Рэдстар

      Юнги просыпается с первым лучом солнца, что бьет через маленький плоский перламутровый камень закрепленный на самой верхушке шатра. Зевая и жмуря маленькие глазки садится на перине, сбрасывая с острых коленок тёплый шерстяной плед. Ночи нынче холодные. Почёсывая чуть отросшими ноготками бедро, покрытое белёсым мягким пушком волос, Юнги судорожно пытается включить голову. Сон все не проходит. Неаккуратно дергает рукой и царапает острым ноготком нежную кожу, шипя от боли. Боль немного приводит юношу в чувства и разум светлеет. На голову в один момент обрушивается осознание: сегодня с в а д ь б а! Руки начинают отчего-то трястись, а уши безумно гореть. Сердце бьётся словно воробушек в клетке и Юнги на негнущихся ногах доходит до стола в центре шатра. Крепко хватается пальцами за узорчатый графин и опрокидывает в себя, жадно глотая прохладную воду. Потом, недолго думая, выплёскивает остатки себе на лицо и сильно-сильно трет щёки руками. Сегодня с в а д ь б а. Его свадьба! Сегодня его повяжет альфа, истинный! Сегодня он станет мужем. Юнги вцепляется в краешек стола и дышит громко-громко. Надо успокоиться. — Проснулся, жених? Юнги испуганно обернулся. На входе в шатер стоял сонный и безумно счастливый Чонгук. Из-за спины его выглянул второй омега с растрепанными ярко-рыжими волосами.  — Ты чего пугаешься то?

***

Теплая парующая вода приятно расслабляла мышцы и успокаивала разум. Друзья рядом разряжали атмосферу и поддерживали, излучая радость всем своим видом. Чимин ласково расчесывал волосы омеги костяным гребнем, а Чонгук поливал плечи маленьким черпачком. Юнги прикрыл глаза. — Я тебе так завидую, Юнги-я! Чонгук согласно закивал, зачерпывая новую порцию воды.  — Ты сегодня станешь мужем… Чимин мечтательно вздохнул. Чонгук осторожно поставил черпак на пол рядом с корытом и сложил руки на юнгиевой коленке. Омега открыл глаза.  — Я так нервничаю. Чимин отложил гребень и ласково поцеловал юношу в макушку. —Успокойся, не переживай. Юнги задрал голову, чтобы посмотреть старшему в глаза. Чимин поцеловал его в лоб.  — Он твой истинный, а значит всё правильно, всё хорошо. Не о чем волноваться. Чонгук снова закивал. — Мне папа, специально для тебя, кое-что передал… Чонгук отнял руки от худой коленки и полез в карман своих широких шёлковых шальвар. — Папа сказал, что это поможет тебе расслабиться. В руке брюнета блеснула на солнышке маленькая бутылочка. Чимин добродушно хмыкнул, он ожидал чего-то такого от Сокджина. Юнги любопытно протянул руку к бутыльку с пробковой крышечкой. Чонгук нетерпеливо заерзал.  — Давай-давай-давай, открывай скорее! Юнги уцепился за пробку и легонько потянул. В нос ударил сильный запах апельсина. Омега закашлялся и отвернулся от бутылька. Чимин тихо рассмеялся и мягко повернул руку младшего вниз. Масло закапало в воду.  — А теперь закрывай. По шатру поплыл мягкий запах солнечного цитруса. Чонгук прикрыл в наслаждении глаза. Из душистой воды вылезать не хотелось, но корыто постепенно остывало, поэтому Чимин, снова чмокнув омегу в пушистый затылок, подтолкнул Юнги в плечи. Чонгук подскочил и подал юноше руки. Старший расправил большое полотенце, принимая хрупкое тело в объятия. — Я мог бы и сам обтереться. — Только не сегодня, жених. Сегодня ты должен поберечь свои силы.  — Я чувствую себя беспомощным.  — Перестань и расслабься, глупый омега. Получай удовольствие, когда тебе еще сын старейшины будет пятки вытирать? — А альфа тоже сегодня отдыхает? Чонгук прыснул:  — Ага, конечно! Папа его с самого утра выгнал рубить костры с остальными альфами! Чимин рассмеялся, заметив вмиг расстроившегося омегу.  — Почему я должен отдыхать, а он работать? Мы ведь оба… Ну… — Оба что? — хитро щурясь тянет Чимин.  — Ну ведь мы… Ему ведь тоже будет тяжело… Чонгук начинает тихонько хихикать. Чимин не унимается.  — С чего это ему будет тяжело? Юнги покрывается румянцем, кажется, с головы до ног. Чимин, чтобы не смущать младшего еще больше, начинает усиленно тереть полотенцем его волосы и спокойно начинает:  — Альфа может и после охоты, и после боя прийти и сделать все дела. А вот омега, абсолютно здоровый и совершенно не уставший, после узла может вырубиться. Чонгук с пунцовыми щеками сидел, обнимая свой черпачок, и завороженно слушал. Юнги, высвобождаясь из проворных рук и высовывая нос из полотенца, посмотрел на старшего совершенно испуганно. — Как это? Вырубиться? Я что, сознание потеряю? Вырублюсь? Как это?! Чимин щёлкнул омегу по носу.  — Чего кричишь-то? Ты в зеркало себя видел? Кожа да кости. Ты вот, точно вырубишься. Омега побледнел.  — Это для всех тяжело. Но…  — Что «но»? — хлюпнув носом тихо спросил Юнги. Чимин, накрыв хрупкие плечи полотенцем, нагнулся к розовому ушку.  — Это высшая степень наслаждения, малыш. Юнги снова распахнул глаза, а к щекам прилила новая волна крови. Чимин рассмеялся.

