Распустившиеся лотосы, сплетённые корни

Каждое утро главы клана начиналось одинаково. Цзян Чэн просыпался с первыми рассветными лучами, проникавшими в открытое в любое время года окно. Открывал глаза, ещё лёжа в кровати, смотрел на мягкие складки балдахина, пока закрывавшие его от остального мира, и собирался с силами. До того, как он откинет занавесь и выйдет в галдящий безумный мир, оставались считанные минуты. Иногда хотелось, чтобы они растянулись на года. Как сегодня. Цзян Чэн аккуратно повернулся на бок, лёг щекой на сложенные руки, чтобы точно не распустить их и не потревожить спящего рядом человека. У него оставалось несколько секунд, и он тратил их на то, чтобы смотреть. Так долго, как мог. В Пристани Лотоса Лань Хуань не просыпался ровно в пять. Особенно долго он спал, отдыхая от ночных забав, когда превращался из Цзэу-цзюня в самого себя: страстного, отзывчивого, сдавшегося любви человека, щедрого на то, чтобы этой любовью делиться. Сейчас он, обнажённый и тёплый, спал в постели Цзян Чэна, и свободные длинные волосы идеальной волной разлились по подушке и плечам. Цзян Ваньинь улыбался. Никто и никогда не видел его лица таким, как за полупрозрачным балдахином кровати. Здесь он был Цзян Чэном, выцарапавшим, выгрызшим у несчастий своё счастье. Лань Сичэнь видел и лучше всех знал, насколько драгоценными были эти улыбки. Это были улыбки для Лань Хуаня, и они хранились в самых сокровенных уголках его сердца. В рассветных сумерках молочная кожа Лань Хуаня отливала розовым, сотнями оттенков, как на самом прекрасном лотосе. Губы приоткрылись, а чёрные полукружия пушистых ресниц оставляли под глазами лёгкие тени. Цзян Чэн не смог удержать руки. Осторожно и едва касаясь, он провёл кончиком пальца по лбу Лань Хуаня, очертил горбинку носа, коснулся выемки над верхней губой. По лицу Лань Хуаня прошла небольшая тень, и Цзян Чэн убрал руку, продолжая просто смотреть. Последние секунды от отпущенных на утренние секреты минут стремительно таяли. Цзян Чэн, понемногу превращаясь в Цзян Ваньиня, откинул полог и сел на краю кровати, с довольной улыбкой осмотрев беспорядок, который они устроили прошлым вечером. Пурпурные и небесно-голубые одежды смешивались и сливались на полу, словно волны в шторме. Цзян Чэн поднял их и аккуратно сложил у входа, чтобы пришедшие слуги не потревожили сон Лань Хуаня. Приняв ванну, Цзян Ваньинь облачился в привычный наряд клановых цветов, уложил волосы в простой пучок, закрепил невыразительной заколкой. Цзыдянь скользнул на пальцы, пощекотав кожу приветственными искрами — за ночь успел соскучиться по хозяину. Саньду, лежащий на подставке, со звоном отправился в закреплённые на поясе ножны. Цзян Ваньинь готов был сделать этот день своим. Но напоследок он осторожно подошёл к кровати и чуть отвёл в сторону край балдахина, чтобы посмотреть на сладко спавшего Лань Хуаня. Во сне он сдвинулся в центр кровати, закинул руку на подушку Цзян Чэна, и от его движений одеяло сползло до пояса, открывая вид на белоснежную кожу, раскрашенную следами зубов и засосами. Самый яркий красовался на шее, там, где Цзян Чэн сцеловывал пульс на бившейся жилке, и Лань Хуань, открываясь ему, запрокидывал голову, позволяя терзать себя голодному за месяцы разлуки любовнику. Цзян Чэн прогнал опалившие всё тело воспоминания и с тихим вздохом тоски, начавшейся ровно с той доли секунды, когда занавесь скрыла от него Лань Хуаня, вышел из своих покоев. Пристань Лотоса цвела. Аромат распускавшихся лотосов стоял над зданиями и мостами густым маревом, цветущие деревья накрывали его сверху лёгким запахом своих лепестков, и всё вокруг было идеальным фоном для любви. Но только самой любви пока было не место. Цзян Ваньинь осмотрел всё тяжёлым взглядом, становясь самим собой, кивнул встречавшим его слугам, принёсшим новости, и сразу направился в тронный зал. Времени на завтрак не осталось. В зале уже ждали приехавшие к открытию ворот незваные, но важные гости. В