрагиваться до тебя, целовать тебя. Твоё тело сводило меня с ума окончательно. Не могу не возбуждаться, когда думаю об изгибах соблазнительного тела, о всех мелочах. Я помню всё: и каждую, чёрную как смоль татуировку, и острые выпирающие ключицы, и небольшие пухлые груди с аккуратными розовыми ареолами вокруг сосков, и упругие ягодицы, по которым хотелось шлёпать жёстче и слышать твои умоляющие стоны громче, чем есть, чтобы соседи нас ненавидели. Ты очень любила ухаживать за собой самыми дорогими средствами, отчего постоянно пахла чем-то сладким, а твоя кожа была всегда безупречно гладкой и мягкой, как дорогой натуральный шелк.       Мне так нравилось, когда на твоей груди оставались багровые кровоподтёки после наших ночей, а ты постоянно злилась, потому что из-за моей «глупой прихоти» тебе приходилось либо носить закрытую одежду, либо ждать несколько дней, когда засосы немного сойдут и их можно будет замаскировать тональным кремом, чтобы появиться на фото или видео. А я настойчиво продолжал истязать тонкую кожу, что была чувствительна к каждому, даже самому лёгкому прикосновению, хотел показать всему миру, что ты моя, только моя, ничья больше и никто не может делать этого с тобой, кроме меня. Это было так красиво, что теперь каждый наш секс в ход шли зубы. Тебе было больно, но ты терпела, думая, что это лишь временный фетиш. Однако я захотел большего.       Постепенно навязчивая идея, сидевшая во мне долгие годы, вышла наконец далеко за пределы нашей семейной спальни. Моя заинтересованность в вопросах криминалистики тебя нисколько не смутила — я часто любил интересоваться совершенно разными сферами деятельности, в общем, был довольно любознательным. Странные поисковые запросы, которые я даже ленился гуглить в режиме «инкогнито» ты переводила в шутку и мы вместе смеялись надо мной, мол, вот, ты собираешься кого-то убить, Онешко?! Какая же ты глупышка, я удивляюсь твоей необразованности всё больше. Хотя я постарше на четыре года и даже сумел закончить ПТУ, в отличие от некоторых, ты же точно в зоне риска, Даша, как можно было этого не заметить после стольких восклицаний о проблемах насилия? Подсознательно я хотел, чтобы ты всё поняла и сбежала, сбежала куда угодно, подальше от меня, одержимого тобой. Но ты будто ослепла, а я останавливаться уже не мог. Твоя сумасшедшая любовь ко мне и нежелание открыть свои чёртовы глаза меня разочаровывали. Скоро я перестал ощущать к тебе, такой постоянно излишне эмоциональной, сочувствие, даже тогда, когда ты действительно была чем-то серьезно опечалена. Меня уже не впечатлял твой звонкий смех, твоя ослепительная улыбка, твой плач, и я не успокаивал нежными словами, не обнимал так крепко, как прежде, не отвечал поцелуем на твой поцелуй. Ты стала для меня живой куклой, а кукол часто ломают.       Так прошло несколько месяцев, за которые моя прежняя безграничная любовь переродилась в одно лишь безумное желание обладать твоим телом. В нашей жизни ничего не менялось, всё было ровно так же, как прежде: ты по прежнему эстетично красилась, изредка снимала какие-то разговорные видео на своём, если честно, пустом, полностью неинтересном канале, готовила вкусную, а главное, полезную — ты же за ЗОЖ, Даша, — пищу, убиралась в доме, ухаживала за собакой, пила кофе в дорогущих кофейнях со своими подругами и ещё, и ещё, и ещё куча всякой херни, которую делают большинство женщин при высоком достатке. Плевать, мне это неинтересно. Я был полностью поглощен съёмкой видео и новыми проектами, общением с коллегами, а по совместительству друзьями, и только вечером, на досуге, когда ты принимала долгую горячую ванну с пеной и бомбочками из Lush'а, я продолжал читать статьи о том, как правильно разделывать человека. Ты уже показала своё сущее безразличие к моей личности, так что можно было ничего не скрывать. Честно, я перестал понимать, что ты вообще ко мне чувствуешь. Пытался понять, искренне пытался, когда в порыве дикой страсти срывал с тебя махровое полотенце, под которым, естественно, скрывалась чистая нагота; когда прижимал твоё душистое, только что вымытое тело к себе, скользя языком по ключицам и по привычке кусая; когда ты толкнула меня на постель, а сама начала спускаться ниже, губами по моей курчавой груди, животу и достигая наконец, под мой хриплый стон, резинки нижнего белья. И всё равно я ничего не понимал. Словно злокачественная опухоль, та идея всё быстрее разрасталась, затмевая светлые чувства, когда-то поселившиеся глубоко в моей душе.       — Мы с мамой на следующей неделе поедем в Сосногорск на несколько дней, — ровным голосом сказала ты, осторожно поднимаясь с колен и надевая на бледное тело мою старую футболку. Я перевёл свой отрешенный взгляд от багрового заката, виднеющегося из нашего окна, на тебя, вопросительно уставился. Ты вдруг рухнула на подушку рядом, уткнулась мне в шею, тяжело дыша. — я не была там с тех пор, как мы переехали, а это лет пять, если не больше. Отпустишь?       — Как будто если я скажу «нет», ты меня послушаешь. Конечно отпущу, что за глупости, — прошептал я, чмокнув её в нос и услышав тут же тихий, расслабленный смех. Что ж, изображать любовь к друг другу у нас получается замечательно. Скоро ты совсем затихла, уснула прямо так: с мокрыми волосами и блаженной улыбкой на устах. Я, как заботливый парень, осторожно укрыл твоё прекрасное тело одеялом и ещё минуту, наверное, неотрывно любовался милыми чертами. Хочется задушить тебя прямо сейчас.       Сначала я был раздражён и раздосадован — очень-очень жаль, что ты ехала с матерью, а значит, с лишним, мешающим мне человеком. Повлиять на это решение мне совершенно не представлялось возможным, а значит, оставалось только в мыслях надеяться, что обстоятельства смогут измениться. И действительно, всего за пару дней до поездки ты с явной грустью в голосе за ужином рассказала, что Ольга Олеговна подхватила жуткую простуду с высокой температурой, что не хотела спадать даже от жаропонижающего. С диким трудом мне удалось сдержать свою широкую улыбку и я только искренне, насколько мог, посочувствовал, крепко тебя обняв и промолвив, чтобы ты передала ей мои пожелания о скорейшем выздоровлении. Внутри я только ликовал: бинго! Единственный человек, который мог нам помешать, был успешно устранён, а я даже не приложил к этому руку. Твоя мама была такой же простой и наивной женщиной, какой уродилась ты — у вас, это, наверное, семейное. Она души не чаяла в добром, богатом, перспективном спутнике единственной любимой дочурки и лишь с замиранием сердца при каждой нашей встрече тонко намекала о том, что пора бы уже нам жениться и завести детей. Как жаль, что этому теперь не бывать.       Духом я собрался уже давно, теперь оставалось лишь ждать нужного мне вечера и делать то, чего я так долго жаждал. Ты была немного расстроена тем, что придётся лететь одной, но менять билеты было уже поздно. Я с улыбкой подбадривал тебя, помогал собирать вещи в сумку и говорил, что может это и к лучшему — ты сможешь вдоволь наобщаться со старыми друзьями, посетить родные места и побыть наедине с собой. Ты легкомысленно соглашалась с ходом моих мыслей, даже не задумываясь, что я могу быть неправ. Дурочка. Скоро в чемодане оказалась последняя, такая необходимая тебе тряпка, и я не без труда смог его застегнуть. Последняя, во всех смыслах, наша совместная ночь прошла бурно, впрочем, такими были все наши ночи. Я все ещё наблюдал за тобой во сне — это уже вошло в привычку, — такой красивой, милой, даже не подозревающей о том, что завтрашний день станет последним днём твоей никчемной, никому не нужной жизни. Мне правда очень жаль, наверное.       Сегодня я проспал крепким сном почти до двенадцати, видимо, организм сам понимал, что силы мне очень понадобятся. Я по обыденности принял утренний контрастный душ: Власов вроде говорил, что это вредно, но от привычки, отточенной годами, избавиться было довольно трудно. С искренним наслаждением я опёрся о стену душевой, вдыхая тяжёлый влажный воздух и то ли со скорбью, то ли с облегчением понимая, насколько всё сегодня изменится. Быстро накинул свежую футболку со спортивками, прошел в сторону кухни, присаживаясь за обеденный стол и поглаживая большой ладонью ластящуюся к ногам собаку. Взгляд был неотрывно направлен на тебя — ты увлечённо возилась у плиты за завтраком, лишь на секунду с улыбкой на устах обернулась, пробормотала тихое «доброе утро» и тут же принялась переворачивать уже поджарившиеся с одной стороны творожные сырники. Электрический чайник громко пискнул, оповещая о том, что кипяток готов. Я лениво поднялся с места, первым делом же подошел к тебе сзади, слегка приобняв за талию и зарывшись лицом в недлинные, ухоженные волосы с приятным запахом каких-то трав. Ты шутливо, но настойчиво попросила меня не мешать готовить, и теперь мы оба были заняты делом. Я стоял рядом, разливая кипяток по двум большим кружкам, а минутой позже заваривая чай, тебе — ароматный зелёный рассыпной, себе — крепкий чёрный пакетированный. И так проходило каждое наше утро.       