***

      Чонгук, согнувшись в три погибели, ковырялся в своем холщовом узелке, что-то бормоча себе под нос и звеня баночками.  — Этим руки, — На ковер перед периной опустилась первая стеклянка. — вот этим ноги, — Вторая. — а вот этим тело. — Последняя. — Я надеюсь, что я ничего не перепутал. Чонгук сел на колени перед мягким пуфом, на котором умостился Юнги. Чимин снова стоял у жениха за спиной, развязывая маленький шелковый мешочек с белыми полосками хлопковой ткани. У Юнги сердце не на месте. Целый день сегодня его будут готовить к ночи. К свадьбе. К вязке. К первому разу с его альфой. Альфой, что пахнет густой смолой и деревом. Его запах с запахом Юнги — лёгким, полупрозрачным, хвойным — идеально переплетается. Чонгук дрожащими руками открывает первую баночку и берет бледную ногу Юнги, зачерпывая густую душистую мазь пальцами. Чимин выделяет первую прядку волос.  — Чонгуки, ты помнишь песню? Чонгук несколько раз кивает.Чимин улыбается удовлетворенно и тихо-тихо, совсем шёпотом говорит. — Плачь, омега, так громко, как можешь, чтобы слёзы твои смыли с тебя всю боль и унесли с собой в холодную землю, чтобы рыдания твои долетели до самой Голубой звезды и до самой Красной звезды, дабы свет их очистил душу твою и разум, плачь, чтобы вся влага болючая испарилась и только слезы счастья с тобой остались. Юнги задрожал. Чонгук неуверенно сделал первый мазок по ступне. Чимин подложил под прядь первую белую ленточку и, посмотрев в карие круглые глазки Чонгука, мягко кивнул. Омеги запели.

-Тихо-тихо, чуть дыша Ждёт омега жениха. Ждёт судьбы своей намёк, Кто бы сердце уберёг? Чистый взором, головой, Чистый сердцем и душой, Ждет он альфу своего, Ждет его лишь одного.

