под звуки голоса

      чонин просыпается, чувствуя щекой что-то прохладное и вязкое. оно вызывает неприятное чувство и лёгкую дрожь из-за отвращения, из-за чего ян просыпается и подрывается на месте, но лишь упирается в прутья, сделаные из неизвестного ему металла. это что-то странное, неизвестное и склизкое, покрытое речной тиной.       чонин аккуратно касается, но тут же отдергивает, прижимая к себе руку. он понимает, что на нем больше нет жилетки и сапог – под босыми ногами словно илистое дно – ощущения примерно такие же – неприятные и пробирающие до дрожи. — очнулся? удивительно быстро, — оборачивается, слыша уже знакомый голос, но никак не может понять откуда он и различить чужой силуэт в непроглядной темноте. он не видит даже почти кончиков пальцев – может лишь края клетки определить на ощупь. — ты даже удивляешь. — к-кристофер? — тебе никогда не говорили, малыш, что не стоит гулять в лесу в одиночестве?       что-то бьется о край клетки и чонин нагибается, чтобы поднять. оно легко пролезает сквозь прутья, из-за чего чонин прижимает к себе. и с ужасом понимает, что это плащ. тот самый, в который он кутался, стоя на палубе и разглядывая пейзаж с реки. отцовский плащ. — ч-что это значит?. . — ну же, чонин, подумай ещё. я уверен, ответ уже крутится у тебя в голове, ты лишь боишься его озвучить. хочешь сыграем еще? — во что?. . — шепчет едва слышно, облизывая губы и смотря куда-то перед собой.       у него совершенно нет сил на то, чтобы хоть как-то отбиться, а это даже не самое начало. он это чувствует, потому что ощущает почти его взгляд на себе – изучающий, насмешливый. такой, что любая надежда буквально выжигается, а безысходность впивается в рёбра стальными скобами, впиваясь в кожу и не давая дышать. — в ‘угадай чьё это’, — его голос смеется, и чонин перестаёт слышать в нем те тёплые нотки – лишь жёсткость и леденящий холод. к его ногам падает что-то ещё, из-за чего приходится всматриваться и щуриться. а после он дергается, желая податься назад, но не может из-за сковывающего все тело ужаса. — м-минхо. . . что ты. . . что ты с ними сделал?       у его ног лежит окровавленная порванная рубашка, такая знакомая и узнаваемая по паре синих полос на белой ткани – это краска, в которой он испачкался буквально вчера. — шшш. мы играем, помнишь?       ему не хочется играть. он хочет обратно на корабль, к отцу, чтобы обнять его и спрятаться в крепком плече, потому что с ним уже давно не страшно.       а сейчас он даже вдохнуть не может – пальцы дрожат, когда он касается рубашки, стараясь не зареветь прямо сейчас, хотя очень хочется.       пока ещё, правда, не понял из-за чего больше – страха за команду или из-за того, что боится этого. . . человека? он не знает, как называть кристофера. он успел уловить взглядом почти незаметный блеск чешуи за ухом, переливающийся и слепящий, пусть и буквально на секунду.       к тому же, он не знает, откуда его ждать, ведь в любую секунду кажется, что он может оказаться даже за спиной, прошептав что-нибудь на ухо.       для него сейчас весь мир сжался до размеров этой клетки, за пределами которой только непроглядная тьма и кристофер, который пугает ещё сильнее.       в клетку что-то врезается с отвратительно громким лязгом, и чонин даже наклоняться не хочет. не хочет знать, что там, потому что тогда самая последняя и самая хрупкая вера в то, что они живы, рухнет, как карточный домик на ветру. — возьми, — тот самый бархатный голос окончательно теряет все чарующие краски, разбиваясь о призму настоящего. он звучит приказывающе, из-за чего чонин ничего не может сделать, кроме как подхватить вещь и вновь отойти от прутьев. не уверен, что внутри безопаснее, но хотя бы ощущение этого ещё держится.       в пальцах эфес шпаги – ян бы и не вспомнил чьей, если бы не аккуратное выбитое на металле чужое имя.       феликс.       чонина трясёт так, что эфес выпадает и с грохотом падает на землю. острые скулы обжигают слезы, но он их даже не чувствует. видит только, как расплывается все перед глазами, вот только поделать с этим тоже ничего не может – у него словно сердце выжигают изнутри болью, потому что эта команда стала ему семьей за это время. ян выучил привычки каждого, как с кем общаться, чтобы не создавать дискомфорт, к кому лучше не лезть в определенное время. а сейчас эта семья распадается на глазах, словно ничего и не было. — что ж, это было быстро. я думал, что продержишься больше. но, видимо, море тебя ещё не успело воспитать.       да, не успело. чонин его самого не видел толком. он не ребёнок морей вовсе – воспитанный любящей матерью, он словно роза, выращенная в цветочных садах с особым трепетом и заботой.       для него было чертовски неожиданно и пугающе окунуться в эту жизнь на палубе. пришлось знакомиться с новыми людьми, мириться с их привычками и характером. к тому, что к нему никто не обращается с привычным уважением, что он вечно оказывается заперт в каюте отца, вынужденный смотреть на волны через окна.       