keep on playing

      Мидория Инко не пыталась скрывать, что абсолютно не разбиралась в музыке. Несмотря на это, в один вечер она решила отвести маленького Изуку на фортепианный концерт. Прочитала где-то, что это полезно для развития ребенка. На самом деле, ей нужна была отговорка, чтобы сходить самой.       Несведущим взглядом, она выбрала первое, что попалось на глаза, и совершенно случайно это оказался концерт первого пианиста страны. Совершенно случайно она успела ухватить дешевые билеты для себя и сына, пока их еще не разобрали.       Парадная одежда, бокалы с шампанским. Преподаватели из консерваторий, интеллигенты. Мидория Инко знала, что будет выделяться своим простым платьем в цветочек и маленьким любопытствующим Изуку за спиной.       Но она и подумать не могла, чем это обернется для пятилетнего Мидории. Инко заскучала уже через пять минут, начала ерзать в кресле и обернулась на сына, надеясь, что и его терпение лопнуло, и теперь они смогут пойти домой.       Но Изуку завороженными глазами уставился на сцену, а в его зрачках отражался свет софитов. Ноты как тысячи светлячков рассыпались по темному залу. Изуку будто бы слушал сказку из "Тысячи и одной ночи", и его сердце замирало и билось в такт с музыкой. Мальчик словно бы все понимал.       Крохотные пальчики неумело пародировали игру на перилах второго яруса.

***

       Изуку не мог найти другого настолько же яркого воспоминания из детства. Тот день, когда он сидит с матерью в зрительском зале, в первый раз придя на что-то, кроме детских спектаклей.       Ему пять лет, и он любит комиксы и супергероев, совсем как другие мальчишки в его возрасте. Ему не нравится носить рубашку с воротничком и то, что нельзя залезть на кресло с ногами, но Инко так на него смотрит, что, наверное, это очень важно, а Мидория не хочет ее расстраивать. Ему нравится мамина улыбка, довольное круглое лицо; поэтому пару часов он обещает себе сидеть тихо. Может быть, играть с фигуркой героя, которую впопыхах спрятал в кармане пиджачка.       Изуку слышит, как что-то вещает мужской голос. Что-то не очень для пятилетнего мальчика понятное и захватывающее, поэтому Мидория быстро отключается и, пользуясь темнотой в зале, достает фигурку героя и тихонько играется.       Герой в его детских пальчиках носит плащ, и Изуку хочется сделать так, чтобы он летал, но тогда мама все заметит. Поэтому просто водит им плавно влево и вправо, изображая движения.       Вдруг Инко кладет ему руку на коленку, и сердце мальчика холодеет, потому что, похоже, сейчас последует выговор. Но мать всего лишь слишком взволнована необычной атмосферой и хочет знать, что Изуку чувствует то же, что и она.       Поэтому он так же шустро, как достал, кладет героя обратно в карман, обещая продолжить его приключения позже. С видимым усилием переключает внимание на сцену. Изуку уже видел этот рояль в мультиках, по телевизору и в музыкальном классе, но в нем не было ничего особенного. А еще песни, которые на нем исполняла учительница музыки, всегда были нудными, что они с Каччаном за спинами остальных играли в камень-ножницы-бумага, и для видимости открывали рот, когда требовалось.       Очень странно думать, что столько людей собралось смотреть на громадный черный рояль и на то, как мужчина в черном фраке что-то бесконечно и нудно повторяет. Имена, названия, которые Мидории ни о чем не говорят. Он даже не может воспроизвести их в своей голове — иностранные и запутанные, прямо как у злодеев в комиксах.       Все-таки взрослые странные, думает мальчик. Если собираются в таком количестве посидеть в неудобной одежде и помолчать.       Потом грузный мужчина на сцене, скорее, напоминающий боксера или Супермена, кланяется, и Изуку думает, что, похоже, уже все закончилось.       На самом же деле, лишь начинается.       