keep on playing

      Изуку закрывает, нет, захлопывает дверь перед собой так, что шум отдается по всему коридору.       — Какого хрена, Деку?       Мидория отскакивает от двери, обхватывает руками голову.        — А-а-а, — только и может выдать он. Его рот открывается сам собой и издает нечленораздельные звуки, а в голове крутится тысяча мыслей.        Только что... о боги, это гребанный Тошинори, Мидория не может ошибиться, он видел его тысячи раз на записях, на обложках дисков, в своих снах - боги, буквально везде.       Или все же привиделось? Изуку просто устал, у него тяжелая неделя - тяжелая жизнь - и он наконец начал сходить с ума от отчаяния.        — Быстро объяснил все, Деку, — Каччан нависает над ним, но Каччан не так страшен, как торнадо в собственной голове.        — Там...там, - Изуку сглатывает. Он не знает, как объяснить Каччану, кто такой Тошинори Яги. Это как когда Бакуго втолковывал ему что-то про "Юта Джаз". Только вайса вёрса.        — Чего? — раздраженно переспрашивает Бакуго.       Мидория не успевает ответить, как дверь класса открывает хмурое лицо пианиста.       Изуку осматривает его с завидной дотошностью, но в нем нет ничего, что он помнил и что представлял - ни ослепительной улыбки, ни наполняющего воздух присутствия. Будто бы обычный человек. В слишком большом костюме, развязанном галстуке и с заплывшими глазами. И еще он раздражен.        — Вы что-то хотели? — спрашивает он, и глаза скользят по едва дышащему Мидории. Тот пытается что-то лепетать, но звук едва выходит из гортани.       Катсуки оказывается быстрее:       — Этот парень хотел спросить разрешение играть после уроков, — он указывает за спину мужчине. — На этой штуке.       Можно было просто сказать "фортепианно".       Новоиспеченный учитель прочищает горло.        — Почему бы молодому человеку самому об этом не спросить? — он пытливо смотрит на Изуку и на секунду в глазах полыхает знакомый огонь.        — Я… — все еще лепечет Мидория.       Бакуго не понимает, с какого хера Изуку так неадекватно себя ведет. Он бросает, что друг разберется сам и уходит.        — Что ж, тогда пройдем, молодой человек… Может быть, договоримся, — в голосе Тошинори звучит неодобрение, но, похоже, он дружелюбно настроен.       Мидория внутренне готов закричать, но лишь сглатывает:        — Меня зовут Мидория Изуку.       Мужчина кивает, и на трясущихся ногах Изуку заходит в кабинет. Все как всегда. И в то же время нет. Теперь Мидория может смотреть только на фигуру прямо перед ним. Из-за спины пианиста его ослепляет солнце.       Он все еще не может поверить, что что-то подобное может происходить на самом деле. Уши разрываются от воспоминаний — записей кумира, которые он прослушал до дыр с самого детства. Картинки с видео-концертов, фотографии…       Каким-то поворотом судьбы этот человек оказался прямо перед ним.       Взгляд сразу же опускается на руки, расслабленно прислоненные к бокам. На длинные и гибкие пальцы, наверняка ошеломляюще сильные и быстрые. Изуку видел сам. Точнее, не сам, а через камеру или сценический бинокль. Он был всего на пяти концертах, но те вечера были самыми памятными в его жизни.       Если это не проблема с пальцами, почему же он перестал играть?        — Честно говоря, я не ожидал, что так скоро возникнет подобная ситуация, — Тошинори отвлекает его от мыслей и возвращает в реальность. Он смотрит сквозь Изуку, но говорит, обращаясь к парню, — Я никогда раньше не работал учителем музыки, но слышал, что иногда ученики пользуются классом, чтобы музицировать самостоятельно. Твоя прошлая учительница тебе это разрешала, юный Мидория?        Боги, как Изуку нравится такое обращение. Оно звучит так…        — Д-да, — у него получается ответить почти без запинки.       Снова этот испытующий пронизывающий взгляд.       — На самом деле, наверное, мне стоит прежде спросить у директора. В конце концов, я не знаю школьных порядков, — голос звучит задумчиво, а не строго. И вдруг становится человеческим, — Нет-нет, — Тошинори машет руками совсем как Мидория пару минут назад. — Не думай, что я не профессионал, можешь быть уверен, я хорошо буду преподавать музыку.       Конечно же, он это знает. Это, мать вашу, Тошинори Яги. Когда-то… нет, все еще первый пианист страны.       Мидория чувствует, что сейчас же должен все прояснить.        — Кхм, сенсей, — выдыхает он. — Я знаю. В смысле, я знаю, кто вы.       Тошинори сначала смотрит на него с непониманием, а потом смятенное выражение проясняется. Теперь учитель понимает странную реакцию Мидории, но глядит на него с некоторым… страхом.       Видимо, он все же не хотел, чтобы его узнали. Изуку жалеет, что не придержал язык.        — Знаешь? — притихшим голосом переспрашивает Тошинори. Они оба молчат и не знают, что сказать. — Я могу дать тебе автограф? — в вопросительной форме это предложение звучит смешно, но Мидории не до смеха. Он взволнован до чертиков и едва осознает происходящее.        — Да-да, конечно, — парень суетливо роется в кричаще желтом портфеле, и мужчина с легкой руки расписывается на обратной стороне нотного листа. Это ему привычно. — Большое спасибо! — Изуку тут же кланяется.        — Баллада Шопена, — значит, он заметил. — Неплохой выбор. Можешь сыграть?        — Эм… Я…Я… не очень хорошо играю, — смущенно признается Мидория и краснеет. Да он в принципе никогда не сможет играть так, чтобы не краснеть перед самым обалденным пианистом на чертовом свете. Ему стыдно за то, что он вообще когда-либо садился за рояль.        — Ясно. Ну, тогда я спрошу у директора, сможешь тренироваться и дальше, — учитель уходит. — Желаю тебе удачи.       Он уходит? Просто так уходит?       Мидория следит за его спиной, все еще освещенной солнцем. Его последний шанс.       Такой талант и…        — Постойте, — Изуку не знает, что ему дальше сказать. — Вообще-то… я бы хотел стать настоящим пианистом. Как вы.       — Юноша, я не занимаюсь репетиторством, — отрезает Тошинори. Смотрит с разочарованием и холодом. — И я не собираюсь обучать кого-то игре. Я знаю, многие мечтают, что с неба свалится известный пианист, увидит в тебе искру и возведет тебя на вершины музыкального Олимпа, но я устал, молодой человек. Реальность сурова. Тут уж я тебе не помощник.       Да. Он ожидал такого ответа. Не то чтобы на секунду в душе загорелась искра, что все будет как в каком-то дурацком фильме.       — Тогда, — голос предательски дрожит. Свет из детства гаснет, как прячутся за горизонтом закатные лучи. Как символично. — Скажите, могу ли я стать профессионалом с такими руками? — он выставляет вперед ладони так, чтобы было видно шрамы.       Изуку всего лишь хочет наконец убедиться. Если он услышит это от самого Тошинори…       Мужчина впервые замечает изуродованные рубцами руки. Не сдерживает тяжелого вздоха. Он отлично понимает, что это значит для пианиста.        — Нет, — его голос смягчается, но Тошинори все еще непреклонен. — Прости, юный Мидория, но я боюсь, это невозможно. Ты все еще можешь играть… Для себя. Но сцена… Забудь о ней.       Все, как он и ожидал. За Тошинори Яги, когда-то первым пианистом страны, кумиром Изуку, тем, кто открыл ему дверь в мир музыки, закрывается — какая ирония — та самая злополучная дверь.       Мидория остается наедине с фортепиано, и ему впервые не хочется играть.       Да, он должен был понять.       Еще тогда. Сколько раз провидение пыталось сказать ему об этом. Голосом врачей, голосом учителей в музыкальной школе. Голосом матери: «Прости меня, Изуку».       Все было ясно с самого начала. Просто до него никак не могли докричаться. Нужен был этот последний удар от этого самого человека.       От человека, который стал его героем. Наполнил его жизнь звуком и смыслом.       Прости, юный Мидория…       Изуку чувствует, как внутри, на уровне живота, что-то обрывается. Он сгибается от резкой боли и плачет в пустой комнате, пока не заканчиваются слезы.

