Breathe

Вырываясь из духоты густонаселённого города, где жизнь никогда не останавливается, не спит, он не смел надеяться на хоть какое-то внимание к своей персоне. В конце концов, Дуайт привык быть незаметным: привык постоянному игнорированию со стороны коллег, соседей, парочки знакомых, которые писали и звонили ему только с двумя целями — пожаловаться на собственные проблемы и попросить денег в долг; привык к отсутствию внимания от родителей, что были больше заняты организацией собственной семейной жизни, выпустив своего отпрыска в свободное плавание вдалеке от себя и надеясь, что тот со всем справится самостоятельно — парень понимал это по усталости в голосе отца, когда он звонил им, и не важно, с какой целью — просто так или с просьбой. Приехав в это захолустье, где жизнь будто погрузилась в спячку, где не было шума машин — лишь пение птиц по утрам, где большую часть года было холодно и шли либо холодные летние дожди, либо выпадали многосантиметровые слои снега, Дуайт ненадолго смог ощутить себя более-менее свободным. Вновь оказавшийся в своей тарелке, всё ещё незаметный, всё такой же маленький — но теперь хотя бы дышащий полной грудью. В конце концов, немного воздуха — вот всё, что ему на самом деле требовалось. Его месячный отпуск от офисной рутины медленно, но верно подходил к концу, а потому буквально за неделю до его окончания Фэйрфилд принял решение съездить и навестить родных. Ну, по крайней мере, так он себя успокаивал в глубине души — на деле он приехал лишь с желанием отдохнуть от видов города, побродить по родным местам, поностальгировать. Оттого большую часть дня Дуайт не бывал дома, возвращаясь лишь на обед — видеть в глазах родителей неудобство и желание вновь остаться в одиночестве давило на него. Он бродил то там, то тут, вспоминая разные моменты из детства: как он разбивал коленки в одном и том же месте, запинаясь о камень, что торчал из дороги; как запускал воздушного змея на заднем дворе, тихо и робко смеясь; как с соседскими мальчишками колесил на велосипеде вокруг города — и как постоянно отставал от них, в итоге возвращаясь домой уже к ночи, когда стемнело, замёрзший, заплаканный и совершенно один, брошенный ими же, но через неделю уже вновь пускающийся с ними же в тот же самый путь, а затем история вновь повторялась; как бегал по заросшему пустырю возле окраины леса, наблюдая за насекомыми, что копошились в траве. Ну и, конечно же, он вспоминал лес. Детям запрещалось посещать его, но мальчишки на то и были мальчишками, что игнорировали все эти запреты и всё равно лезли в лес, да поглубже. Несколько раз кто-то из них всё же терялся там, и у таких историй было всегда два исхода: первый, более оптимистичный — мальца находили охотники и лесники и возвращали домой. Второй, более грустный: юнца всё так же находили, но намного позже, когда жизнь уже покинула его маленькое тельце по разным причинам, начиная от холода и заканчивая смертью от лап диких зверей. Подобные случаи будоражили всё их поселение, и при втором варианте развития событий они ещё долго не решались вновь лезть в этот чёртов лес, но стоило истории поутихнуть, а убитым горем родителям смириться с потерей, как мелюзга вновь возвращалась в лесные дебри. И история вновь повторялась. Дуайт тоже терялся в лесу, но лишь потому, что опять отставал. Ну, или так он себя успокаивал: парень совершенно не удивился бы, если б узнал, что ребята завели его в лес специально с целью потерять там. К счастью для него, его нашли живым и даже целым — тогда он отделался лишь сильным испугом и расцарапанным о кусты ногами. Тогда он брёл по лесу и не был уверен в каждом своём шаге: он не знал, куда его выведет та или иная еле заметная тропа, озирался на каждый шорох, боясь, что это волки или медведи, постоянно вздрагивал, выходя на огромную паутину, растянутую меж деревьев и видя сидевшего в её середине жирного паука с мохнатыми лапами. Теперь же он уверенно шёл вперёд, заучив уже не раз пройденный маршрут. На самом деле… была ещё одна причина, по которой парень так хотел вернуться сюда. Дорога занимала почти весь день, если идти пешком, а потому Дуайт вышел из дома с утра пораньше, закинув на плечи