заклинательском мире после гибели Цзинь Гуанъяо изменилось всё и ничего. Гибель Верховного заклинателя из рода Цзинь нисколько не была похожа на казнь Верховного заклинателя из рода Вэнь. Почти никаких изменений она с собой не принесла — если не считать те перемены, что случились с действующими лицами той истории. Как и после гибели Вэнь Жоханя, среди заклинателей возвышались те же четыре клана, но теперь иначе. Орден Цзинь, во главе которого встал Цзинь Лин, могущества, основанного на богатстве, не потерял. Кто-то насмешливо встретил юного и неопытного заклинателя, по воле судьбы занявшего место, не набравшись должного опыта, но насмешки разбивались, как волны о скалы, когда рядом с Цзинь Жуланем стояли его дяди. Цзян Ваньинь и Вэй Усянь — были ли более веские причины для недовольных говорить о своём недовольстве всё тише с каждым месяцем? Орден Лань, давший миру нового Верховного заклинателя, своим величием не кичился, сохраняя присущие ему скромность и быт. Нерушимый столп заклинательского мира, непокорённый и набравший новую силу, он держался на своей репутации, слове Цзэу-цзюня и славе Ханьгуан-цзюня. Был ли кто-то среди заклинателей всех мастей, кто мог бы оспорить место ордена Гусу Лань? Орден Не, к главе которого все начали относиться с оправданной опаской, возвысился сильнее, чем даже при Не Минцзюэ, и никто больше не рисковал вспоминать, что когда-то Не Хуайсан был неудачником-Незнайкой, прятавшимся за спинами брата и его побратимов. Слава о его уме и коварстве опережала истину на годы вперёд, и теперь к Не Хуайсану шли на поклон чаще, чем к его брату. А орден Цзян, особенным образом оказавшийся в центре пересечения трёх других кланов, неожиданно даже для своего главы стал теневым средоточием всей заклинательской жизни. Цзян Ваньинь, сохранивший и преумноживший в десятки раз могущество и величие своего ордена, был дядей и наставником главы Цзинь. Его брат был тем самым Старейшиной Илин и спутником жизни Верховного заклинателя. Злые шепотки про обрезанные рукава умирали, больше никогда не рождаясь, заменялись на искреннее, хоть и с оттенком страха, уважение. Не Хуайсан, вошедший в полную силу, был соучеником Цзян Ваньиня, и их отношения после пережитых вместе испытаний становились всё глубже, потому что оба слишком ценили ум и опыт друг друга, оба хранили горечь самых болезненных потерь. Про нежную дружбу, возникшую между Саньду Шэншоу и Цзэу-цзюнем, если кто-то и хотел посплетничать, то не смел. Домыслы и слухи были настолько глупыми и непохожими на реальность, что никто не готов был в них верить. Цзян Ваньинь был втайне этому рад. Его выстраданное счастье требовало только тишины и свободы. После всех потрясений, перевернувших и вновь поставивших на ноги заклинательский мир, никто уже не удивлялся тому, что в первую очередь менее сильные кланы шли именно к Цзян Ваньиню, а лишь потом к Ханьгуан-цзюню или другим кланам. Лань Ванцзи оставался последней вершиной, и до него добирались только по самым важным поводам, по обычным же вопросам обращаясь к Цзян Ваньиню. К счастью, это устраивало всех. Особенно Вэй Усяня, с которым Верховный заклинатель странствовал по миру, оказываясь в тех местах, где творился хаос. — Они же его боятся, — объяснил однажды Вэй Ин, оставшись наедине с братом и привезёнными в подарок кувшинами «Улыбки императора». Лань Ванцзи ровно в девять покинул их, чтобы в гостях отдохнуть от ежедневных проблем. — Помнишь, как орден Яо не поделил охотничьи угодья с этими мелкими… Лю и Сы? Ты советовал Яо по-тихому поделить земли на четыре части, оставив две себе, а Лань Чжань, когда Яо прибежал к нему, всё выслушал и велел отдать полностью, потому что так было честно. Ну вот. Не удивляйся, что они идут к нему только в самом крайнем случае. Лань Чжань слишком правильный, это их пугает. Цзян Ваньинь визитам заклинателей от мала до велика уже не удивлялся. Как не удивился тому, что в зале его ждал тот самый Яо, а с ним — те же