но из мыслей его выводит лязг металла где-то сверху. юноша задирает голову, сталкиваясь с неестественно голубыми светящимися в этой темноте глазами. пугается, врезаясь в стены его клетки, лишь быть дальше. — такой малыш. да, ты явно не из морских – таких пугливых даже среди матросов не видел, а некоторые из них едва ли были старше тебя, — чонин слышит эти дурманящие нотки в голосе. те самые, которые не дали ему уйти, а заставили прилечь рядом, наслаждаясь приятной мелодией. и даже сейчас поддаётся. чувствует, что поддаётся, потому что устоять невозможно – у чонина воля слабая, а у кристофера за плечами явно далеко не один погубленный экипаж судна. — подними руки, малыш. — не хочу, — звучит, возможно, обиженным маленьким ребёнком, но ему все равно. он напуган и хочет к отцу в крепкие душащие объятия, чтобы спрятаться в его руках.       это правда никак не может оказаться одним из кошмаров.       пропускает момент, когда неосторожно зарывается пальцами в волосы, стараясь успокоиться. понимает это, только когда чувствует, как его дергают за руки. чонин пытается сопротивляться, но хватка у кристофера явно сильнее, из-за чего сдаётся и только вздрагивает, когда запястья стягивают чем-то над головой, привязывая к прутьям сверху.       тот сидит на клетке, свесив ноги между прутьев, пока вяжет тугой узел, чтобы было как можно больнее, чтобы двигаться почти не было возможным. у него на губах улыбка даже какая-то мечтательная, все ещё не лишённая того очарования, но чонин себе в голове клянётся больше ей не поддаваться. нельзя.       кристофер слезает, усмехаясь и приближаясь к клетке. вот теперь чонин может различить его лицо, даже самые мелкие и незначительные черты вроде шрама над левым глазом. и теперь уже лучше видит ту чешую, которая выглядывает из-за уха. — а? интересно, что это? один торговец решил, что сможет меня одолеть. но он идиот, раз пытался сделать это, защищаясь деревянной табуреткой с небольшой железной вставкой, — он усмехается, проводя по шраму, а после резко дергает чонина на себя.       юноша вскрикивает из-за резкой боли в плечах – у него чувство, что ещё немного и они просто сломаются из-за такого положения.       чан давит пальцами на щёки, что отдаётся болью в скулах, – чонин чувствует легкий запах, который напоминает ему почему-то лесной ручей, который был рядом с домом. — я вот думаю. сначала над тобой поиздеваться или потом? — у того на губах усмешка, которая пугает чонина до дрожи в коленях и если бы не верёвка, натирающая запястье, у него бы уже подкосились ноги и он бы рухнул на пол. — ты такой очаровательный. у тебя такой приятный страх.       кристофер тянет его ближе, проводя носом по шее, не обращая внимания на чужой стон боли, который срывается с губ.       точно ещё немного и плечевые суставы просто надломятся. — мне больно. . . — о, поверь, я знаю. но я знаю, что это ещё не твой порог боли, так что не переживай. у тебя сегодня длинная ночь, малыш нини.       он жмурится, потому что то, чем связаны руки, натирают запястья до следов, сдирая кожу, а губы быстро мажут по шее, заставляя вздрагивать.       боль в плечах почти невыносимая, особенно для чонина, который с детства не привык к тяжёлым нагрузкам. в детстве мать и слуги оберегали его от всего, а потом отец не позволял помогать команде. — прошу. мне очень больно, — чужие пальцы смахивают слезы, которые обжигают кожу, очерчивая острые скулы, которые рисуют такие красивые тени в мраке. — поверь, это ещё даже не боль. потом ты будешь умолять меня о подобной боли, — кристофер хмыкает, но все же отпускает и отходит. — я не собираюсь тебя освобождать — у твоей души такой потрясающий запах. вкус, наверняка, куда лучше. неудивительно, что твой отец был так зол. даже оставил мне шрам на всю оставшуюся жизнь. видишь?       кристофер чуть оттягивает рубашку, показывая глубокую царапину, которая скорее подходит на ожог, – рваные края легко пузырятся, словно кожу обдали горячим металлом. он про такое только слышал. просто чанбин как-то шутил про клейма, которые выжигают предателям на животе.       (ему тогда стало нехорошо из-за хорошего воображения и детальности, с которой это описывал со)       пока он вспоминает тот вечер, юноша перед ним уже пропадает, вновь скрываясь за тенями. чонин ничего не видит в подобной темноте. оглядывается, но кругом лишь сгущающиеся тени, и предугадать откуда покажется кристофер в этот раз просто невозможно. он приподнимается на мысках, чтобы немного размять затёкшие от крепкой вязи запястья. — эй, малыш, почувствовал свободу, м?       