Сначала его оглушает грохот аплодисментов. Они раздаются со всех сторон, и стройным хором отдаются по стенам концертного зала-пещеры. Такие громкие и такие сильные, что мальчик зажимает уши от непривычки. Его мать тоже хлопает, шепчет на ухо, заставляет делать так же.       С трудом отнимая руки от гудящих ушей, Мидория выдавливает из себя пару вялых детских хлопков. Аплодисменты длятся почти минуту. Мужчина на сцене слепяще улыбается, и на секунду Изуку кажется, что смотрит прямо на него, поэтому прикладывает больше усилий в свои хлопки.       Свет уже погасили, оставив лишь прожектор на сцене. Это напоминает Изуку о кинотеатрах и детских спектаклях. Но ему все равно неуютно. Он оглядывает зрительские ряды, но не видит никого своего возраста. Вообще никого. Может, всего лишь пару голов, но нельзя сказать наверняка.       Потом мужчина присаживается на стул перед роялем, поправляет под собой фрак.       Мидория думает о том, что не видит хора или певца. Никто не будет петь? Они что…будут слушать музыку без слов?       Изуку думает о том, что грядущие пару часов доведут его до смерти. Каччан бы на его месте давно сбежал. Ему тоже хочется, но мать снова держит руку на коленке и сияющими глазами смотрит на сцену.       Он не может перестать глядеть на Инко, как на предательницу, раз она обрекла его на мучительную скуку. Мидория любит маму, и он привык ей доверять. Теперь же ей придется восстанавливать доверие новым выпуском комикса.       Первые ноты…       Или не придется.       До этого момента в воспоминаниях Изуку не было звука. Да, теперь, когда он пробегается по своей памяти, кажется, будто до того концерта он был глухим. Звук такой четкий, что он помнит его и сейчас, почти десять лет спустя, будто слышит вживую.       Девушка с волосами цвета льна. Клод Дебюсси.       Музыка, вызывающая сладкое томление в груди. Обжигающие душу ноты. Свет от образов, мельтешащих перед глазами.       Девушка с волосами цвета льна. Когда он впервые услышал эту мелодию, Мидория не знал названия. Но из настоящего точно мог сказать, что чувствовал его тогда всем нутром.       Супергерой лежал забытым в его кармане на протяжении всего концерта.       Искрящиеся зеленью глаза были прикованы к первому пианисту страны. Тот безмятежно плавал пальцами по клавишам, и все его тело тоже играло — движениями локтей, покачиваниями корпуса. Он будто дышал музыкой. Испускал ее каждой клеточкой тела.       И улыбался. Как же он красиво улыбался.       Не только Мидория, весь зал сидел, затаив дыхание. Будто ничего не осталось в мире, только музыка. Совсем не похожая на то, что Изуку слышал раньше. Раньше он слушал опенинги из аниме, записи по радио, но теперь… теперь…       В нем что-то откликнулось.       И больше не желало замолкать.

***

      — Эй, Деку, куда намылился? — Изуку услышал позади громоподобный голос друга. — У меня тренировка сегодня, ты что, забыл?       Деку обернулся к грозной светловолосой голове и неловко улыбнулся:        — Прости, Каччан, я хотел размять пальцы… — он в защитном рефлексе выставил вперед руки с нотной папкой, прикрываясь. — Экзамены только закончились, а летом я не смогу приходить в школу, когда захочется… так что…       Бакуго свирепо хмыкнул, ставя точку в пространных оправданиях:        — Ну и вали себе, ботан. Больно надо, — Катсуки бросил взгляд на папку в руках Мидории и еще раз фыркнул. Сунул руки в карманы и пошел в противоположном направлении. Спортивная сумка билась о его бедро и покачивалась в воздухе.        — Не волнуйся, в следующий раз я обязательно тебя поддержу, — Изуку бросил вдогонку и побежал вверх по лестнице к музыкальному классу, чтобы не слышать ворчливое: «Да на черта мне оно надо! Достал».       Его друг детства, Бакуго Катсуки, играл за школьную бейсбольную команду. Если бы не взрывной характер, давно бы вошел в олимпийскую сборную.        