Весь день ты ни на минуту не присела отдохнуть перед недолгим, но изнурительным полетом, постоянно находилось какое-то дело: собрать камеру с объективами, потому что по глупости дала обещание подписчикам записать влог; упаковать в отдельную сумку кучу ухаживающих шампуней, гелей, кремов и другой чепухи, которая была так «необходима» для недельного путешествия; в последний момент куда-то запропастилась зарядка для телефона. Волей-неволей мне приходилось участвовать во всей этой напряжённой суматохе, помогая по мелочам, а суетиться я просто ненавидел. Ты видела, что сегодня я был не в духе, но наивно списывала это на тоску от предстоящей разлуки. На деле же в голове снова и снова прокручивался детальный план сегодняшних действий. Я совсем не волновался, но по телу все равно неустанно пробегала дрожь, а на лбу появлялась лёгкая испарина. Самолёт вылетал в семь пятьдесят, но уже в пять вечера ты села за туалетный столик, принявшись собираться — пунктуальности тебе, безусловно, не занимать. Слава всем богам, что после наших частых поездок заграницу аэрофобия прошла, и мне не приходится сейчас видеть раздражающих слёз, прижимать к себе маленькое тельце, шепча на ушко о том, что смертность в самолётах самая низкая.       — Юлик, возьми чемодан, пожалуйста! — крикнула ты из соседней комнаты, переодеваясь в дорогу. Нехотя пришлось встать с дивана, помогая тебе управиться с багажом. Я быстро перенес его в коридор и сам стоял там же, наблюдая за тобой, а в ногах путалась Бима, всё желающая, чтобы кто-то с ней поиграл. Ещё оставалось немного времени, поэтому ты стояла у огромного зеркала рядом с комодом: заплетала для удобства пару маленьких косичек из светлых непослушных волос и напевала себе под нос какую-то веселую песню, точно как маленький ребенок. Собственно, ты им и была. С любовью в глазах — той самой любовью, которая прочно укрепилась с первой нашей встречи в далёком мае, — я смотрел на тебя и в последние мгновения жизни.       Быстро зашнуровав белоснежные кроссовки, ты снова взглянула на отражение в зеркале, убеждаясь, что всё в порядке, но на милом личике ещё можно было разглядеть небольшой страх перед неизвестностью, ведь прежде ты никогда не летала без меня. Я наконец смог оторваться от стены, подошел поближе и аккуратно чмокнул тебя в лоб, приободряя. Прежнее волнение скрылось за широкой улыбкой куда-то вглубь сознания, на румяных щеках заиграли ямочки. Когда я наклонился к тебе, желая поцеловать в губы, ты в последний момент схватилась за свои любимые дорогие духи, без аромата которых не выходила из дома. Пару раз брызнула на свои ключицы, а в шутку и на мою шею, отчего, кажется, вся одежда тут же намертво впитала в себя сливочный запах сандала, такой «неженский», но обожаемый тобою. Когда оттягивать разлуку было попросту незачем, ты с нескрываемым удовольствием поддалась мне навстречу всем своим телом, желая слиться в прощальном жесте любви. Контур приоткрытых бледно-розовых губ стал ещё соблазнительнее, и я не смел больше задерживаться. Хрупкие ладошки легли на мои широкие плечи, настойчиво притягивая ближе. Своим маленьким носиком ты крепко, как никогда прежде, уткнулась мне в щёку, а сама аккуратно, словно боясь, что я вдруг отпряну, провела языком по моим передним зубам. Покрепче схватив тебя за талию, нежно настолько, насколько позволяли мои умения, я ответил, и тут же почувствовал, как ты доверчиво расслабилась в моих крепких руках. Эта минута, казалось, могла длиться вечность, настолько мы нуждались друг в друге. И когда я вдруг обвил руками твою шею, очерчивая её изящные изгибы, ты лишь соблазнительно простонала мне прямиком в губы, не раскрывая глаз.