По розовым щекам Юнги отчего-то текут слезы. Сердце колотится как бешенное и по телу мурашки бегают от высоких голосов друзей. Чонгук старательно втирает душистую массу в нежную кожу, потом очищает руки от остатков старой тряпочкой и открывает новую склянку. Чимин аккуратно оборачивает каштановые прядки вокруг белых полосок, закручивая в гульки и завязывая. Омеги продолжают петь. Юнги начинает рыдать. Сокджин, сидя прямо на траве перед входом в шатер и обнимая завернутый в одеяло котелок с рагу, смотрит в небо и слушает голоса сына и друга. Юнги рыдает в голос, по щекам Сокджина катятся слёзы. Много лет назад и ему пели эту песню. Много лет назад он также громко плакал. Мимо проходящие омеги улыбаются, а альфы кланяются шатру, в котором так рыдает жених. Истинного же держут от шатра подальше, чтобы не слышал омежьих стенаний и не переживал по чём зря. Чонгук открывает третью банку, зачерпывая пальцами густую смесь, пышущую ромашкой. Мажет по голым ключицам, опускается к плоской груди, не смея поднять взгляд на уже опухшее лицо ревущего друга, иначе плюнет на все и полезет обнимать, успокаивать, и песню свою продолжает. Последние размашистые мазки, последние белые ленты в волосах, последние долгие-долгие строчки омежьей песни. Друзья замолкают. И только громкие всхлипы режут звенящую тишину шатра. Сопли, слюни, слезы — всё смешалось на худеньком раскрасневшемся лице жениха. Сокджин, понимая, что ритуал закончен, утирает свои щёки рукавом хлопковой туники и встает с травы. Расправляет плечи, прочищает горло и с гордо поднятой головой входит в шатёр наперевес с котелком. — Хватит реветь, чудо-юдо, всё что надо — уже выплакал, давай успокаивайся. Юнги поднимает взгляд на взрослого омегу и улыбается, все еще сотрясаясь в остаточных рыданиях. Чонгук, убирая баночки обратно в свой мешок, заслышав голос родителя, жалобно тянет:  — Пап, это так тяжело! Я думал, что не смогу закончить и начну его успокаивать! Я даже чуть сам не расплакался! Мальчишка встает с колен и подбегает к папе, перенимая тёплый кулёк из одеяла. Сокджин благодарно кивает и обращает взгляд на Чимина, что украдкой вытирает глаза маленьким платочком. — Юнги-я, ты такой забавный сейчас. Омега и правда выглядел смешно. Весь обмазанный травами, с множеством маленьких шишечек из волос и тряпочек на голове, лишь в тонкой повязке до середины бедра, с распухшим и мокрым лицом, но с абсолютно счастливыми глазами. Чимин, взяв себя в руки, выворачивает свой платок и начинает утирать красные щёки жениха, выцеловывая потом все лицо. Юнги довольно жмурится от ощущения пухлых губ на своей коже и совсем успокаивается, приводя в порядок дыхание. — Я немного замерз сидя здесь голышом. Сокджин хмуро оглядывает нагого омегу.  — Сначала нужно поесть, потом мы смоем с тебя все, и тогда закутаем потеплее, чтобы отдыхал. Потерпи еще немножко. Чимин, обходя сзади, обнимает жениха за шею, стараясь не касаться мази. — Кушанье тёплое, смотри как Сокджин завернул всё, сейчас поешь и согреешься сразу. Юнги благодарно кивает и жмется затылком к омежьей груди. Начинается следующий ритуал. Теперь уже Сокджин садится перед омегой на колени. Помешивая ароматное рагу в тарелке старший произносит речь.  — Двенадцать ложек из моих рук за каждые двенадцать лун. Я, как папа истинного этого омеги, клянусь перед Старыми и Новыми Богами, перед Голубой и Красной звёздами, перед Холодными и Тёплыми ветрами, до конца жизни своей, любить его, как папу своего, уважать его, как отца своего, заботиться о нём, как о сыне своём. И покуда сердце моё бьётся… —Сокджин подносит парующую ложку к губам Юнги. Омега открывает рот. —… Да будет так. Тарелка стремительно пустеет, омеги, сидящие по бокам от жениха вслух считают ложки — месяца, что пропадают во рту. Сокджин собирает по тарелке остатки в последнюю, двенадцатую ложку. Юнги дожевывает вкусное мясо, уже достаточно согретый изнутри, покаЧимин принимает в руки пустую тарелку. Сокджин встает с колен, берет в ладони лицо его теперь названного сына и нежно целует в лоб, в глаза, в щеки. На ухо шепчет тихонько:  — Здравствуй, сынок. Юнги снова плакать начинает.  — Здравствуй, папа. Рядом хнычет Чонгук. У Юнги сердце разрывается. Настоящий папа его умер от тяжелой болезни еще десять лет назад. Отец тоже оставил его через три года. Его с охоты принесли израненного, изодранного, покусанного. Он истёк кровью прямо на сыновьих руках. До последнего вздоха старый альфа упрашивал еще совсем зелёного шестнадцатилетнего сына старейшины, Чимина, не оставлять Юнги одного, не бросать. Чимин поклялся. И отца, и мать омеге заменил. Старейшина только советы давал, но в дела не вмешивался. Говорил: —Твоя клятва.Ты и выполняй. И Чимин скрепя сердце, все что знал — ребёнку передавал, учил его и учился сам, хотя всего на пять лет старше. Холодными ночами и быстрыми ветрами согревал омегу в своих объятиях, хотя сам мёрз и боялся до ужаса, сам хотел к папе да отцу под бока забиться и греться в родном тепле. А теперь Чимин сидит подле него с пустой тарелкой и жует щёки, пытаясь из последних сил не заплакать. И не получается, совсем не получается держаться. Четыре омеги снова плачут в шатре жениха.