***

      Поначалу Тошинори Яги не мог найти себе места. За его уходом из мира музыки не было скандальной причины. Он не ломал пальцы, не оглох, просто отыграл свое. Он потерял звук. Играл и будто бы долбил по клавишам, не чувствуя в себе ничего, кроме угасающего света.       Даже самый великий талант истощается. Это была простая истина, и Тошинори принял ее с завидным смирением.       Всего лишь оборвал все контакты с внешним миром на пару лет и впал в клиническую депрессию.       Друг его вытащил. Отправил к терапевту, самолично проверял состояние. Потом нашел работенку в школе. Тошинори не горел энтузиазмом, но ему все равно больше нечем было заняться.       Он не хотел играть.       В тот момент, когда его застали Бакуго и Изуку, бывший пианист сидел и в который раз думал о годах своей славы, но больше о чувстве, которое охватывало каждый раз при игре, когда зрители восторженно затихали. Тошинори сам знал, что играет волшебно и неповторимо.       И когда это чувство вдруг исчезло и износилось, казалось, будто пропала связующая нить между ним и фортепиано.       Он сидел перед клавишами, и его будто отделяла от них пропасть.       Тошинори Яги уже сдался.       Искра в его игре затухала медленно, а это было хуже всего. Ощущать разочарованные взгляды, чьи-то подбадривания. Снова и снова играть, думая, что это временно.       А в один день после многих недель попыток обнаружить, что все, конец. Понять, что он больше никогда не сможет играть так, как раньше. Осталась только безупречная техника, но что от нее толку?        — Ты можешь обучать следующее поколение, — предложил друг. — Серьезно, устройся в консерваторию. Можешь замахнуться на самую топовую, почему нет?       Правда в том, что Тошинори Яги тошнило от одной мысли об этом. Выдающиеся мастера этого мира все до единого обречены испивать до конца свою славу и талант, а потом воспитывать следующих. И по кругу. Что-то было в этом цикле неизбежное и пугающее. Ему не хотелось быть одним из них.       И уж тем более работать в элитной консерватории. Он прекрасно знал, что там за общество.       Детишки, с младых лет воспитанные издавать звук. Не знающие жизни, едва ее понимающие. Идеальное, безупречное исполнение. Но это всего лишь исполнение. Ничего нового.       Ни в одном из них не было души. Ее просто неоткуда было взять.       Я хочу играть просто потому что это единственное, что я умею.       Тошинори давно опротивел этот подход.       Мидория Изуку не производил впечатление таких же заучек, но Тошинори все равно отказывался быть учителем и уходить на второй план. Лучше уж быть гордым изгнанником, чем пойти по проторенному пути, думал он.       Бедный мальчишка. Сразу же лишиться всей надежды на будущее.       Он точно сдастся, совсем как сам Тошинори.       Тем ему лучше. Да, Тошинори поступил правильно. Пусть мальчишка узнает сразу, чем будет мучиться ложными мечтаниями.       На следующий день он вел урок у класса Мидории. Тошинори облегченно вздохнул, когда понял, что Изуку никому не разболтал, что их нынешний учитель когда-то был звездой музыкального мира.       Тошинори рассчитывал на то, что молодежь провинциального городка едва ли будет знать о нем. Даже в столице многие забыли о его существовании. И все же этот пацан…       Но, видимо, он решил промолчать. Отлично.       Учитель музыки не мог не заметить, что Мидория Изуку отчаянно избегает его взгляда. Конечно, ведь Тошинори окончательно разрушил его мечту. Чего и следовало ожидать.       А тот паренек, кажется, его друг, со светлыми торчащими волосами, злобно поглядывает на пианиста, но в остальном ведет себя смирно.       Боги, второй день работы, а он уже впутался в какую-то историю.       После урока он незаметно для остальных подходит к Изуку и коротко говорит ему, что директор дал добро и Мидория может пользоваться кабинетом, когда пожелает, если будет потом возвращать ключи.       Все равно он больше не придет, думает Тошинори. Этот пацан больше не будет играть.       Может, займется чем-нибудь по-настоящему полезным.       Так будет лучше. Гораздо лучше.       Раз и навсегда сдаться.

