Зарисовки по "Магистру..."

Вэй Ин смеется. Хохочет от души, запрокинув голову, и волосы крыльями мечутся за его спиной. Алая лента в них кажется полоской крови. Вэй Ин смеется, и те, кто стоит внизу, на площади, смотрят на него с опаской, как на безумца. Не решаются шевельнуться, не смеют что-то сказать — кто знает, в какой момент его смех сменится яростью и надо будет выхватить оружие, попытаться поставить щит заклинаний, прежде чем из ниоткуда возникнет толпа лютых мертвецов, повинующихся тихой мелодии флейты? Они, конечно, не успеют. Но этого они тоже не знают. Пока не знают. Раньше он не стал бы так делать. Не стал бы играть с противниками как кошка с мышью, ловить отражение ужаса на чужих лицах. И убивать так — медленно, чтобы они до конца прочувствовали, что такое смерть — тоже не стал бы. Раньше… Когда-то, когда слишком многое было иначе, проще и понятнее. Когда во снах не ревело пламя, пожирающее Пристань Лотоса, не заливало кровью руки и не звучал, постепенно стихая, звон мечей. Вэй Ин смеется и подносит флейту к губам. …— Вэй Ин! Путь тьмы разрушает тело, но еще больше он разрушает душу!.. Лань Ванцзи пытался остановить его. Пытался спасти. Только вот спасать уже было нечего. — Однажды ты не удержишь их. Что будет тогда? В ночном полумраке глаза Вэй Ина кажутся совсем черными. Два бездонных омута на бледном лице — невозможно смотреть в них и невозможно отвернуться. Чужие глаза. Самые родные. Он пожимает плечами: — Я удержу. За стенкой палатки спит военный лагерь. На рассвете вернутся разведчики, и станет ясно, сколько отрядов нужно оставить на случай прикрытия, а кто отправится в путь сразу же. Впереди — Безночный город и самый долгий бой. Никто не питает иллюзий: все предыдущие победы были лишь подготовкой. Впереди — встреча с Вэнь Жоханем. И одному Небу известно, переживут ли они эту встречу. Вэй Ин смотрит без улыбки. Он устал, они все устали за эти бесконечные месяцы, и уже не верится, что скоро все закончится. Их победой или поражением, но закончится. Пути назад нет и не было. Победой, упрямо думает Цзян Чэн. Конечно же, победой. …— Что это было? Что с тобой произошло? — Не спрашивай. Никогда не спрашивай меня об этом. — Почему? Терпение. В голосе, в жестах, во всем. За три месяца, что они не видели друг друга, Цзян Чэн научился терпению. Научился тому, что всегда так ненавидел… Было бы смешно, если бы от этого не подступал ком к горлу. — Я не хочу тебе врать. И не могу сказать правду. Цзян Чэн долго молчал, глядя на него. А потом просто кивнул. Они меняются. Кто-то — как Янли или Не Хуайсан — мягко и почти незаметно. А другие — резко, словно одним рывком сдирается старая кожа, и то, что показывается из-под нее… нет, временами лучше бы не видеть. Цзян Чэн приезжает на собрания глав кланов раз в месяц. Слишком многое надо обсуждать, решать, о многом договариваться. Им всем нелегко, и одна из самых изматывающих вещей — необходимость противостоять Цзинь Гуаншаню и его день ото дня растущим аппетитам. Цзинь Гуаншань не давит, не угрожает: он вежливо, всегда исключительно вежливо напоминает о заслугах своего ордена в Низвержении Солнца, о договоренностях, заключенных когда-то между кланами, об опасностях, которые, несомненно, подстерегают тех, кто недооценивает добрые отношения с другими… Слова Цзинь Гуаншаня льются медом, и каждый раз, выходя из зала после собрания, Цзян Чэн испытывает желание прежде всего пойти окунуться в холодный пруд. Он ловит взгляд Лань Сичэня — у того в глазах бесконечная усталость и лицо еще белее одеяний — и молча качает головой: нет, даже свадьба сестры с наследником Ланьлин Цзинь не заставит его назвать Гуаншаня союзником. Они никогда не остаются в Башне Кои после окончания совета. …— Ты придешь к нам. Однажды ты придешь. У тебя не будет иного выбора. Свет. Тьма. Что-то им всем требовалось от него и его души, зачем-то она им была нужна. И, конечно, вариант просто оставить его душу в покое их не устраивал. А тот, кому он бы ее отдал, его о ней не просил. Вэй Ину снятся кошмары. Он не просыпается от них и не помнит их наутро, но по ночам тихо стонет сквозь зубы и мечется на постели, успокаиваясь лишь когда Цзян Чэн обнимает его. И то — не сразу. Вэй