самые Сы и Лю, главы кланов средней руки. Они явились выразить своё “крайнее неудовольствие” из-за того, что клан Яо продолжал охотиться в угодьях, которые сам Ханьгуан-цзюнь определил в наделы другим кланам. — Но, позвольте! — Тут же закричал Яо. — Эти угодья с начала времён принадлежали моему Ордену. Всегда жители тех мест приходили к нам искать защиты и помощи. И если уважаемые главы Лю и Сы не справляются с возложенными на них Верховным заклинателем обязанностями, так не стоит ли лишить их и прав на эти земли? У Цзян Ваньиня запульсировала жилка на виске. Он на мгновение прикрыл глаза, справляясь с первым приступом гнева, и пожалел, что не позавтракал. Беседа обещала быть долгой. В одном Цзян Ваньинь был прав с самого начала. Едва начавшись, разговор перетёк в обвинения, а дальше и в угрозы. Главы маленьких кланов, зная, что за них однажды вступился сам Ханьгуан-цзюнь, ни в чём не уступали наглому Яо, который так и метил вывести свой орден в великие. Он и ещё глава Оуян делили пятое место в списке самых могущественных и влиятельных кланов, но между первой четвёркой и ими разница была, как между скаковыми жеребцами и пожилыми ишаками. Всем хотелось возвыситься, всем хотелось оказаться ближе к пылающему солнцу могущества, и то, что на пути у средних кланов стояли всё те же Лань, Цзян, Не и Цзинь, заставляло искать иные пути. Например, притеснять мелкие кланы, едва выбившиеся из деревенских, не ставить ни во что бродячих заклинателей, а то и исподтишка нападать на ровню. Малоизвестные ордена глупцами тоже не были, знали, какая опасность грозила им со стороны других заклинателей, но чувствовали свою силу, потому что знали одно — что бы ни случилось, Верховный заклинатель всегда будет на стороне истины. Цзян Ваньинь в Верховные заклинатели не метил. Лань Ванцзи он не завидовал, потому что понимал, как тяжело ему было одновременно нести бремя власти и быть спутником Вэй Усяня. По последнему поводу Цзян Ваньинь соболезновал ему больше всего. Скандал же набирал обороты, заставляя Цзян Ваньиня терять самообладание. Сейчас он мог бы готовиться к ночной охоте. Сейчас он мог бы тренировать молодняк, заставляя испытывать пределы своих возможностей и преодолевать их, чтобы быть достойными нести девиз ордена Цзян. Сейчас он мог бы украсть Лань Сичэня из своих покоев и увезти в тихую лотосовую бухту, чтобы вдоволь насытиться его обществом и им самим. Но вместо этого Цзян Ваньинь слушал препирательства трёх заклинателей и коварно планировал вызвать сюда Ханьгуан-цзюня. Это было бы лучшим решением… — Приветствую главу Цзян, — раздалось от порога. Цзян Ваньинь в возникшей тишине с затаённой улыбкой встретил появление Лань Сичэня в тронном зале. Вряд ли ещё кто-то бы понял, но Цзян Ваньинь не мог отвести глаз от изящного Лань Сичэня, шедшего к его трону в драгоценном ханьфу с замысловатой вышивкой. Цвет верхних одежд был привычен, Лань Сичэнь всегда выбирал небесно-синий, цин или бирюзу, как сейчас. Но под верхним халатом на нём был надет бледно-лиловый, лишь на несколько оттенков светлее, чем тот, что носил Цзян Ваньинь. В груди запылал пожар силой в несколько солнц. — Приветствую главу Яо, — церемонно поклонился Лань Сичэнь вставшему ему навстречу пугающе замолчавшему мужчине. — Приветствую главу Сы, приветствую главу Лю. Он поклонился каждому, с любезной улыбкой принял ответные поклоны изумлённых его появлением заклинателей. — Цзэу-цзюнь, как приятно видеть вас в добром здравии, — прокряхтел Яо. — Стоит ли ожидать Ханьгуан-цзюня? Цзян Ваньинь встретил насмешливый взгляд Лань Сичэня. — Ханьгуан-цзюнь отправился на юг. Если глава Яо желает с ним встретиться, то может найти его у горы Хошань. Глава Яо чуть не подавился воздухом, узнав, как далеко забрался в своих странствиях Лань Ванцзи. Это же и придало ему сил для нового витка спора, и все собравшиеся поняли это. — Уже полдень, — не дав ему снова открыть рот, произнёс Лань Сичэнь. — Возможно, господа главы