походный рюкзак и прихватив с родительского стола немного сырников и воды. Снег приятно скрипел и хрустел под ногами, став неким подобием аккомпанемента для музыки, что тихонько играла в наушниках. Его всё равно не ждали, а потом Фэйрфилд шёл неторопливо, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть или сделать красивую фотографию лесных видов на память. Впереди знакомый силуэт дома замаячил лишь к вечеру, когда Солнце почти полностью зашло за линию горизонта, оставляя после себя лишь оранжевую полосу, что постепенно переходила в фиолетовый цвет, а затем — в тёмную синеву ночного неба. Где-то там, наверху, уже мигали первые звёзды, но парень не мог их разглядеть за плотной кроной многовековых деревьев. Наконец, он достиг места своего назначения. Дуайт зашёл на крыльцо и встал у двери, и уже было занёс руку, дабы постучаться, но тут в неуверенности остановился. Он не был уверен, будут ли рады ему — ведь он, как ни крути, а пришёл без приглашения. Нет, он, конечно, мог предупредить Джейка, но в таком случае пропал бы весь азарт сюрприза. Но только сейчас, стоя на пороге дома своего друга, в голову Дуайта стали закрадываться подозрения, что о приходе в гости на целых три дня всё же стоило предупредить. Они познакомились с Джейком ещё год назад, в его прошлый отпуск, что так же в жеребьёвке между коллегами выпал на зиму. В третий раз. Дуайт мог бы возразить, мог бы попытаться договориться с кем-нибудь о том, чтобы его отпустили в отдых на лето: как-никак, а иногда и ему хотелось понежиться под солнышком у реки, а не морозить в очередной раз задницу. Но, как и всегда, Дуайт смолчал, лишь неловко улыбаясь и желая хорошего отпуска коллегам, что улетали на те или иные курорты, а он сидел в душном офисе, наблюдая, как ртуть в комнатном термометре ползла вверх, постепенно достигая отметки в 30 градусов. Он вновь приехал к родителям всё с той же целью — просто погулять и пофотографировать живописную природу, что была не загажена отходами больших городов, не похоронена под камнем многоэтажек и огромных торговых центров, больше походивших на лабиринт. Так он и забрёл в лес, где в итоге заблудился, запутавшись, с какой стороны пришёл и потеряв собственные следы, что были занесены ветром и снегом. Он шёл вперёд, дрожа от холода и крича во всё горло, прося о помощи; спустя полтора часа таких похождений его голос охрип, а пальцы на руках и ногах отказывались толком гнуться. Сев под деревом, что никак не отличалось от остальных деревьев вокруг, он сжался в комок и позволил себе дать слабину, тихо всхлипывая и уже не надеясь на спасение. А потом появился он. Джейк сказал, что ему повезло: если бы парень не услышал его последние хриплые крики, то вряд ли бы вообще обнаружил, что в лесу кто-то есть, и тогда пришлось бы ждать сообщения из города о его пропаже; Дуайт тогда благодарил всех известных ему богов, что послали ему Парка, ведь он прекрасно понимал, что никто не заявил бы о его исчезновении ещё суток так двое. Парень привёл его к себе домой, приглашая остаться настолько, настолько Фэйрфилду самому хотелось; он ходил вокруг него, обеспокоенно заглядывая в глаза, и то и дело подливая ещё горячий воды в тазик под ногами; он заваривал ему горячий чай кружку за кружкой, чёрный и густой, такой горький на вкус, но при этом бодрящий и согревающий; а Дуайт, смотря на всё это, больше не мог ничего делать, кроме как безостановочно рыдать и рассыпаться в благодарностях. Он остался у Джейка на три дня — и это были лучшие три дня в его жизни: они учились колоть дрова, учились определять стороны света без компаса, рассматривали звёзды, сидя на крыльце; спустя два дня Джейк получил оповещение о пропаже Дуайта, и он ещё долго ругался в трубку с оператором за столь медленную реакцию, а после — ворчал до вечера, отчего парню пришлось ходить за ним весь день, смущаясь и прося не беспокоиться за него столь сильно; они вместе готовили ужин, и Дуайт тогда чуть не спалил Парку весь дом, но на его извинения темноволосый лишь добродушно смеялся, называя его дурашкой и продолжая обрабатывать пузырящийся ожог на запястье; после душа они сидели на кухне за кружкой чая, болтая до трёх часов ночи, либо