Достижения Бакуго были гордостью школы, и хотя парень этого не показывал, по нему больно бил отказ и постоянные уверения учителей и одноклассников, что в следующем году он уже будет выступать за страну и «всем покажет». Его выбешивала жалость. И еще больше выбешивала необходимость что-то в себе менять. Поэтому в те дни он был в кризисном состоянии. Изуку догадывался, что другу как никогда требуется поддержка, и делал все, чтобы ее обеспечить.       Однако тот день и правда был одним из последних в семестре, когда он мог бы спокойно посидеть в музыкальном классе. К счастью, Катсуки понимал, что Мидории это нужно.       Нужно зайти в запыленный кабинет, где на деревянные доски пола падают послеполуденные темно-желтые лучи. Бросить пестрый рюкзак на первый попавшийся стул. Прикрыть за собой дверь, вдохнуть поглубже. Посмотреть, как пыль медленно вьется в солнечном дыхании.       Оглянуть зеленым блеском глаз пустой класс, в конце которого сбитой кучей собрались нагроможденные друг на друга парты. Линялые постеры и объявления на стенах. Огромный листок с нотной азбукой.       Тут очень просторно. Можно даже танцевать, хотя Мидория никогда не пробовал. Все его усердные попытки двигаться под музыку еще в детстве были жестоко осмеяны Каччаном.       Медленно переметнуть глаза к фортепиано. Стертое обозначение малоизвестного производителя. Где-то лак сцарапан, может, даже немного прогнулась крышка. И все равно такое желанное. С кремового цвета клавишами, иногда не поддающимися легким прикосновениям. С едва не оторванной подставкой для нот. Чуть фальшивым, расстроенным звуком, который не смог исправить ни один настройщик. С прислоненным скрипящим стулом, высоту которого Изуку привычно подстраивает под себя.       О том, что он играет здесь, знают только Каччан и учительница музыки. Впрочем, она говорила, что после лета переезжает в Токио, и, возможно, ему придется заново выпрашивать разрешение играть после уроков.       Мидория любит поддевать крышку, нежно приподнимать ее. Доставать из пестрой папки ноты. Тертые, местами рваные. Потом нерешительно проводить пальцами по клавишам. Они кажутся мягкими и пластилиновыми. Только кажутся.       Играть какую-то легкую мелодию для разминки, лишь чтобы нагреть звуком комнату.       Никто его не услышит, и от этого только трепетнее игра. Только для него, пустой комнаты и лучей света.       Сегодня он хочет сыграть…       Он не может придумать что, поэтому он играет очень долго, исполняя все, что знает. Все равно его никто не остановит.       Чья теперь очередь? Шопен. Баллада номер один опус двадцать три, соль минор.       Протягивает первые шесть тактов.        Дверь класса шумно распахивается. Деку быстро вздыхает, словно его застали за чем-то преступным.        — Ты, блин, знаешь, сколько уже времени, задрот?       Это всего лишь Бакуго. Тренировка бейсбольного клуба уже закончилась. Он захлопывает за собой дверь. От его тела несет жаром и потом. Каччан приземляется на стул у окна и быстро зыркает на Мидорию.       — Че замер? Играй, — приказывает он недовольно.       Изуку продолжает. Каччан на удивление благодарный слушатель. Смотрит в окно и дышит вместе с нотами, хотя и притворяется равнодушным. Он иногда приходит в музыкальный класс после уроков только чтобы послушать игру Изуку. Пожалуй, Бакуго единственный слушатель, перед которым Мидория может играть так же расслабленно и осознанно, как в уединении.       Спокойствие в музыке сменяется пылким волнением. Мидория любит эту балладу. Его любимая.       Но…он начинает сбиваться и глохнуть на шестом листе. Становится слишком сложно перемещать пальцы, следить за нотами. Ему кажется, что выходит какофония. Класс почти заглох в сумерках. От нестройных звуков картина идеального мира мгновенно рушится. Какой теперь трепет? Раздражение от того, что чёрти что выходит из-под пальцев. Что-то уродливое и несуразное. Как и он сам.       