кланов желают обедать? Один глава клана точно желал. Он посмотрел на Лань Сичэня столь благодарным и влюблённым взглядом, что это не укрылось от гостей. — Кхм, что ж, предложение Цзэу-цзюня столь своевременно… Лань Сичэнь снова улыбнулся, но проделал это столь искусно пугающе, что глава Яо счёл за лучшее замолчать. Повинуясь знаку Лань Сичэня, слуги внесли низкие столики и поставили их перед собравшимися. Цзян Ваньиню пришлось сойти со своего трона и занять место рядом с гостями. Следом на столиках появились закуски, основные блюда, и Цзян Ваньинь, стараясь не показывать голода, степенно ел, чувствуя, как переполнявший его гнев понемногу остывал. Только к десертам он увидел, что всё это время Лань Сичэнь лишь медленно пил чай, наблюдая за его обедом с нескрываемой улыбкой. — Глава Лань ничего не ест, — снова опередил Цзян Ваньиня глава Яо. — Я тревожусь о его самочувствии... Он уставился на Лань Сичэня, и постепенно краска сошла с его лица. Сидевший чуть наискосок Цзян Ваньинь понял, на что именно так невежливо уставился Яо. На шее Лань Сичэня был тот яркий след, которым Цзян Ваньинь любовался этим же утром. Высокий воротник закрывал ровно половину, и налившийся кровью укус выделялся вызывающим багрянцем. Глава Яо, поняв, что его действия заметили, отвернулся и снова взялся за трапезу, излишне жадно поглощая десерт. Когда слуги унесли тарелки и столики, Цзян Ваньинь занял трон, прогнав желание расположиться чуть вольготнее после сытного обеда. Лань Сичэнь, читавший его, как открытую книгу, улыбнулся. Сидя чуть в стороне от основных дебатов, он лишь изредка тихо вздыхал или прикрывал глаза, не вмешиваясь в разговор. Вид его был необъяснимо сосредоточен, даже отстранён, вызывая у Цзян Ваньиня беспокойство. Главы трёх кланов то и дело бросали на Цзэу-цзюня вопросительные взгляды, надеясь втянуть в свои дрязги, но Лань Сичэнь мягко и непреклонно отсекал их поползновения. Беседа, больше похожая на скандал, пошла на восьмой виток. После обеда Цзян Ваньинь несомненно стал с большим радушием относиться к миру, но всему были пределы. Цзыдянь едва заметно заискрил на руке, Цзян Ваньинь крепко сжал край деревянного лепестка лотосового трона, чтобы удержаться от гневного восклицания и того, как бы ненароком не обидеть глав кланов неосторожными взмахами кнута. Желание пустить Цзыдянь в ход становилось нестерпимым. Именно здесь на выручку и пришёл Лань Сичэнь. — Господа, если позволите вмешаться… — тихо начал он, и тут же сгустилась тишина. Возражать Цзэу-цзюню никто не смел. — Ваши аргументы я слышу в третий раз. Если вы так ошибочно трактуете решение Верховного заклинателя, возможно, стоит попросить его повторить? Мастерским ударом Лань Сичэнь пресёк все возможные возражения. И если Лю и Сы были полностью согласны с его предложением, то Яо едва не задохнулся от негодования. Увидев это, Лань Сичэнь продолжил: — Предлагаю уважаемым господам ровно через неделю посетить Гусу Лань. Я предупрежу брата, чтобы встретил вас со всем возможным радушием. Мягкая сила, сквозившая в словах Лань Сичэня, добрая улыбка, о которую можно было порезаться — и глава Яо проглотил все свои возражения. Лю и Сы победно улыбнулись друг другу. Напрашиваться на строгий взгляд Ханьгуан-цзюня, узнавшего, что его вердикт оспаривали, не хотелось никому. Яо знал об этом едва ли не больше всех. — Благодарю главу Лань за столь любезное приглашение, — Яо глубоко поклонился Лань Сичэню, презрев тучное телосложение, и сделал это довольно изящно. — Не стоит беспокоить Ханьгуан-цзюня по такому пустяку. Думаю, мы достаточно обсудили это между собой и главой Цзян. Он поклонился уже Цзян Ваньиню. — Решение Ханьгуан-цзюня и советы главы Цзян услышаны. Лю и Сы, понимая, что остались победителями там, где уже не ожидали, поклонились тоже. Задерживаться не было смысла, и они покинули тронный зал. Цзян Ваньинь, устало вздохнув, откинулся на спинку трона и закрыл глаза. Тихие шаги Лань Сичэня заставили