Ты у меня на цепи

      О Сану лежал на футоне, который любезно ему постелил Хан Джун в своей комнате прямо рядом со своей кроватью. Джун долго не укладывался, залипал в экран своего смартфона, Сану же начинал потихоньку выходить из себя из-за того. Свет, исходящий от экрана слишком ярко освещал комнату и не давал уснуть.       — Может, ты уже спать будешь? — раздраженно спросил Сану.       Джун боковым зрение посмотрел вниз, туда, где лежал Сану. Парень выключил свой телефон и убрал под подушку.       — Спасибо, — с прежним раздражением в голосе сказал Сану.       — Почему ты не можешь быть покладистее? — спросил Хан Джун, укутавшись толстым одеялом.       — Заткнись, — Сану чувствовал, как возвращается его собственный прежний нрав.       Этот худощавый парнишка действовал на нервы одним своим видом, одним своим присутствием. Казалось, что даже запах, который походил на тот, что исходил от Хан Джуна, дурил голову, вызывая неприятные ассоциации. Сану не мог временами понять, что на уме у его сводного брата. Слишком уж сильно его любила О Ынсо, а за что — неизвестно.       Хан Джун был мастером заговаривать мозги, но Сану не мог долго его слушать. Слишком уж это было невыносимо, но он часто наблюдал, как его мать «проглатывает» каждое слово пасынка, однако даже на него Ынсо могла пожаловаться. Джун был завсегдатаем гей-клубов, но никто не возражал, кроме матери, которая тряслась над ним, как над родным, боясь, что его обидят. Хотя вероятнее всего все могло произойти наоборот — Хан Джун мог кого-то обидеть, но чтобы его… Это невозможно.       — Скажи честно, — Хан Джун не планировал затыкаться, — ты так бесишься из-за хороших отношений между мной и твоей матерью? Ты ведь тот еще завистливый засранец.       Джун очень сильно отличался характером от своего родного отца. Если отчим Сану умел успокаивать, был чутким, то Хан Джун старался лишь подсыпать соль на рану, однако даже он обладал какими-то остатками человеческих чувств, но лишь немногие люди будили их в нем. Пока что единственным человеком, которым он дорожил, была О Ынсо. Джун сам не понимал, почему, может, потому что их характеры в чем-то схожи? Он так считал.       С одной стороны, так и должно было случиться, ведь О Ынсо сама такая же, как и Джун, но с другой стороны Сану очень сильно хотел оказаться на месте своего сводного брата. Попытка превратиться в безжалостного манипулятора, который может временами натягивать маску доброты, не принесла плоды. В отличие от Хан Джуна Сану обладал большей вспыльчивостью, которая временами не давала держать фальшивую маску слишком подолгу на лице.       — Хочешь секрет расскажу? — спросил Хан Джун. На лице его всплыла интригующая улыбка, которую О Сану не видел, но почему-то почувствовал нутром, услышал ее в его голосе.       — Не хочу, — буркнул Сану и перевернулся на другой бок.       — Не хочешь — как хочешь, — расстроенно проговорил Хан Джун и, отвернувшись к стенке, закрыл глаза.       О Сану знал Хан Джуна достаточно, чтобы понять: этот секрет не подразумевает под собой ничего хорошего, поэтому ему вообще ничего не хотелось знать о нем, особенно сейчас, когда на душе и без того кошки скребут.       Бархатная коробочка лежала в кармане кофты О Сану, которая висела на стуле недалеко от матраса, на котором он лежал. Блондин надеялся, что именно она поможет ему снова увидеться с Юн Бумом.       …       Сану проснулся от того, что кто-то очень осторожно постукивал его по колену. Он открыл глаза и увидел рядом сидящего Хан Джуна, который держал в руках открытую красную бархатную коробочку. Сану резко вскочил и потянулся за ней, Джун резко отодвинулся назад и, с неприкрытым возбуждением наблюдая за реакцией Сану, спросил:       — Для кого они?       — Отдай сейчас же, — О Сану оскалился и был готов прямо сейчас на месте придушить сводного брата.       — Неужели для того парнишки? — его взгляд становился ненормальным, он смотрел на О Сану, как на жертву своих интриг. — Я-то думал, что наш Сану вполне себе гетеросексуален.       — Отдай их мне, — он игнорировал слова Джуна.       — Даже отрицать не станешь? — русоволосый парень закрыл коробочку, но обратно О Сану ее не вернул. — А ты знаешь, что твой «возлюбленный» в моих кругах довольно известная личность?       — Хан Джун, ты сейчас нарвешься, — Сану поднялся и стал приближаться, к сидящему на полу брату.       Парнишка протянул Сану коробочку и, резко сменившись в настроении, сказал:       — Просто пошутил! Не бери в голову, — Хан Джун улыбнулся, обнажив белые ровные зубки.       О Сану знал, что этот придурок не шутил. Ему было все равно. Он забрал коробочку, положил ее обратно в карман кофты.       «Нет, наладить отношения с ними — это выше моих сил» — подумал Сану и стал быстро одеваться, накинув сначала кофту на футболку, в которой спал. Отыскав джинсы, которые он вчера небрежно кинул в шкаф своего брата, надел их и выбежал из комнаты. Хан Джун пошел следом за ним.       — Ты чего? Занятия же еще не скоро, — говорил худощавый парнишка.       — Мне надо домой, — наспех ответил Сану.       Оказавшись в коридоре, он быстро обулся и добавил: — Передай родителям, что я извиняюсь.       Когда Сану вышел из дома, Хан Джун, ухмыляясь, покачал головой и тихо сказал: «Так забавно».       О Сану нашел на ощупь ключи от машины в кармане джинсов и, нажав на них одну из кнопок, сел внутрь. Закрыв за собой дверь Сану издал оглушительный крик, в который вложил весь тот скопившийся гнев и ярость, нуждающиеся в освобождении. Убить Хан Джуна казалось лишь малым избавлением от той боли, что он испытал за все время. За два дня чаша терпения переполнилась. О Сану не мог поверить, как он вообще смог переварить оскорбления матери и ссору с Юн Бумом. Сводный брат только подлил масло в огонь.       Парень в ярости колошматил кулаками руль автомобиля и, вцепившись в него ногтями, пытался поцарапать, но делал только себе больнее. Лунка ногтя на одном пальце отслоилась. Сану не мог перестать кричать, надеясь, что с этим воем уйдет все то, что причиняло боль.       Увидеть Юн Бума хотелось нереально. Прямо сейчас подъехать бы к его дому, попытаться заговорить.       Сану достал сотовый из кармана. На часах была половина седьмого утра. Было время еще заехать домой, чтобы умыться и переодеться.