Если бы не присутствие Бакуго, он бы яростно и отчаянно заколотил по клавишам от собственной беспомощности. Как бы он не любил это произведение, дальше шести листов ему уйти не удается. Снова и снова, сколько он не пытается.       Знай свое место.       Будто бы появляется грань, за которой ему больше не играть. За которой музыкальный класс больше не райский уголок, а сплошное мучение. И Мидория видит ее с точностью до дня.       Не чарующий звук, а визгливый набор нот. Не музыкант, а осквернитель барабанных перепонок.       Как только Изуку закрывает крышку и задергивает резинку на папке с нотными листами, Каччан подает голос:        — Уже выдохся? — спрашивает он, и трудно что-то сказать о его эмоциях. Бакуго устал и, возможно, снова думает о том, что ему делать с бейсболом и сборной. Ему своих проблем хватает.        — Да… сложный кусок, — оправдывается Изуку. Ему не хочется вести разговор об этом. — Уже так поздно?! — он изображает удивление. — Пойдем.       Бакуго не обманешь наигранным тоном, но тот быстро нагоняет светящего зеленой шевелюрой Изуку в полутемном коридоре. Пристраивается рядом. Сегодня он тише обычного.        — Мне нравится Шопен, — признается Бакуго.       — О, так ты даже запомнил имена? — с иронией произносит Мидория. — А ведь говорил, что на древних ботанов тебе с высокой крыши.        — Заткнись, Деку.       Изуку искренне смеется. На душе становится легче, и он очень благодарен за это. Но не за то, что Бакуго говорит дальше:        — Что-то надумал по поводу старшей школы? — очень неудачный вопрос, от которого Мидория мгновенно намеревается увильнуть. — Только не смей уходить от вопроса.       В этом весь Каччан. Сразу отрезает все пути к отступлению.       — М… — тянет Изуку.        — Ну?        — В обычную пойду… — говорит он только чтобы отделаться, но слова прилипают к нёбу. Мидории хочется выплюнуть их из себя вместе с тянущей пустотой груди. Последние летние каникулы средней школы. Они уже третьегодки. Почему-то Изуку не может представить себе следующую весну. Когда пытается, перед глазами всплывают неприятные воспоминания и собственные пальцы. Потом первый концерт в его жизни и музыка Дебюсси. Черный экран.       Есть что-то красивое в смерти, думает Изуку. Вот только не была бы она такой тихой… Он одергивает себя. Выдергивает из головы мысли.        Бакуго ничего не отвечает.        — А ты, Каччан? — внутренне Мидория радуется, что друг не пытается вскрыть ему душу.       — Хочу в школу со спортивным уклоном. Но знаешь, тренер сказал, что меня могут не взять из-за оценок, — он спрятал руку в светлых прядях. — Хотя какие там оценки — все из-за драк и учителей. Они говорят, что я буйный, — Изуку с трудом прячет смешок. — И никто не хочет брать ответственность. Легче было бы просто не ходить в школу, только на поле. Там все кричат: бей его, давай, но как только я выхожу…смотрят косо. Используют во мне только то, что им удобно… Я хочу стать профессиональным игроком. Не ради статуса или денег; ради того, чтобы быть собой, — парень отворачивается, смутившись от потока признаний.       Мидория не может вспомнить, когда Катсуки в последний раз был так же уязвимо откровенен. Вряд ли он смог бы то же самое сказать ребятам из команды, да и друзей у него почти нет. Только Изуку.        — Каччан, — шепчет он. — Это же замечательно, — в его голосе звучит такое неприкрытое восхищение, что друг краснеет.       — А ты думал, что я безмозглая мышца, а, Деку? Что хожу в клуб, чтоб клеить девчонок?       В голове Мидории проносится, что с первого года средней школы все девчонки Бакуго обходят за милю. Ради собственного бренного тела он решает это не озвучивать. Немного молчит, и они выходят из школы в уютной тишине.        — Я думаю, если у тебя такая цель, ты можешь сделать, что хочешь, Каччан. Ты всего себя отдаешь тренировкам, но может, уделить немного времени и другим вещам? — пробормотал он осторожно. — Я мог бы подтянуть тебя по учебе, а что насчет вспыльчивости… Просто вспоминай о том, к чему стремишься, когда чувствуешь, что теряешь контроль. У тебя… своеобразный характер, но, честно говоря, я не думаю, что это плохо.       — Заткнись, Деку, — Мидории не нужно смотреть на друга, чтобы понять, что тот смущен до предела. Он решает нанести решающий удар:        — Ну и ты ведь уже достиг чего только можно. Просто не сомневайся. Я верю в тебя, Каччан.       Всем сердцем верить в кого-то. Изуку знает, насколько это важно.       Ноздри Бакуго шумно вдыхают и выдыхают воздух, словно он в ярости. Но через пару секунд парень что-то вспоминает и оборачивается к Мидории:        — Кстати, когда я слышу твою игру или думаю о ней, мне становится спокойно. Будто я достигаю этого, как его там…        — …катарсиса? — подсказывает Изуку.        — Его самого. Я чувствую, что не могу больше злиться. Будто чувствую все вокруг себя. Понимаю других людей… — он пережидает. — Но не обольщайся, Деку, это не значит, что твоя музыка удивительная или что-то в этом роде.       — Я на это и не надеюсь, — признается парень. Бакуго ловит трагичные нотки в его голосе.        — Ты не пойдешь в какой-нибудь музыкальный колледж, а? Чтобы не играть так погано, — по привычке добавляет Катсуки.       — Это глупая идея. Ты что, глупый, Каччан? — Изуку надеется, что оскорбление отвлечет друга от темы.        — Ты же сам этого хочешь, придурок.        — Некоторые из нас хотят того, чего не могут достигнуть. В моем случае недостаточно просто играть на пианино, — его тянет вывернуть душу, но он слишком долго держал это в себе, поэтому буквально прикусывает язык до тех пор, пока не становится больно.       Прости, Каччан, я не могу рассказать тебе о том, что чувствую.        — Чего ты тогда хочешь? — на самом деле, Изуку не хотел больше ничего. Только снова и снова садиться за рояль. — Ты ведь только и делаешь, что пялишься в свою гребанную папку с нотами и слушаешь классику. Блин, да все ребята из класса шатаются по рок концертам, а ты по своим филармониям. Я не могу представить, чтобы ты делал что-то другое.       Я тоже.       — Тебе придется. У меня есть и другие интересы.        — Например?       Ну… Он все еще любил комиксы, но что из этого можно сделать? Хорош в работе по дому, но и это к чему? Неплохие, но не то чтобы выдающиеся оценки. Легче было просто признать, что он обыкновенный бесталанный школьник без перспектив на будущее. Он не Катсуки — ему не за что зацепиться.        — Прости, Каччан, но я не хочу говорить об этом, — не важно, что Бакуго обидится на его закрытость и типичное я-переживу-это-в-одиночестве-ведь-я-тупой-Деку, как друг любит повторять. — Все слишком запутанно, чтобы следовать за призраками. Я не знаю, что происходит в моей жизни или в чужих. Я не могу этого понять и пугаюсь. У кого-то есть все, а кто-то я. Если я попытаюсь во что-то верить, то потом снова разочаруюсь. Может, я просто недостаточно сильно хочу всего этого? — он неопределенно махнул рукой.       Бакуго тяжело вздохнул. Отчасти от сказанного, отчасти от собственного бессилия. Он схватил друга за плечо и грубо потащил вперед:        — Хватит с меня твоих пиздостраданий, Деку. Ты будешь следовать за своей мечтой, хочешь ты того или нет.       Но они оба знали, что если бы все было так просто, Мидория бы уже давно отказался от своих слов.       Правда в том, что он все еще верил в то, что сможет стать пианистом. Что это его предназначение и какой-нибудь поворот судьбы неизбежно выведет его на этот путь. Но до этих пор фортуна с холодным шлепком била его по лицу, раз за разом оставляя все больше шрамов.       Изуку посмотрел на изуродованные ладони.       Если уж мечте не суждено сбыться, хотя огонек надежды, слишком упорный, все не желал погасать и лишь прожигал его изнутри… Если у него нет шансов, то все, чего он хочет — всего лишь найти причину жить.