его собраться с силами и ответить на нежную улыбку. — Спасибо. Лань Сичэнь протянул руку и мягко коснулся щеки Цзян Ваньиня. — Тебе была нужна поддержка. Цзян Ваньинь поцеловал его пальцы, чуть дрогнувшие от прикосновения губ. — А мне был нужен ты. Лань Хуань улыбался уже не нежно. В глазах его горели огни, которые испепеляли Цзян Чэна, стоило их только увидеть. Томление зародилось в груди, понемногу растеклось на всё тело. Дыхание стало поверхностным и горячим, едва Лань Хуань посмотрел на него сверху вниз. — Почему ты не остался отдыхать? Лань Хуань встал напротив, и теперь Цзян Чэн сжимал коленями его ноги, теряясь в вернувшемся желании так, будто был глупым юнцом, столкнувшимся с подавляющим великолепием Первого Нефрита клана Лань. Давно забытые, казалось, ощущения, нахлынули с новой силой. Ему до сих пор не верилось, что тот, кто казался самым недостижимым и возвышенным, уже год, пусть и в короткие встречи, делил с ним постель, смотрел в ответ с не меньшей страстью и желанием. Цзян Чэн старался не думать о том, что был этого не достоин. Лань Хуань был слишком честен, чтобы жестоко обмануть. Ни в его словах, ни в его действиях никогда не было лжи. Однажды признавшись, что любит, он никогда не давал повода в себе усомниться. Цзян Чэн был влюблён, как безумный, и Лань Хуань отвечал ему тем же. Как сейчас, когда стоял напротив, чуть прикусив нижнюю губу, и иногда прикрывал глаза, будто боролся с чем-то внутри, но никак не мог одолеть. — А-Чэн, — позвал он. Цзян Чэн оторвался от любования и так же тихо спросил: — Что? — Я очень скучал по тебе. Сил сдерживаться больше не было. Цзян Чэн схватил Лань Хуаня за бока, дёрнул на себя, а тот немного болезненно застонал. — Я сделал больно? — Цзян Чэну хотелось отгрызть себе руки по локоть, за то, что не смог сдержаться. Он смотрел в сведённые у переносицы брови Лань Хуаня и думал, как искупить вину, когда тот вдруг тихо хмыкнул и едва слышно сказал, будто отвечая на собственные мысли: — Всё же вытекло. Загадки так и сыпались из Лань Хуаня, но отгадывать их у Цзян Чэна не было возможности. Мозг и без того слишком кипел от его близости, от того, как хотелось до дня расставания запереть Лань Хуаня в спальне и раствориться в нём без остатка. — Что?.. Лань Хуань с нежной насмешкой посмотрел на него, а затем сцепил руки за его шеей и аккуратно сел ему на бёдра. Под ладонями Цзян Чэна оказалось несколько слоёв шёлка, скрывавшего самое желанное тело, и мечтал он только о том, как разорвёт одежду в клочья, освободив для взгляда изящную фигуру, расписанную кляксами укусов по молочной коже. Лань Хуань перехватил его правую руку, чуть сжал запястье и уверенно повёл вниз. Цзян Чэн задохнулся от осознания, что именно он делал среди бела дня в тронном зале собственного ордена, и возбуждение, до того искрившее где-то в затылке, молнией прошило всё тело. Он потянулся рукой под разведёнными полами одежд Лань Хуаня, скользнул ладонью по гладкому шёлку нижних штанов и наткнулся на что-то… На шёлке было пятно, и оно становилось тем больше, чем дольше Цзян Чэн держал ладонь под промежностью Лань Хуаня. Пальцам было тепло и скользко, и аромат густого масла из-под распахнутых одежд становился всё гуще. Для того, чтобы что-то сказать, Цзян Чэну пришлось пережить новый разряд возбуждения, ударивший по телу, собраться и открыть наконец глаза. — Ты… В тебе… — и всё равно получалось ужасно. Он словно забыл человеческую речь, на языке оставались только стоны и скулёж, когда он пытался представить, что именно сейчас ему давали ощутить. — Я скучал, — улыбку Лань Хуаня уже никто бы не назвал милой. От неё на несколько чжаней разило коварством. — В тебе… масло? — нашёл силы довести вопрос до конца Цзян Чэн. — Очень много, — протяжно выдохнул Лань Хуань, — так много, как я скучал по тебе. — И ты всё это время?.. Цзян Чэн вжался ладонью между бёдер Лань Хуаня, чувствуя, как сильнее пропитывается маслом шёлк. Всё то, что было в Лань