же сидели у камина, укрывшись пледом и смотря фильмы и сериалы на его смартфоне, что он скачивал себе в дорогу; иногда Дуайт устраивался слишком близко, прижимался слишком сильно, но ответного сопротивления не встречал, даже напротив — ночь после такого лишь набирала обороты, становилась веселее и жарче. Фэйрфилд чуть покраснел, вспоминая события прошлого, но он не мог не отметить, что не без этого те три дня стали для него самыми лучшими и запоминающимися. Потом им пришла пора расстаться — отпуск подходил к концу, а ему ещё предстоял двухчасовой перелёт в совокупности с такой же по длине поездкой на автобусе. Ему не хотелось уезжать: хотелось позвонить в офис прямо сейчас и, послав всех и каждого, отправить электронное уведомление об увольнении; хотелось ненадолго вернуться к родителям чтобы забрать остатки своих вещей, плюнуть им в ноги и сказать, что для них он умер там, в лесу, ещё четыре дня назад; хотелось вернуться в этот прекрасный домик и, забыв о прошлой своей жизни, начать новую, и теперь каждый день утопать в чужих объятиях днём и ночью, прижиматься к чужой груди, вслушиваясь в стук сердца под выпирающими рёбрами; хотелось продолжать чувствовать себя, наконец, хоть кому-то нужным. Всё, на что ему хватило духу — это оставить Джейку свой смартфон с обещанием звонить с нового мобильника каждый день. Парк лишь улыбнулся на такой подарок краешками губ, опуская глаза. Они созванивались раз в неделю — ввиду проблем со связью достучаться до Джейка в глуши было не так-то просто. Поначалу их разговоры длились по два с лишним часа и, когда наставала пора класть трубку, они ещё долго препирались, кто это сделает первым; потом их разговоры становились всё короче, в них всё чаще появлялись неловкие паузы, в которых каждый из них не знал толком, что сказать; они стали созваниваться всё реже, дойдя до одного звонка в месяц, пока в конечном итоге не прекратили созваниваться вовсе. И вот теперь, спустя год он снова стоял на этом крыльце и вместо того, чтобы собрать яйца в кулак и постучать стоял на месте, словно вкопанный, и предавался воспоминаниям. Ему было страшно. Вдруг всё то, что он получил от Джейка, всё то его внимание и забота, вся та любовь были лишь проявлением сопереживания к заблудившемуся в лесу офисному работнику? Или, что ещё хуже, вдруг у Парка и не было никаких чувств к нему, и тот воспринимал его лишь как возможность перепихнуться, так, на пару раз и забыть? Дуайт не знал наверняка, но до последнего надеялся, что всё это он себе лишь надумал. Надеялся, что правда хоть кому-то в этой жизни нужен. Стоять уже становилось невыносимо: из-за отсутствия движения его тело начинало замерзать, холод проникал под лыжный костюм, будто огромный паук запускал в него лапы, намереваясь добраться до самого сердца. Прерывисто дыша и зажмурившись, Дуайт всё же собрался с духом и тихонько, нерешительно постучался. Дверь открыл Джейк и, слава Богу, он ни капли не изменился: всё те же растрёпанные волосы, полуприкрытые тёмные глаза и взгляд, полный усталости. На секунду на лице Парка читалось удивление, но потом всё вернулось в норму и, громко чихнув, он открыл дверь пошире, пропуская гостя внутрь: — Ой, дурашка, давно не виделись. Надеюсь, ты не заблудился опять? Дуайт нервно заулыбался, нерешительно проходя внутрь и разуваясь, а голос предательски дрожал: — П-привет, нет, что ты, я… В кухонном проёме Фэйрфилд заметил незнакомца: огромный парень в белой футболке, растрепавшимися светлыми волосами и пугающим шрамом на левом глазу; оба его глаза, целый, голубой, и слепой, серый, вцепились в него, изучая. От этого взгляда стало неловко, он пронзал будто насквозь, под ним Дуайт чувствовал себя голым и абсолютно беззащитным, но не это его пугало до усрачки, нет — его пугало то, что в этом взгляде читалась чистая агрессия, будто перед ним был не человек, а самый настоящий волк, ощетинившийся и злобно рычащий. Светловолосый подошёл чуть ближе, затем перевёл взгляд на Джейка, а потом обратно на него: теперь в его взгляде читалось собственничество, он, как пёс, будто предупреждающе рычал, всеми силами показывая, кому здесь принадлежит хозяин дома. Сердце Дуайта ухнуло куда-то вниз.