чонину на язык идёт колкость, но сказать и боится, и просто не успевает – с губ срывается вскрик из-за яркой сильной вспышки боли в бедре – кристофер с поразительной легкостью вгоняет нож до самой рукояти, смотря за тем, как младшего легко потряхивает. — тебя явно любили, да? — он крутит лезвие в ране, с садистским удовольствием наблюдая за выступающими на глазах слезами и едва сдерживая себя, чтобы не начать собирать эти рваные вздохи и стоны боли с самых губ, стирая собственными. — и оберегали наверняка. — а что? что не так? — бормочет совсем тихо, потому что сжимает зубы и дышит как можно глубже, стараясь унять боль. чан лишь мотает головой, отвечая тихим вовсе нет, а после резко выдергивает нож. у чонина нога подкашивается, и тугая веревка пережимает ему вены. — вовсе ничего, просто интересно, — тот пожимает плечами, кидая безразличный взгляд на него, и проводит языком по узкому тонкому лезвию, слизывая кровь.       чонина кидает в дрожь. он не понимает, что чану от него нужно, чего он ждёт, держа его здесь. если верить его же словам, то чонина уже даже никто не встретит, выберись он.       ян пытается отрицать это хотя в своей голове, но получается из рук вон плохо, когда он вспоминает столь знакомую одежду и оружие. то, что что он держал это все в собственных пальцах, ощущал это все, чувствуя, как совместные тёплые воспоминания утекают сквозь пальцы.       ещё одна глубокая царапина на руке выводит из мыслей, заставляя вскрикнуть и зажмуриться до играющих перед глазами пятен. отвратительно. больно. унизительно. — ужасно, теперь ты меня игнорируешь, витая в облаках, — кристофер хмыкает, отталкиваясь от клетки и отходя обратно в абсолютную темноту. чонину это не нравится – уж лучше он сможет его видеть, чем только слышать, зная, что кристофер может появиться откуда угодно.       но. . . может тогда это все закончится?       дёргается из-за собственных мыслей, потому что как бы ни было больно, как бы сильно он ни отчаялся, ему все ещё дорога его жизнь. он все ещё должен цепляться даже за ее скромные обрывки, но держаться.       тот и впрямь вновь появляется неожиданно. так, что чонин вздрагивает крупно, цепляясь пальцами за веревку и кусая губы, просто потому что неожиданно сталкивается с глазами того самого голубого цвета напротив. даже дыхание задерживает. — ты такой милый. не помню, когда в последний раз видел хоть у кого-то такую гордость и смирение в глазах одновременно. сотни, даже тысячи убитых просили о смерти чуть ли не сразу. ты наверняка из аристократов, да? у морских такого взгляда не бывает. там есть перед смертью либо одно, либо другое, — он усмехается, на что чонин поджимает губы недовольно, даже поражённой чужой наглостью и невозмутимостью, лёгкостью, с которой он говорит об этом.       ещё одна царапина, накрест пересекающая прошлую, и затем ещё одна – на животе. чан так быстро крутит клинок, так чонин даже не может глазами уследить за танцем оружия в его пальцах.       больно. больно так, что хочется, чтобы это просто закончилось. и все.       даже не понимает, когда вновь начинает плакать – просто слышит чужое ‘ну неужели это наконец-то снова слёзы’. чан стирает дорожки с щёк, подаваясь ближе и легко давя на кожу, делая это почти заботливо.       почти, потому что чонин знает, что насколько обманчиво. — зачем ты это делаешь? для чего? — он плачет, срывая голос. у него болит все тело, царапины и раны по всему телу чудовищно жгут.       ему кажется, что ещё немного и он начнёт умолять о смерти, лишь бы это прекратилось. — представь, что кто-то вторгается в твой дом без разрешения и забирает у тебя нечто безумно ценное. представь, как это больно, — чонин в ответ цедит тихое ‘не нуждаюсь’, отводя взгляд от угла. в голове слишком живо убийство матери, то зверское и чудовищное, которое все ещё преследует его в кошмарах, заставляя просыпаться в холодном поту. — тогда ты понимаешь, что именно вы натворили. — откуда мы могли знать? — моряки – люди неглупые. раньше они и вовсе моря боялись так же сильно, как огня неукротимого. они просили милосердия и молились на спокойные путешествия. они знали, что что-то куда более страшное обитает в глубинах бесконечных океанов и бескрайних морей. а сейчас. . . сейчас вы верите в одного единого бога и думаете, что он вас спасёт. ну и где он, чонин? где твой бог? пришёл он на твоё спасение? или твоей команды?       у яна кровь неприятно застывает на коже, оставаясь темно-алыми дорожками на бледной коже. чан приближается, проводя по ним языком, вновь вызывая у чонина дрожь и отвращение.       он теперь не хочет ничего кроме смерти. лишь бы боль кончилась. — прошу, просто убей меня. — убить? о нет, нини. это было бы слишком легко, — чан усмехается, довольно облизываясь. чонин видит, как острые клыки цепляются за губы, и едва сдерживает слезы. — ты будешь страдать, пока я не решу, что этого достаточно. а ты мне интересен. значит, надоешь очень и очень нескоро.