Хуане, сейчас текло на руку, вымазывая и одежду, и кожу. От того, каким гладким и скользким был сейчас Лань Хуань, кружило голову. Штаны было не спасти. Шёлк скользил по маслу, но Цзян Чэн был неостановим. Он разорвал штаны на тряпки, отбросил в сторону и прижал ладонь к обнажившейся коже, скользкой и гладкой. Цзян Чэн провёл кончиком среднего пальца между ягодиц Лань Хуаня, нажал на сжатые мышцы, которые с трудом поддавались вторжению. Лань Хуань вцепился в его плечи, запрокинул голову со стоном и на ладонь Цзян Чэна вытекло ещё несколько капель. Цзян Чэн вжался лицом в одежды на груди Лань Хуаня, вцепился в них зубами, чтобы заглушить хриплый вой, раздиравший горло. Дышать было невозможно, думать было невозможно. Всё, что он мог, это чувствовать: тепло тела Лань Хуаня, его податливость, его желание. Сразу двумя пальцами он провёл по сжатому кольцу мышц, медленно ввёл их едва ли наполовину, и масло, согревшееся в Лань Хуане, потекло на ладонь. Сопротивления больше не было, только отчаянное желание в направленных на Цзян Чэна глазах. — Я не смогу отсюда уйти, — предупредил Цзян Чэн, глядя на него. — И ты отсюда уже не уйдёшь. Лань Хуань вместо ответа коснулся губами его лба. — Не нужно. Он не глядя послал вверх искусно выписанное заклятье, и синие нити духовных сил впитались в стены и пол. Двери захлопнулись, отрезая их от мира в реальности, звуки стихли и наступила тишина, в которой были только влажные звуки скользивших в тело Лань Хуаня пальцев и сорванные выдохи. Развязать ремень было самым трудным. Цзян Чэн вытягивал кожаные ленты, срывая ногти, одной рукой, потому что вторую не мог отвести от тела Лань Хуаня. Помощи от него не было никакой. Распахнутые одежды укрывали обоих, мешали Цзян Чэну, и он бросил пытаться. Чуть приподнявшись с сидевшим на его бёдрах Лань Хуанем, он сдёрнул штаны, разрывая завязки на поясе, и шёлк соскользнул до бёдер, позволяя освободить член. Лань Хуань раскачивался на его ногах, подаваясь на пальцы и обратно, сжимал их в себе, тёрся членом о собственную одежду изнутри. Терпеть это не было никакой возможности. С чужой одеждой справиться было легче. Цзян Чэн сорвал с него пояс, распахнул края ханьфу один за другим, раскрывая перед собой яшмово-белую кожу, покрытую испариной. Теперь он видел, как двигался на нём Лань Хуань, и это было так бесцельно, что чувство обиды затапливало Цзян Чэна. Он продолжил двигать пальцами внутри тела Лань Хуаня, заставляя его издавать всё более громкие стоны, собирал сочившееся на ладонь масло, чтобы в итоге освободить руку. — Нет, — почти жалобно простонал Лань Хуань. — Верни… — Нет. Цзян Чэн провёл масляной ладонью по своему члену, и тот гибко хлопнул по животу, настолько сильным было возбуждение. Пришлось удержать его у основания, чтобы направить вверх, и головка мазнула по скользкой коже промежности Лань Хуаня, между гладких от масла ягодиц. Цзян Чэну было невыносимо. Одежда душила, с той же силой душило возбуждение и голод, который не утолила даже предыдущая ночь. Лань Хуань, держась за его плечи, приподнялся, шире расставил ноги, и головка упёрлась в раскрытый вход. Масло, ещё оставшееся внутри, каплями сочилось на головку члена, и дрожь от интимности момента, от того, как сильно Цзян Чэн хотел оказаться внутри этого тела, заставило его потерять человеческий облик. Лань Хуань уже опускался, когда Цзян Чэн, скомкав в кулаке его одежды, дёрнул вниз, заставляя Лань Хуаня натянуться на член без промедлений. Он двигался медленно, сопротивляясь нараставшей силе Цзян Чэна, но впустил до конца, и упругие мышцы сжались у основания члена, замыкая его в себе. Невыносимая тугость после того, как Лань Хуань удерживал в себе густое масло, опьяняла. Мышцы разжимались вокруг члена, тут же облекая его собой, скольжение не прерывалось, пока Лань Хуань снова не оказался плотно сидящим на бёдрах Цзян Чэна. Тот освободил обе руки, обхватил Лань Хуаня за талию, оставляя масляные следы, а потом разом