***

      После концерта Тошинори Яги Мидория не мог больше ни о чем думать. Он упросил маму найти записи с концертов, слушал классику, почти забросил комиксы к недовольству всех детсадовских друзей.       Наконец-то он уговорил мать записать его в музыкальную школу. Ему тогда было около шести.       Они купили поддержанное пианино, поставили его в комнате Изуку у дальней стены. Пришлось, правда, еще раскошелиться на звуконепроницаемые стены и потолок — все ради соседей. Как только у него появилось пианино, Изуку играл без конца. В первый день почти двадцать четыре часа кряду он молотил по клавишам, совершенно не думая о том, что разрозненные звуки отказываются складываться в что-либо, что бы не резало слух.       Его родителям пришлось отвести ребенка в музыкалку. Никто не сомневался, что ближайшие пару лет, а может, всю свою жизнь Мидория Изуку отдаст инструменту.       Даже учителя с благоговейным страхом и восхищением следили за удивительным энтузиазмом мальчика. К восьми годам он по первым нотам угадывал львиную долю произведений классики и с поразительной точностью воспроизводил названия. Будто бы был тем гениальным ребенком, которого могли бы показать на национальном телевидении.       В музыкалке подтвердили, что у мальчика абсолютный слух.       Но больше всего ему хотелось играть. Он хотел от гамм перескочить сразу к Дебюсси, но учителя добро посмеивались и говорили, что «всему свое время».       Девятилетие запомнилось ему Моцартом и Глинкой. А еще аварией.       Когда учителя говорили, что «всему свое время», они, а уж Изуку тем более, не знали, что этому времени скоро придет конец.       Повзрослевший Изуку с досадой думал, что так бывает только в паршивых фильмах. Все идет хорошо, замечательно, а потом вдруг…       Они всей семьей ехали с отдыха в горах. Изуку слушал что-то из Тошинори Яги в своих наушниках, за машиной плавали горящие цветом осенние листья и…       …и дальше он не помнит.       Отец погиб в этой аварии почти мгновенно. Мать отделалась мелкими ранениями, и это преследовало ее до сих пор. Ей казалось, что она недостаточно пострадала от этой аварии.       У его матери остались шрамы в душе, у Изуку — на пальцах.       Осколки воткнулись в кожу. Врачи признались, что даже подумывали ампутировать обе кисти. Но он отделался всего лишь множеством швов и широкими шрамами. Пару месяцев едва мог двигать пальцами. Он чувствовал, что они потеряли ловкость. Иногда даже не отвечали на сигналы мозга и начинали трястись.       Врачи сказали, что удалили все осколки, но Изуку казалось, что стеклянные частички продолжали жить в его руках, потому что иногда движения отдавались острой болью, почти нестерпимой, словно осколки раздирали его изнутри.       Когда он смог вернуться в музыкальную школу, на него смотрели с жалостью и сожалением.       «Какой талант… и все…» — говорили они. Думали, что неслышно. Изуку тоже притворялся, что эти слова не висели над его детской душой.       Он тяжело переживал смерть отца. И было бы гораздо легче, если бы он смог забыться в музыке.       Но он не мог.       Пальцы потеряли пластичность, а его душа потеряла что-то еще.        — Боюсь, мальчику будет сложно у нас играть, — сказал директор музыкальной школы. — Если у него есть талант и рвение, может, конечно, он вернется к тому, откуда начал, но… Я хочу быть честным, — мужчина понизил голос. — Он никогда не будет играть на профессиональном уровне.       Видимо, врачи все-таки соврали. Один осколок остался в теле, и он вонзился прямо в сердце.        — Никаких концертов, конкурсов и всего такого, — продолжил директор. — Я могу предложить вам только облегченную программу. Так, чтобы можно было играть на пианино, как хобби. Мы переведем его в начальный класс. Придется снова все проходить, но это все же лучше, чем забросить.       Инко увидела, что ее сын с трудом сдерживает слезы, поэтому поспешила взять его под руку, пробормотать под нос, что подумает, и вышла из кабинета.       Директор смотрел им вслед с искренней болью. Но это был не первый раз, когда ему приходилось такое говорить. Несчастья случаются направо и налево. Может, такова судьба? Из мальчика мог выйти неплохой… но тут его мысли отвлеклись на звонок, и директор забыл о Мидории на долгие годы.        — Прости меня, Изуку, — Инко склонилась над сыном и покрывала поцелуями его маленькие ладошки. — Прости меня.       Ты ни в чем не виновата, мама.       Он так хотел, чтобы она сказала что-то другое. Что неважно, какие у него пальцы — все можно восстановить. Но она повторяла раз за разом в тот вечер слова извинения, а следующие пару лет «прости» звучало почти в каждом ее взгляде.       В музыкальную школу он так и не вернулся.

