Игрушка

Настойчивые поцелуи, возня с его телом – утро начиналось как обычно в последние много лет. Выплывал из сна медленно, вчерашняя охота и бессонные несколько ночей давали о себе знать, ну и возраст тоже, Джаред любил всегда поминать разницу в возрасте, когда Дженсен вот так настойчиво-бесцеремонно будил его. Не то, чтобы это ему не нравилось, честно сказать, уже не представлял иначе, а поворчать любил, пряча довольную улыбку, но Дженсена было не обмануть. Джаред лежал на животе, обняв подушку, раскинув ноги на всю немалую кровать, и чувствовал, как осторожно Дженсен впихивает ему внутрь скользкие от масла пальцы и ласково бормочет что-то огрубевшим от страсти голосом, потом сам потихоньку втискивается, нависает над ним, на руках, не хочет придавить, здоровый стал, мощный, чуть не шире Джареда в плечах, тяжёлый, но входит осторожно, ласково-прерывисто шепчет: – Джаред, Джаред… Какой ты… всегда буду тебя хотеть, слышишь? Джареда выкинуло вдруг резко назад, в прошлое, аж проснулся от ярких воспоминаний, обожгло прежней страстью, опалило, от тех же слов, тех же самых. Почти слово в слово повторил Дженсен то, что говорил тогда, давно, в замке отца – буду хотеть тебя всегда – и ведь так и есть, не проходит это его неутолимое желание, уж сколько лет прошло, изменились оба, особенно Дженсен. Может, совсем чуть-чуть успокоился, не так яростен и ненасытен, не так бешено ревнив, вырос в красивого, сильного мужчину, ровно таким стал, как видел однажды Джаред в своём озарении, уверенным, непобедимым в схватках, но иногда прорывалось наружу это его мальчишеское, прежнее, страстное – хочу, дай, моё. И восхищение прежнее, всё такое же, от него Джаред плавился и отдавался с такой же страстью, с какой Дженсен брал его, благодарный, любящий, умелый и ласковый, когда хотелось – и грубый, всякий, но всегда любящий. Дженсен особенно хорошо задел там что-то внутри, отозвалась-зазвенела во всём теле радость, страсть, Джаред охнул, заворчал: – Ох… Заездил совсем старика… Когда же ты угомонишься уже, любимец Дэе, ненасытный, ренава… Дженсен хмыкнул сверху, опустил голову, лизнул горячо между лопаток, стрелой пробежало по позвоночнику острое удовольствие, Джаред снова охнул. Дженсен через паузу, отвечал, медленно: – Старик… Тоже мне… Как клятву дал Дэе, забыл? Джаред закряхтел, заёрзал под сладкой пыткой, насадился поглубже, но Дженсен снова дразнил, уходил-мучил, да ещё продолжал говорить: – Не старишься с того времени. А всё ноешь… Оооох… Хорошо. Джаред, сожми… Да. Верно, не старился, но ворчать любил, какая разница, что они выглядят теперь как ровесники. Берегла Лирикана того, кто спас её Хранителя, вот и выходило, что болтовню его нервную, когда он спешил на помощь Дженсену, сжимая в руке талисман – птица приняла всерьёз и приняла его клятву, защитила, но и взамен потребовала немало. Жизнь его изменилась полностью, как и Дженсена – да и мир вокруг изменился, давно сгинул орден Туны и хитрец Риведек, умерла Омали, пережив законного супруга, лорда Эклза на несколько дней – разъярённый Ориген, когда узнал, что Многоцветная упорхнула, и не видать ему власти над четырьмя мирами, как своих ушей – сгоряча любовницу прирезал, а потом и весь замок спалил. Сам Ориген долго ещё охотился за талисманом и погиб в тот миг, как Лирикана показала ему кинжал. Джаред знал теперь, почему он сам не умер в пыточной, когда увидел, как Лирикана Дэе обратилась в кинжал, ведь Дженсен предупреждал – если увидишь его, это будет последнее в твоей жизни. Для обычного человека – для любого постороннего так и было, но не для Джареда - потому что за минуту до начавшейся бойни в пыточной Джаред дал клятву служить и защищать Дженсена, её хранителя, и её саму, и много там чего он обещал тогда в запале, может, коряво, но Дэе поверила и приняла клятву, а вот Ориген мало