стянул с него все одежды, ещё чудом державшиеся на плечах. Помятыми тряпками драгоценный шёлк свесился вниз, закрыв ягодицы Лань Хуаня, распёртые толстым членом, зато всё впереди было открыто жадным глазам. Цзян Чэн облизывал взглядом каждую очертившуюся мышцу, напряжённые мускулы рук, поджавшийся живот. Лань Хуань раскачивался на его члене, закрыв глаза. Волосы, выбившиеся из прежде идеальной причёски, струились по плечам, падая за спину тяжёлой копной. Налобная лента вилась между ними, и Цзян Чэн стянул её, заставив Лань Хуаня вздрогнуть и наконец открыть глаза, чтобы посмотреть на него. — Возьми меня, — то ли повелел, то ли попросил Цзян Чэн. — Возьми меня сам. Лань Хуань застонал, сжался на члене, впился пальцами в грудь Цзян Чэна. Тело слушалось его с промедлениями, и первое движение бёдер вверх было мучительно неспешным. Член сжало туже, когда Лань Хуань выпустил его из себя до самой головки, а потом вздрогнул всем телом, и через место их слияния дрожь передалась Цзян Чэну. Лань Хуань держался крепко, оставляя на Цзян Чэне свои следы. Держался — и всё быстрее двигал бёдрами, раскачивался в стороны, наслаждаясь им до предела. Тугость стала сладкой, даже дыхание отдавало сахаром, когда Лань Хуань кружил бёдрами, заставляя Цзян Чэна задыхаться. Сквозь застившее глаза марево Цзян Чэн с трудом видел что-то, зато слышал за двоих. Стоны Лань Хуаня были несдержанными, звучали всё громче, оглушая страстью, и Цзян Чэн с трудом разобрал через них сорванное: — Сделай… Как я люблю… Лань Хуань не переставал двигаться на нём, то натягиваясь, то соскальзывая с члена. Цзян Чэн, усмиряя дрожь после его просьбы, пытался вернуть остатки самообладания, потому что желание Лань Хуаня грозило бедой. Цзыдянь на руке зашёлся дрожью, передавшейся от хозяина, заискрил едва заметно, но подчинился. Цзян Чэн провёл правой рукой по груди Лань Хуаня, и Цзыдянь подчинился в усмирённой, но огромной силе. По телу Лань Хуаня прошёл первый разряд, заставивший его замереть с открывшимся от изумления ртом. Фиолетовые искорки от металла кольца струились вокруг пальцев Цзян Чэна, и он ласкал торс Лань Хуаня, не оставляя без внимания ни цуня. Две самые яркие вспышки разожгли огонь между их телами, когда Цзян Чэн, повинуясь горевшему взгляду, коснулся сжавшихся в острые точки сосков и тут же опустил руку. Лань Хуань издал короткий хриплый вскрик и стянулся на члене Цзян Чэна, пульсируя всем телом. Его член, обвитый пальцами Цзян Чэна с проскальзывавшими искрами от Цзыдяня, дёргался, и тёмно-розовая головка сочилась полупрозрачными каплями, которые Цзян Чэн растёр большим пальцем. Лань Хуань вздрогнул, дрожь прошла от плеч до бёдер, дёрнулся на члене, не выпустив из себя, и снова застонал, но уже плавно и хрипло. Он сделался податливым и мягким, только пальцы до боли впивались Цзян Чэну в грудь. Пришлось двигаться самому. Цзян Чэн упёрся пятками в пол, толкнулся вверх, снова и снова загоняя член так глубоко, что мошонка плющилась о растянутую кожу между ягодиц Лань Хуаня. Толчки были размашистыми, быстрыми, бёдра сводило от нетерпения, и пальцы кривились, особенно крепко сжимая член Лань Хуаня. Это был пик. Цзыдянь рассыпал искры вокруг кулака Цзян Чэна, они влились в нежную кожу на члене Лань Хуаня. Последний толчок был особенно сильным, и расплавленное кипящее удовольствие вспыхнуло в обоих одновременно. Семя Цзян Чэна смешивалось с маслом, перламутровые капли семени Лань Хуаня долгими дорожками расчертили его живот, и оба, слившись телами, переживали самый острый и сладкий момент, не желая выпускать друг друга из рук. Удовольствие накатило первой оглушающей волной, следом шли другие, короче и быстрее, и когда всё схлынуло, истома тоже стала общей. Лань Хуань растёкся по груди Цзян Чэна, тот же баюкал его, обхватив за спину, и что-то говорил, путаясь в шёпоте. Член опадал медленно, из головки ещё стекали последние капли, когда Цзян Чэн приподнял Лань Хуаня, чтобы освободить