Ин вцепляется в его плечи до синяков и прижимается так, словно Цзян Чэн — единственное, что может его защитить. Утром Вэй Ин становится самим собой. Он сбегает от скучных обязанностей помощника главы ордена, улыбается симпатичным девушкам, рассказывает ученикам о правилах создания амулетов и выпрашивает у Янли добавку любимого супа. Уходит охотиться, не предупреждая, и возвращается после заката. Фыркает и отшучивается на замечания Цзян Чэна. И кажется, что все по-прежнему. До ночи. …Там, где вечность назад горело золотое ядро, теперь мягким клубочком сворачивалась тьма. Окутывала, шептала, обещала… что-то, к чему с каждым днем становилось все сложнее не прислушиваться. «Я удержу их… Я не хочу так. Я смогу». — Глава ордена Цзян, ваша верность дружбе достойна восхищения, но мне кажется, что вы недооцениваете опасность Вэй Усяня, — Цзинь Гуаншань улыбается из-за веера, расписанного золотыми пионами. — И еще мне кажется, что он недостоин такой дружбы и вашего доверия. Разве не показал он, что не намеревается подчиняться вашим приказам, спасая этих вэньских псов? Люди из моего ордена погибли в попытке остановить его. Дождь еще не превратился в ливень, но уже близок к тому. Он смывает потеки крови на камнях, на искаженных лицах мертвецов и разбитых цепях. Пахнет влажной землей и смертью. Холодно. Здесь всегда так холодно или просто пасмурный день выстудил воздух на тропе Цюнци? — Я скорблю о людях ордена Цзинь, павших от рук лютого мертвеца, — одного-единственного, судя по рассказам уцелевших, зато какого свирепого! Сам он стал таким после смерти или Вэй Ин поделился с ним своей злостью? — Однако Вэй Усянь — адепт ордена Юньмэн Цзян, и судить его надлежит мне, а не кому бы то ни было еще. Цзинь Гуаншань складывает веер и щурится — хитро и довольно, словно золотая лиса-оборотень, нашедшая свою жертву. — Я надеюсь на ваше слово, глава Цзян, — говорит он. — Я надеюсь, что столь жестокое злодеяние не останется безнаказанным. «Да будь ты проклят!» — чуть не срывается с губ. Цзян Чэн заставляет себя спокойно взглянуть на собеседника. — Не останется. Капли дождя на вкус горьки, как кровь. …— Не оставляй меня. Не оставляй меня! Не оставляй меня… Не отказывайся от всего ради меня. Но… не оставляй одного. Слышишь? Не надо. Не надо… — Ты отвечаешь за целый орден. Ты не должен… — Вэй Ин говорит и смотрит в глаза. И взгляд у него… с таким ждут неминуемого приговора. — Дурак, — огрызается Цзян Чэн. — От такого слышу! Он отвечает за орден, да. За доверившихся ему людей, за только-только начавшую оживать Пристань Лотоса, за приглашенных учеников и юных адептов, получивших свое духовное оружие. За сестру… за все, в чем поклялся душам отца и матери в храме предков. Вэй Ин смотрит на него, и в его глазах вихрями вьется тьма. И улыбка похожа на оскал раненого зверя. — Пока ты и эти твои… из клана Вэнь… пока вы остаетесь здесь, вас никто не тронет, — обещает Цзян Чэн. Сказать хочется совсем другое. Схватить за ворот, встряхнуть, наорать: какого демона ты полез их спасать? Почему ты решил, что тебе все позволено? Да они только и ждут, когда мы сделаем неверный шаг, чтобы добраться до тебя и того, что ты создал! Я не смогу защитить тебя, если… Не смогу, если… Но я постараюсь. Перед тем, как начать спускаться по узкой извилистой тропинке с вершины Луаньцзан, Цзян Чэн все-таки оборачивается. Вернись. Вернись, слышишь? Он не знает, кому из них принадлежит эта мысль. …Никто не мог предусмотреть всего. И ты тоже не мог. Никто не знал, что случится так… Он смотрел, как уходят брат и сестра Вэнь, и не в силах был даже руку поднять, чтобы попытаться остановить их. Так же, как не смог остановить Вэнь Нина на тропе Цюнци. Или не захотел?.. Тьма под сердцем теплела, обнимала мягкими крыльями. «Ты все сделал правильно», — шептала она. — Слава павшим героям! — провозглашает Цзинь Гуаншань. Цзян Чэн смотрит на скованного, опутанного амулетами Вэнь Нина. И это — тот наводящий ужас Призрачный Генерал? Тот, кто убил Цзинь Цзысюаня? «Он спас тебя не для этого. Так почему же?!» Кажется, или пламя действительно отливает мертвенной зеленью?.. — …А следом придет черед Старейшины Илин! И мы не отступим, пока не победим! …Что?! Цзян Чэн вздрагивает и поворачивает голову к Цзинь Гуаншаню. Но сказать ничего не успевает. Откуда-то сверху слышится знакомый звенящий безумием смех. И золотое ядро обжигает короткой яростной вспышкой. ...