что знал о странном талисмане. Одно его влекло – тот, кто будет иметь его – заберёт власть над четырьмя мирами, на перекрестье которых стоял замок Эклзов. Вот тогда, в день смерти Оригена, Джаред узнал, почему бронзовый позеленевший крошечный талисман называют Многоцветной. Ориген взял в руки Дэе, недоверчиво нахмурился – это оно? Связанный, избитый, Джаред усмехнулся тогда и кивнул – да, оно. Ориген взревел: – Обманываешь! Этот бронзовый обмылок не может быть Многоцветной! Со всей силы шмякнул «обмылок» об пол, да не долетел он до пола – завис, и вдруг начал расти, разворачиваться, заполыхали яростным разноцветьем переливчатые, словно усыпанные драгоценными камнями крылья, гордо взметнулся венчик над головой невиданной птицы, клюв открылся, и Дэе запела – от её голоса все в огромной зале дворца замерли, застыли в нелепых позах, не могли шевельнуться, восхищение на лице Оригена сменилось ужасом, когда в лапах птицы появился меч, длинный, прозрачный, словно изо льда – Дэе перехватила его удобнее и бросилась в атаку. Она двигалась так быстро, что Джаред видел только тень, видел, как летят головы, как заливает всё вокруг кровью, потом вихрь остановился, прямо перед лицом Джареда, сложился снова в бронзовую безделушку и медленно лёг к нему на ноги. А потом в залу ворвался вооружённый отряд, со взбешённым Дженсеном во главе. Увидел Джареда, кинулся к нему, упал на колени, ощупал всего, орал – ты в порядке? Почему ты молчишь, Джаред, ответь! Джаред, что? Этот ублюдок ранил тебя? Порву, где… Увидел Дэе у него на коленях – посмотрел на труп возле трона – понял всё и кивнул – да, так и надо. Снова пристал – что, Джаред, что? Да, много чего было, и многое изменилось. Они повзрослели, изменились сильно, но одно осталось неизменным – как Дженсен смотрел на него, как желал его, как ревниво оберегал территорию, ничего не помогало, даже время, даже полная уверенность в любви Джареда, безграничная власть и сила. Как прежде, как в замке лорда Эклза, спокоен Дженсен был только тогда, когда Джаред находился в полушаге от него. Словно не мог дышать, жить спокойно, если не видел Джареда, не мог хоть взглядом обнять, и если уж откровенно, Джареду безумно нравилась и ревность Дженсена, и его пыл, и собственнические замашки, пусть не так ярко это всё проявлялось у него, как в юности, но по-прежнему здорово заводило, вот и сейчас завёл старую песню, трахает, до вспышек в глазах – сильно, хорошо, мощно ебёт и приговаривает: – Снова… Джаред, видел тебя… с советником, могу я тебя… попросить, без меня с ним не устраивать совещаний? Джаред стонал беспрерывно, доходя уже до сладких предоргазменных судорог, но вредный Дженсен притормаживал, и таяло-уплывало предощущение яркого удовольствия, Джаред зарычал: – Не останавливайся, сукин ты сын, не буду, не буду, обещаю, ренава, еби уже, не то найду, с кем… Запрещённый приём, Дженсен вспыхивал от одного намёка на «другого», вот и сейчас, вогнал со всего маху в него член, укусил за плечо больно, угрожающе рыкнул: – Нет. Не смей даже думать, ты мой. Мой, слышишь? Долбился, закидывая Джареда в мощный оргазм, и всё приговаривал: – Мой… Никому… Не отдам, мой. Выдохнул и сник, Джаред чувствовал, как беззвучно кончает Дженсен, так и не придавив его телом, висит на руках, оберегая, словно от всех закрывая собой, и нежно-нежно целует его в спину. Не сразу вынул обмякший член, ещё раз поцеловал-лизнул в спину и сказал буднично: – С добрым утром, Джаред. Джаред выкрутится на спину, обнял, прижал к себе – не сопротивляющегося, довольного, улыбающегося Дженсена, закрыл глаза и проворчал еле слышно: – Ага. С добрым. Как бы там ни было, а ещё немного поспать не будет великим грехом. Тем более, впереди ещё длинный, наполненный многими неотложными и важными делами день, которых всегда невпроворот у владык четырёх миров.