его. Говорить было уже невозможно, как и думать, как и дышать. Хотелось только раствориться во влажном мареве из запахов их тел, семени, ароматного масла. Они лежали на троне, обнявшись, и не могли расстаться. Время шло и шло, неизвестно, быстро или медленно, и блаженная истома развеялась, вернув их обратно в человеческий облик. Взмокшие и раскрасневшиеся, в помятой одежде и с растрёпанными волосами, они посмотрели друг на друга и бессильно рассмеялись. — Глава Цзян, вы неотразимы, — Лань Хуань не мог сдержать довольной улыбки, и Цзян Чэн мог бы ответить ему тем же, потому что такой Лань Хуань никак не мог быть элегантным и возвышенным Цзэу-цзюнем. Голый и взъерошенный, он прижимался к груди Цзян Чэна и смеялся так довольно, что это казалось невозможным. Они смотрели друг на друга с изумлением и общей мыслью на двоих: как могли двое только что разнуздано отдававшихся друг другу человека быть главами великих кланов, опорой справедливости и грозой нечисти. Как могли эти двое довольных и вымотанных людей сейчас выйти из тронного зала, пропитавшегося воздухом их жадного соития, принять свой обычный вид и показаться миру. — Нам всё равно нужно выйти, — первым признал очевидное Цзян Чэн. — И дойти хотя бы до ванны. — Не могу ослушаться приказа главы Цзян, — хмыкнул Лань Хуань и поднялся с его колен. Его прежде изысканные одеяния мятой тканью скользнули к запястьям, а подолы расплескались по полу. Вид его был втройне невыносимо разнузданным без лобной ленты, и Цзян Чэн поднял её с пола и протянул ему. Лань Хуань, всё ещё невыносимо обнажённый, протянул руку и сжал пальцы на кулаке Цзян Чэна, державшего ленту. — Она твоя, — странно хриплым голосом сказал Лань Хуань, и на его лице не осталось ни следа веселья. — Что. — Это даже не звучало, как вопрос. Цзян Чэн замер, думая, что ему показалось. — Она твоя, — повторил Лань Хуань. — Твоя лобная лента. — Твоя. Вокруг стало невыносимо мало воздуха. Цзян Чэн на мгновение задохнулся и больше не вдыхал. — Глава Цзян, — продолжил Лань Хуань. — Ответите ли вы мне согласием, если я предложу вам стать моим спутником на пути самосовершенствования? — Я. Слова были такими незнакомыми, Цзян Чэн пытался вспомнить хоть какое-то, чтобы попытаться высказать всё то, что вскипело в его душе, но ничего не находил. Лань Хуань поспешил помочь: — Да или нет? Это слово Цзян Чэн и искал. — Да. Сто тысяч раз да. Он смотрел на лицо Лань Хуаня снизу вверх, всё ещё замерев после того, как поднял его ленту с пола. Движения тоже казались непонятными, мышцы перестали слушаться. Но лицо Лань Хуаня просветлело, и Цзян Чэн понял, каким напряжённым оно было до этого. Облегчение и радость светились в тёплых медовых глазах. — Вы окажете мне честь. Такого никогда невозможно было и представить. Обнажённый Лань Хуань в обвисших на запястьях одеждах, мокрый и растрёпанный, попросивший его руки и явно ожидавший ответа, боясь отказа — такого Цзян Чэн не мог представить. Он сел на троне, уткнулся лицом в сложенные ладони и часто дышал, приходя в себя. Наконец, когда воздух снова нашёл путь в его груди, Цзян Чэн поднялся, притянул Лань Хуаня за пояс к себе и поцеловал. — Сто тысяч раз да. Сто тысяч лет — да. — Для этого нам придётся совершенствоваться день и ночь без остановки. — Я готов, — без раздумий пообещал Цзян Чэн. — Рад это слышать. Лань Хуань запахнул одежды и обулся. Его отброшенные штаны никчёмной тряпкой остались валяться у трона. Забрав у Цзян Чэна ленту, он повязал её на лоб привычными выверенными движениями, и придраться к этому было невозможно. Только лента и оставалась на нём от прежнего Лань Сичэня. Цзян Чэн поправил одежду, поднял штаны Лань Хуаня и спрятал в рукав. Синие нити заклинания растаяли в стенах с последним тихим хлопком. Путь был свободен. — Идём? — Цзян Чэн натянул маску невозмутимого и сурового Цзян Ваньиня и протянул Лань Сичэню руку. — Сто тысяч лет, куда поведёшь, — улыбнулся он, и они шагнули за порог тронного зала.