***

      Бывший пианист до вечера возится с впервые в жизни свалившейся на голову бумажной волокитой и идет в учительскую с парой гроссбухов и кучей папок, когда слышит прерывистую игру и застывает на месте.       Какая приятная мелодия, сразу проносится в голове.       Та… Та-та. Та. Та-та та. Та… та-та… — он внутренне вторит голосу нот.       Быстро относит бумаги в учительскую и чуть ли не бежит к музыкальному классу.       Мидория Изуку сидит на своем привычном месте. Рюкзак прислонен к ножке рояля. Сам он поглаживает клавиши, складывая их в мелодию.       Тошинори слышит отчаяние в том, как парень переставляет пальцы и переходит с такта на такт. Будто Изуку пытается дышать, но снова и снова задыхается.       Пианист уже где-то слышал эту мелодию. Наконец-то всплывает название.       Vaenga.       Когда Тошинори смотрит на растрепанного мальчишку и слушает трепетную, неловкую игру, его пронзает странное чувство. Радость от того, что он ошибался. Такая удивительная, пронзающая радость, что поселяется в груди и опьяняет до корней волос.       Пианист входит в кабинет и бесшумно присаживается. Как слушатель.       Мидория заканчивает, замечает его и едва не подскакивает. Машет руками и что-то говорит невпопад.       Очаровательная реакция. Тошинори уже почти отвык быть чьим-то вдохновителем.        — Ты там, я помню, играл балладу Шопена, — вспоминает учитель. — Как продвигается?       Изуку опять теряется, но через пару секунд достает ноты, выстраивает перед собой стройным рядом так, что они заполняют почти все пространство перед глазами парня.       Опускает пальцы.       Хороший звук. Не идеальный. Но что-то в нем есть. Надо работать, много работать. У него явно нет простейшего музыкального образования.       Тошинори думает, что Шопену бы понравилось, что Мидория Изуку сейчас играет это его произведение. Не потому что играет блестяще или захватывающе, а потому что оно ему подходит. Шопен нравится многим. Но не всем исполнителям он подходит.       Для него нужна история и характер.       Мидория Изуку с виду мягкий и застенчивый. Податливый и неприспособленный к жизни. Тогда почему он вернулся в этот кабинет и играет так, будто забыл о присутствии Тошинори? Почему он начинает улыбаться и тонуть в звуке?       Изуку опять сбивается на шестом листе. Возвращается на землю и поспешно, краснея, извиняется перед Тошинори.        — Кхм, — мужчина прокашливается. — Юный Мидория, тут такое дело.       Мальчишка смотрит на него с искренним любопытством. У него ярко сверкают глаза. Зеленые. Хороший цвет.        — Я понимаю, что ты можешь отказаться после всего, что я тебе наговорил, но… Я тут подумал… Ты не против, если я немного тебя поучу?       Прежде чем Мидория заливается слезами счастья и оглушительно громко снова и снова соглашается и благодарит его, Тошинори повторяет, что мальчишке не стоит ни на что рассчитывать. Он просто хочет помочь и ему нечем заняться. Так и говорит.       Это не ловушка, не цикл. Как ни странно, соглашаясь курировать зеленоглазого мальца он не чувствует тупика, который ожидал. Теперь он наставник. Уходит за кулисы.       В конце концов, он в любой момент может передумать, а пока что…       Тошинори переставляет стул поближе к Изуку, выуживает из груды нотных листков шестой лист, убирает остальные.        — Теперь давай разберемся с этим.       И Мидория Изуку наконец продвигается вперед.       Дальше, дальше и дальше.