— Помоги мне… Тьма уговаривала сдаться. Она почти победила. Она дала ему сил, чтобы отомстить лжецам и предателям, и он должен был отплатить ей, как она хотела. Но… — Помоги мне. Останови меня. Не оставляй одного… Два крика сливаются в один. — Шицзе! — Сестра! Янли падает, падает на руки Вэй Ину и… улыбается. Боги, она улыбается ему, и алый свет в его глазах на мгновение меркнет. Но только на мгновение. — Вэй Ин!.. Сколько лет это было запрещено. Никогда не звать его так прилюдно, даже если рядом только сестра. Никогда не звать его так даже в мыслях — условие, которое Цзян Чэн раз за разом нарушал и не испытывал угрызений совести. Никогда. Кто угодно, но не он. Нельзя. И ясно, почему — голос вмиг выдает все, что он чувствует на самом деле. И Вэй Ин оборачивается. Цзян Чэн опускается на колени рядом с ним, обнимает, жестом показывая неизвестно как оказавшемуся здесь же Сичэню унести Янли. Боги, храните Сичэня за его умение понимать без слов и вообще за то, что он есть!.. — Ты… — хрипло шепчет Вэй Ин. У него безумный взгляд и искусанные в кровь губы, и от него веет тьмой, которую не рассеять даже целой армии заклинателей. Цзян Чэну трудно дышать, когда он так близко, но он притягивает его к себе, не позволяя отстраниться. — Вэй Ин. Ты слышишь меня?.. Слышит. Пока еще слышит. Тело в его руках сотрясает судорогой: тьма недовольна, что у нее пытаются забрать того, кто ей принадлежит? Она считает, что принадлежит. — Ты же говорил, что удержишь их! — то ли шепчет, то ли кричит Цзян Чэн. — Ты обещал, что сможешь с ними справиться! «А я обещал защищать тебя. И тоже — не смог…» Вэй Ин хохочет и, резко оттолкнув его, поднимает ладонь с зажатой в ней печатью. ...Они все же пришли. Как там говорил Цзинь Гуаншань? Не уйдут без победы?.. Они пришли, и он вышел к ним навстречу. И тьма за его спиной билась плащом на ветру. Не уйдут без победы? Что ж… Значит, они не уйдут вовсе. Битва на горе Луаньцзан длится вечность. Поднятые мертвецы не ведают усталости, в отличие от людей, и их много, больше, чем было в Безночном городе, больше, чем Цзян Чэн видел за всю свою жизнь. — Защитим главу ордена! — вскрикивает кто-то у него за спиной, а в следующий момент слышится хрип, бульканье и звук падения тела. Кто-то из чудом выживших старших адептов Юньмэн Цзян? Из новичков?.. Чистая трель гуциня проносится над полем боя. Два Нефрита Гусу Лань сражаются спина к спине, и их налобные ленты стали красными от крови, как и одежды. И даже их мастерству и их силам есть предел. Все может закончиться здесь. Все должно закончиться здесь. Цзян Чэн не знает, сколько мертвецов рассыпалось в прах под его мечом. Он пробивается вперед, ища взглядом одну-единственную фигуру. И когда находит — ничто не может его остановить. …— Я звал тебя. Но ты не пришел тогда. Почему сейчас ты здесь? Это в самом деле ты? — …в самом деле ты, — произносит Вэй Ин. Его голос звучит глухо, ему вообще как будто тяжело и очень больно выговаривать слова. Вихрь темной ци окружает их обоих — Цзян Чэна и Вэй Ина, замершего в его объятиях. Тихо. Шум битвы больше не слышен. Тихо. Только чужое сердце бьется быстро-быстро. — В самом деле я, — эхом отзывается Цзян Чэн. — А ты… Темные огни горят в обращенном к нему взгляде, губы кривит безумная злая усмешка. Цзян Чэн прижимает его к себе крепче, старательно не обращая внимания на то, как золотое ядро внутри скручивает болью. — Держи меня, — слышит он едва различимый шепот, а потом его обнимают холодные руки и Вэй Ин опускает голову ему на плечо. Разметавшиеся волосы с алой лентой в них пахнут пеплом и чем-то горьким и пряным. Цзян Чэн складывает печать одной рукой и заставляет себя не закрывать глаза. Все должно было закончиться не так. Не должно было заканчиваться… Вэй Ин то ли беззвучно смеется, то ли всхлипывает, когда острая сталь Саньду пронзает его сердце. Он пытается вырваться, но Цзян Чэн держит его, не отпуская. Тьма воет в бессильной ярости и рассеивается. Со звоном падает на землю Саньду. И снова становится тихо.