***

      Летние каникулы прошли в тени деревьев у спортивного поля, где тренировался Каччан. Фруктовая газировка, цикады, мороженое. Смех. Книги, немного учебы. Самокопание и слишком много ленивых дней.       Мидория сдружился с другими ребятами из команды Бакуго, пусть сам и не играл. Он даже не заметил, как стал частью их компании. Так часто сидел на трибунах, что они привыкли к его кудрявой макушке.       Правда, общего у них было весьма мало — начиная с комплекции и заканчивая интересами. Изуку знал правила бейсбола, ведущих спортсменов — не без постоянных просветительских лекций Каччана, — но все-таки спорт не был его страстью. И все же он как-то вписался. Даже в дни без тренировок ходил с Бакуго, Киришимой и Каминари в кафешки и тому подобное. С ними было спокойно.       А потом настал первый день нового семестра, и душа Мидории ушла куда-то в пятки. Их заставят заполнять бланки по профориентации. Придется выпрашивать у нового учителя музыки разрешение пользоваться роялем в музыкальном классе. Сидеть на бесполезных уроках, которые не лезут в голову. Снова и снова заниматься бесполезными делами. Бесполезной жизнью.       Лучше уж пустота, чем бесцельное движение.        — Чего такой хмурый, Мидория? — Киришима сидел через парту. Он увидел, как Изуку мрачно бормочет что-то себе в колени. — Уроки уже закончились.       Мидория натянул улыбку и пробормотал:       — Мне надо еще кое-куда зайти.       — Куда?        — Да так, спросить кое-что у учителя.       — Боишься? — понимающе кивнул Киришима. — Эй, Бакуго, может, ты проводишь Мидорию? Мне сегодня на подработку.       Подработка. Это серьезно. Не то чтобы Киришима с виду казался повесой, но… Мысль заставила Мидорию снова задуматься о том, что, по сути, никакой вклад он в общество не приносит. У него вообще есть будущее?        — С какого черта? — возмутился Катсуки. — Делать мне нечего.       И через пару минут, как только собрался, сказал:        — Ты идешь, придурок веснушчатый?        — Может, все-таки не стоит? — Мидория бормотал себе под нос, пока они шли. — Не так уж мне это и надо. Такое бесполезное занятие. А ты-то зачем, Каччан? Я и сам справлюсь.       — Ага, конечно. Струсишь и сбежишь. — Катсуки сверкнул глазами. — Только попробуй. Придешь и спросишь, на остальное мне плевать. Если понадобится, мы это разрешение выбьем, — Бакуго показательно стукнул кулаками.       Мидория поспешно замахал перед собой руками:        — Э-э… Каччан, не надо так, ты чего? — и начал тараторить что-то про исключение, арест за драку и прочую белиберду.       В учительской им сказали, что новый преподаватель музыки в кабинете. Изуку остановился перед знакомой дверью. Тишина.       Он постучал, Бакуго тихо стоял рядом.       Свист открывающейся двери.       Первым делом Изуку привычно бросил взгляд на фортепиано. Такое же блестящее в уже осеннем оранжевом свете. А на «его» стуле сидит мужчина, держа руки на коленях. Сидит, будто собирается играть, но не решается.       Мидория медленно поднимает взгляд на его лицо и слышит музыку.       Девушка с волосами цвета льна. Клод Дебюсси.       За школьным фортепиано сидит когда-то первый пианист страны, Тошинори Яги.       Осколки души золотятся в вечернем свете.